Часть 8

Воздух над барханами дрожал, создавая рябь, словно невидимые волны бежали по раскаленной поверхности. Солнце, висящее в зените, казалось беспощадным глазом бездонного неба, выжигающим каждый клочок жизни. И в эту пылающую безмолвную бездну, точно черное пятно на золотом холсте, упало тело. Оно покатилось по склону невысокой дюны, оставляя за собой короткий глубокий след, прежде чем замереть у её основания. Катя резко распахнула глаза, но нещадный удар света заставил её тут же зажмуриться. Веки, словно обожженные, отказывались открываться, и каждая попытка сопровождалась резкой болью. Гостья из будущего лежала, ощущая, как горячий песок царапает обнаженную кожу лица и забивается в ноздри, оставляя во рту привкус пыли и горечи. Горло саднило, будто она надышалась едкого дыма. На ней была та самая черная мантия, в которой проводился ритуал. Плотная тяжелая ткань моментально нагревалась от палящих лучей, превращаясь в ловушку, которая лишь усиливала жар. Под мантией виднелось современное платье и кожаные ботинки на полиуретановой подошве — здесь они выглядели совершенно инородно, словно выброшенное на берег морское чудовище. Девушка перевернулась набок, пытаясь укрыться от прямого солнца, но тень от дюны была слишком короткой и почти не давала спасения. На лбу выступили крупные капли пота, которые тут же испарялись в раскаленном воздухе, оставляя на коже жгучий соляной налет. Эта невидимая корка стягивала лицо, словно высохшая маска из пергамента; каждое движение мимики, каждая попытка нахмуриться отзывалась мелким, колючим зудом. Рука сама потянулась к боку, нащупывая знакомые очертания сумки — её единственной связи с миром, оставшимся в другой реальности. Опираясь на локти, пленница пустыни медленно, с усилием села. Песок скрипел на зубах, словно мелкое битое стекло. Голова гудела, в висках пульсировала кровь. Девушка заставила себя оглядеться. Куда ни брось взгляд — везде простиралась пустыня. Бескрайняя, безжизненная, величественная. Высокие дюны, точно гигантские обожженные волны, накатывали одна на другую, их острые гребни чертили по небу тонкие линии. Песок был не просто сыпучим — он жил своей жизнью: перетекал, пересыпался, шепча, как невидимые духи. Зыбучая горячая пыль поднималась с каждым порывом ветра, обволакивая всё вокруг и проникая в каждую щель. Небо над головой висело куполом раскаленной бронзы — ни единого облачка, ни намека на тень. Воздух дрожал над поверхностью, создавая миражи: призрачные озера и тенистые оазисы, которые тут же растворялись, дразня истощенный разум современницы. Она была совершенно одна. Ни звука, ни движения, кроме шороха песка и невидимых волн жары. Паника, острая и леденящая, начала подниматься откуда-то из глубины её существа. «И где ты, король Иерусалима? Почему я одна в этой пустыне? И какой сейчас вообще год?» Кое-как Катя поднялась на ноги, едва не рухнув обратно. Мир вокруг качнулся. Перед глазами плыли черные точки, но она заставила себя смотреть вперед, приставив ладонь козырьком к лицу, чтобы не ослепнуть от яростного солнца. Ничего не изменилось. Песок. Везде. Куда ни глянь — одни дюны и смутные силуэты на горизонте, похожие на неровные края обгорелого пергамента. Никаких ориентиров. Странница слышала, что можно вычислять путь по солнцу, но не знала как; про мох здесь не стоило и мечтать, оставался только ветер. Облизнув пыльный палец, она сплюнула песок. Жажда впилась в горло с новой силой, дико захотелось прополоскать рот, но влажная кожа уловила легкое дуновение. Решив, что ветер может дуть со стороны моря или гор, где теплится цивилизация, девушка упрямо пошла ему навстречу. Подошвы ботинок, созданных для ровного асфальта, бессильно тонули в зыбкой массе. Каждый подъем ноги стоил колоссальных усилий; мышцы горели, а сердце колотилось в самом горле, как загнанный зверь. Тяжелая черная мантия казалась проклятием. Ткань жадно впитывала лучи, превращаясь в раскаленную броню, но Катя не смела её сбросить. Она понимала: под этим беспощадным зенитом обнаженная кожа сгорит до волдырей за считанные минуты. Психолог поправила узкую сумку — внутри мерно позвякивали флаконы, драгоценные лекарства для короля. Остановившись на гребне высокой дюны, девушка попыталась унять дрожь в коленях. Ветер швырнул в лицо пригоршню песка, и она поплотнее прикрылась краем ткани. Катя невольно провела ладонью по щеке, и под пальцами ощутилась неприятная шероховатость — песок, смешанный с кристаллами соли. Кожа под этим слоем была воспаленной и горячей на ощупь. Любое прикосновение ткани, даже мягкой мантии, теперь казалось наждачной бумагой, которая медленно и методично стирала верхний слой эпидермиса. Раздражение на шее и сгибах локтей переросло в тупую, ноющую боль, которая пульсировала в такт участившемуся сердцебиению. Жара больше не была просто погодой — она стала агрессивной средой, которая высасывала из неё жизнь, превращая пот в белый яд, разъедающий трещинки на губах. Катя чувствовала нарастающую тесноту в собственном теле: кожа, стянутая солью, словно уменьшилась на размер, превращаясь в сухой, ломкий панцирь. «Сейчас плюс сорок пять, не меньше... А ночью будет минус. Без костра я просто замерзну в этих самых песках, которые сейчас варят меня заживо. Температурные качели пустыни добьют меня, если жажда не сделает это раньше.» За очередным, особенно высоким барханом воздух внезапно стал тяжелым и липким. Он обволакивал, пропитывая всё вокруг запахом, который невозможно было спутать ни с чем. Девушка замерла, её желудок болезненно сжался. На песке лежали останки верблюда. Животное пало недавно: иссохшая кожа еще обтягивала ребра, но живот был грубо вспорот. Оттуда, как из разверзшейся бездны, вываливались потемневшие скользкие внутренности. «Отчего это могло произойти? Упал на острый камень? Нет, рана слишком ровная. Скорее всего, это дело рук человека. Караванщики вспороли брюхо павшему животному, чтобы достать воду из желудка. Жестоко, но логично для этого века.» В этом мире выживание было вопросом прагматизма, а не морали. Над трупом стоял низкий, вибрирующий гул. Тысячи жирных сине-зеленых мух облепили гниющий массив плоти; они копошились в глазницах и забивались в открытую пасть, соревнуясь с белесыми червями, лениво извивающимися в жиже распада. Из-под ребра, где кожа уже отделилась от кости, выскользнула песчаная гадюка, потревоженная тенью незваной гостьи, и мгновенно скрылась в зловонных складках. Катя отшатнулась. Стало невыносимо. Она рухнула на колени, и её вырвало сухой желчью прямо на раскаленный песок, мгновенно впитавший в себя эту мерзость. Вытерев рот краем пыльной мантии, девушка заставила себя подняться. Каждый мускул протестовал, тело казалось чужим и неповоротливым. Пот градом катился по лицу, смешиваясь с песком в грязные разводы. Чтобы сделать хотя бы шаг, ей приходилось буквально вырывать ноги из горячего плена дюны, тратя на это последние крохи сил. Вдруг в мареве впереди промелькнули четкие, почти черные очертания. Это не был мираж — линии оставались резкими и неподвижными. Надежда, похожая на электрический разряд, заставила сердце забиться чаще. Пленница песков бросилась вперед, к подножию бархана, буквально скатываясь по склону и зарываясь руками в песок, чтобы затормозить падение. Внизу, в ложбине между дюнами, лежала перевернутая телега — немой памятник чьей-то трагедии. Вокруг были разбросаны обрывки ткани и пустые деревянные ведра, из которых когда-то поили скот. Судя по сломанным осям и распотрошенным тюкам, это были остатки разграбленного каравана, брошенные на растерзание пустыне. Катя, словно одержимая, бросилась к обломкам. Она яростно выкидывала прогнившие тряпки и щепу, надеясь найти хоть каплю влаги. Но кувшины, попадавшиеся под руку, были сухими и гулкими, как черепа. В бессилии она опустилась в узкую полоску тени от телеги — не больше метра в ширину — и уставилась в песок, тяжело хватая ртом воздух. Нужно было что-то делать, иначе этот песок станет её могилой. Взгляд зацепился за странный предмет, торчащий из земли в паре шагов. Потемневшее дерево или обгоревшая глина? Девушка кинулась к нему и начала судорожно, ломая ногти, разгребать песок. Спустя несколько мгновений показались бока кувшина. По нему уже змеились тонкие трещины, а дно казалось пугающе неустойчивым. Катя замерла, понимая: одно неловкое движение погубит её последний шанс. Она стала рыть неспешно, осторожно обходя сосуд пальцами, стараясь освободить его из плотного плена. Но глина не выдержала. Раздался негромкий сухой хруст — и дно просто отошло. Половина драгоценной влаги мгновенно впиталась в грунт, оставив лишь темное пятно, исчезающее на глазах. — Нет! — вырвался из горла приглушенный вскрик. Она, не раздумывая, подхватила осколок дна, в котором еще плескались остатки жидкости. Припала к нему пересохшими, потрескавшимися губами, жадно вбирая каждую каплю. Вода была мутной и теплой, она пахла залежалой сыростью и старой кожей, но сейчас для современницы это был нектар богов. Вода не принесла облегчения. Напротив, она лишь раздразнила измученное тело: во рту остался мерзкий привкус ила, а жажда, отступив на миг, вернулась с удвоенной силой. Идти сейчас — значило сгореть заживо. Катя забилась в едва дышащую тень под телегой, подтянув колени к подбородку. Ветер ударил в борт повозки, подняв облако колючей пыли, и психолог поспешно накинула капюшон мантии, превращаясь в бесформенный черный сверток среди обломков. «Если бы король был здесь, он бы нашел какие-нибудь умные слова. Например, сказал бы, что Бог не оставляет идущих...» Когда солнце, превратившись в багровое око, начало тонуть за гребнями дюн, девушка поднялась. Сумерки принесли прохладу, которая слишком быстро переросла в пронизывающий холод. Теперь пустыня казалась сине-черной, пугающей. Градус падал стремительно. Зубы выбивали дробь, а пальцы онемели. Мантия, казавшаяся днем проклятием, теперь была её единственным щитом. Она пошла на автопилоте, боясь остановиться хотя бы на минуту. Внезапный вой шакала заставил странницу замереть. В слабом свете звезд пустыня казалась населенной призраками. Идти? Бежать? Стоять? Катя никогда не была в подобных условиях. Сердце колотилось в ребра, но она сделала аккуратный шаг вперед, надеясь остаться незамеченной в своем темном одеянии.

***

Ближе к рассвету силы иссякли. Ноги подкосились, и гостья из будущего буквально рухнула на острый край булыжника, торчащего из песка, как обломок зуба доисторического монстра. Она обхватила голову руками, чувствуя, как по щекам катятся редкие сухие слезы. — Это какая-то злая шутка… — прохрипела она в пустоту. — Я вылечила короля, чтобы просто сдохнуть здесь? Солнце, не зная жалости, снова начало свой подъем. Девушка сидела на камне, глядя, как оживает этот беспощадный мир. «Нужно успокоиться. Соберись.» Пленница заставила себя встать. Уверенность таяла, пока взгляд не зацепился за нечто странное на краю горизонта. Далеко-далеко, сквозь дрожащее марево, проступал выступ. Крупный, угловатый, неестественный для плавных линий пустыни. — Мираж… — прошептала она, зажмурившись. — Я схожу с ума. Она открыла глаза. Выступ не исчез. Напротив, он рос, обретая форму. Это были стены. Массивные, сложенные из охристого камня, они возвышались над песками, как неприступный утес. Катя уже видела крошечные точки на парапетах — блики на доспехах стражи. Пленница подошла почти вплотную к полудню. Воздух раскалился так, что камни стен, казалось, могли обжечь на расстоянии. Изнуренная девушка задрала голову, глядя на древнюю кладку Иерусалима и не веря, что дошла. — Стой на месте! Кто идет?! — голос стражника ударил сверху, как гром, заставив её вздрогнуть. Катя замерла. Голова кружилась так сильно, что стены города поплыли, превращаясь в единое желтое марево. Перед глазами застыли только тяжелые кованые ворота, казавшиеся входом в иной мир. — Представься! — рявкнул голос сверху. «Звуковые галлюцинации?» Она сделала еще один неуверенный шаг, ноги казались ватными. — Стой, я сказал! Стража! Из боковой двери, скрытой в густой тени башни, вышли трое. Тяжелые кольчуги глухо позвякивали, выцветшие котты с крестами казались серыми от дорожной пыли, а стальные шлемы полностью скрывали лица. Катя прищурилась, пытаясь разглядеть их, но черты расплывались в слепящем свете, превращая воинов в стальных призраков. — Кто ты? Бродяга? — один из воинов грубо толкнул её в плечо подтоком копья. — Куда путь держишь? Катя пошатнулась, едва не упав. Сил на ответ не было, в горле застрял сухой колючий ком. — Девушка? — удивленно выдохнул второй, когда капюшон черной мантии наконец сполз, обнажая спутанные волосы и изможденное лицо. В этот момент реальность окончательно померкла. Сознание, державшееся на чистом упрямстве, сдалось. Она почувствовала, как колени подгибаются, и рухнула прямо на раскаленные камни у подножия великого Иерусалима.

***

Рассвет над Иерусалимом окрасил зубчатые стены дворца в нежно-розовый цвет, но в покоях короля всё ещё царил прохладный полумрак. Балдуин проснулся не от привычной изнуряющей боли, как это было последние годы, а от непривычного, почти пугающего ощущения силы в собственном теле. Слуги бесшумно сновали у королевского ложа, передавая друг другу тяжелые серебряные тазы. Раньше омовение было мучительной процедурой очистки гниющих ран, от которой в комнате стоял тяжелый запах болезни. Теперь же вода пахла лишь чистотой и легким ароматом горьких трав. Элоиза, молодая служанка, стояла чуть поодаль, держа на руках расшитое полотно. Когда монарх поднялся, она подошла ближе, и её руки заметно дрожали — она впервые видела государя таким: выпрямленным, с кожей, по которой больше не ползли пятна тлена. Балдуин взял у неё ткань и уверенными движениями промокнул лицо. Девушка быстро опустила взгляд, пораженная тем, насколько живым и властным казался его профиль в утренних лучах. В нем больше не было обреченности. Завтрак накрыли в малом зале. Король сидел в полном одиночестве — суровая традиция, рождённая годами немощи и нежеланием являть свою слабость двору. Перед ним на серебряном блюде лежали фрукты, пресные лепёшки и чаша с густой кашей, сдобренной мёдом. Балдуин начинал привыкать к этим утренним трапезам, на которых так мягко, но настойчиво настаивала Катя, видя в них залог его сил. Однако сейчас, глядя на еду, почти не имевшую вкуса и лишь отзывавшуюся на языке пресной водой, он не чувствовал ни малейшего желания есть. Для человека, годами усмирявшего плоть строгим постом до самой полуденной службы, каждый такой приём пищи всё ещё казался странным, почти греховным новшеством. Он медленно поднёс ложку к губам, прожевал и тут же отложил её в сторону. Еда была безжизненной. Ей отчаянно не хватало тех странных, вызывающе ярких вкусов, которыми его баловала девушка в своём мире. Там даже обычный чай казался ему чудом химии и природы, а здесь... здесь всё словно было присыпано серой пылью веков. Правитель снова вспомнил её — растрёпанную, с глазами, полными неиссякаемой жизни. Где она сейчас? Под этими же сводами, дышит тем же остывающим камнем, но бесконечно далёкая в своём предназначении. Балдуин отодвинул блюдо, понимая, что вкус этой каши никогда не сравнится с тем миром, который она принесла с собой в его оледеневшую душу. Тяжелая дверь скрипнула. Вошел Тиберий. Маршал выглядел усталым, на его доспехах еще лежала утренняя роса. — Государь, — он коротко поклонился. — Мои люди проверили северный и восточный тракты. Пока результатов нет. Мы распустили слух, что ищем женщину, которая везет тайные дары для короны.  Король молча кивнул. Сердце сжалось от дурного предчувствия, но лицо под маской осталось бесстрастным. Он уже не был тем мальчиком, который надеялся на милость Небес. Теперь он был правителем, знающим «спойлеры» к собственной судьбе. Он помнил те видения, где Лузиньян и Рено де Шатильон втаптывали его королевство в кровь. — Тиберий, — голос Иерусалимского правителя прозвучал сухо и властно. — Где сейчас Рено де Шатильон? Маршал слегка удивился резкой смене темы. — В темнице, Государь. Его набеги на караваны едва не стоили нам мира. — Хорошо. Не выпускайте его. И самое главное — следите за Ги де Лузиньяном. Зорко, но не провоцируя. Если эти двое объединятся — Иерусалим падет. Тиберий внимательно посмотрел на короля. В глазах Балдуина он увидел не просто волю, а холодное, почти сверхъестественное знание того, что должно произойти. — Будет исполнено.

***

Стражники не знали жалости. Для них пленница была лишь очередным мешком с костями, который нужно доставить по назначению. Грубые руки в вонючих кожаных перчатках вцепились в локти Кати, и её поволокли по узким, пыльным улицам Иерусалима. Её голова бессильно моталась, а сумка, накрепко привязанная к талии, тяжело билась о бедро. Ботинки из будущего, которые в этом веке стоил бы состояние, теперь беспомощно волочились по щербатому булыжнику, высекая тихий, чужеродный звук. Её притащили в казематы Башни Давида — место, куда не проникал солнечный свет, и где само время казалось застывшим в каплях воды на стенах. Разница между дворцовой и городской темницей была пропастью между чистилищем и адом. Здесь каменные стены никогда не просыхали от сырости, а воздух был настолько густым от вони нечистот, что непривычный человек мог потерять сознание. Девушку швырнули на склизкий пол. Металлическая решетка захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. В коридоре, под коптящим факелом, стоял колченогий дубовый стол. Ганс, старший из воинов, бесцеремонно срезавший сумку с талии современницы, вытряхнул её содержимое прямо на грязное дерево. Вещи из XXI века посыпались с сухим стуком. Пластиковые блистеры с таблетками сверкнули, как чешуя неведомой глубоководной рыбы. Стражники отпрянули, синхронно перекрестившись. — Что это за дьявольские камни? — прошептал один, опасливо ковыряя пальцем упаковку аспирина. — Смотри, внутри белые кругляши. Ровные, как кости мертвецов. Ганс, оказавшийся смелее, схватил металлический тюбик с мазью. — Пахнет травами... — он принюхался, — и спиртом. Чистым спиртом! Так несет в лавках алхимиков в Акре. Он выдавил немного мази на палец. Белая, идеально гладкая субстанция выглядела слишком совершенной для этого грубого мира. — А от этого веет серой, — добавил напарник, открывая флакон с антисептиком. Химический запах ударил в ноздри. — Чуешь? Холодная смерть. — Она точно шпионка, — Ганс сощурился, глядя на лежащую в темноте девушку. — Хотела эту отраву подсыпать королю в кубок. Обычная баба такое не носит. Ведьма из земель Саладина. Отравит и глазом не моргнет. Ладно, сложи всё обратно. Они небрежно запихали «артефакты» назад в сумку. Страх требовал заглушения. Ганс выставил на стол кувшин с кислым вином и кожаный мешочек с фишками для алькерка. — Надо бы во дворец весть подать. Сказано же было — о всякой странной душе доносить маршалу. — Буркнул первый стражник, выставляя фигуры на расчерченную доску. — Сейчас, что ль? — второй лениво зевнул. — Ноги после караула гудят. Давай так: выпьем да сыграем партию-другую. Кто в дураках останется, тот и потащит свои кости в Верхний город к Тиберию. Они погрузились в игру, выкрикивая ругательства и споря из-за каждого хода. Шум голосов и стук костяшек глухо отдавались под сводами. Психолог пришла в себя не от звука, а от невыносимого, удушающего зловония. Это был запах гниющего мяса, застоялой мочи и сырой плесени, который, казалось, имел свой собственный вкус — липкий и сладковато-металлический. Резкий спазм скрутил её внутренности. Тело содрогнулось в мучительном позыве, но желудок был пуст. Если бы в нем оставалась хоть кроха пищи, её бы непременно вырвало прямо здесь, на собственные колени. Вместо этого из горла вырвался лишь сухой болезненный звук, а во рту осталась жгучая горечь желчи. Она судорожно ловила ртом воздух, но каждый новый вдох лишь глубже загонял в легкие эту трупную вонь подземелья. Под собой она чувствовала не солому, а ледяной камень, покрытый слоем липкой слизи. Где-то в углу раздался шорох и тонкий писк крыс, привлеченных запахом крови и пота. — Помогите... — хрипнула она, но из горла вырвался лишь жалкий треск. Язык стал тяжелым, как кусок подошвы. Жажда была единственным законом. Катя, пошатываясь, поползла к стене, нащупывая руками холодный мох. Там, в углу, по камню сочилась тонкая струйка воды. «Умереть от обезвоживания сейчас или от инфекции через день. Выбор очевиден.» Она припала лицом к шершавой кладке, исступленно вылизывая влагу, не обращая внимания на вкус известки и многовековой пыли. Каждый глоток этой грязной соленой жижи казался спасением. Девушка закрывала нос, чтобы не чувствовать запах, и продолжала пить. — Ты жульничал! — внезапный крик за решеткой заставил девушку вздрогнуть. Ганс с грохотом отодвинул скамью. — Псом клянусь, ты переставил фишку! — Меньше пей — лучше будешь видеть, — ухмыльнулся напарник. — Ты продул, Ганс. Марш во дворец, пока совсем не стемнело. Ворча проклятия, стражник поправил кольчугу и направился к выходу. Услышав, что шаги удаляются, пленница из последних сил подползла к решетке и ударила кулаком по холодным прутьям. Звон отозвался острой болью в её висках. Второй караульный недовольно обернулся. — Сиди тихо, пока крысы не доели! Катя прижалась лбом к железу. Мысли путались. Нужно было сказать что-то веское. — Мне нужно... во дворец! — выдохнула она, и голос её, сорванный, прозвучал отчаянно. Стражник зашелся лающим хохотом. — Во дворец? Ты себя в луже видела, милая? Кому ты там нужна, оборванка? Королю ноги мыть? Тебе на плаху только дорога. Казнят на рассвете, вот и весь твой «дворец». Тем временем Ганс, проклиная напарника, кислый виноград и весь Иерусалим, плелся по ночным улицам. Холодный воздух немного протрезвил его, но походка всё равно оставалась нетвердой. На одном из поворотов, где факелы горели ярче, а дома были богаче, ему навстречу вышла высокая фигура в дорогом плаще. Это был Ги де Лузиньян. Он возвращался от Сибиллы, и его мысли были заняты интригами, пока взгляд не упал на пошатывающегося солдата. — Стой, — голос Лузиньяна прозвучал как удар бича. Стражник мгновенно узнал лорда и вытянулся по струнке, едва не потеряв равновесие. — Ваша милость... Лузиньян подошел вплотную. Его ноздри брезгливо дрогнули. — Ты что, пил на посту? — лорд сузил глаза, и в них блеснул опасный огонек. — Да я... просто... шел к маршалу, — Ганс икнул, не успев прикрыть рот, и выдохнул облако густого перегара прямо в лицо аристократа. — Простите, милорд... Шел сообщить о ведьме. Со странными снадобьями. Лузиньян, собиравшийся уже ударить наглеца, мгновенно подобрался, как хищник перед прыжком. — Женщина со снадобьями? Где она? — В городской темнице, милорд. В Цитадели, в самом низу... — Пошли, — скомандовал Ги, впиваясь пальцами в плечо солдата и разворачивая его обратно. — Но... велено к маршалу Тиберию... — пробормотал Ганс. — Я сам ему сообщу, — отрезал Лузиньян. — Ты ведь не хочешь, чтобы маршал видел тебя в таком виде? Он отправит тебя на конюшни до конца твоих дней. Идем.

***

Лузиньян медленно прошел в сырой подвал темницы. Его сапоги из мягкой кожи бесшумно ступали по грязи. Он сразу заметил сумку. — Это её? — голос лорда был тихим, но в нем слышалась сталь. Стражник, оставшийся в карауле, вскочил, опрокинув стул. — Да, милорд! Вещи ведьминские... пахнут дурно, звенят странно. Лузиньян подошел к столу. Он заглянул в сумку и увидел то, что стражники приняли за колдовство, но его острый ум мгновенно понял — это нечто за гранью его понимания. Редкое. Мощное. Артефакты, которыми можно купить королевство или уничтожить врага. Он обернулся к решетке, за которой в темноте копошилась пленница, в отчаянии слизывая воду со стены. — Открывай, — приказал он. — Но, милорд... она же ведьма... — Я сказал — открывай! Лузиньян не собирался вести её во дворец. Ему нужно было место, где крики тонут в пьяном хохоте, а истина выбивается вместе с духом. — Вставай, — он рывком вытянул Катю из камеры. Его хватка была подобна железным тискам. Пальцы впились в предплечье девушки так сильно, что Катя вскрикнула — под кожей наверняка уже начали расцветать темные пятна. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Ноги едва держали её, но Лузиньян тащил пленницу за собой, словно строптивую кобылу. Они вышли из Цитадели и нырнули в лабиринт трущоб. Это был самый низший круг Иерусалима, его гноящаяся язва. Здесь улицы сужались так, что небо казалось лишь тонкой полоской между кривыми крышами. Под ногами хлюпало месиво из грязи, гниющих овощей и человеческих выделений.  — Заходи, — Лузиньян грубо толкнул её в плечо, указывая на покосившийся дом. Дверь висела на одной петле, а изнутри доносился тяжелый, смрадный гул. Психолог неуверенно замерла перед порогом, но новый толчок в спину заставил её буквально ввалиться внутрь. Это был бордель — место, где человеческая жизнь стоила дешевле кувшина разбавленного вина. Внутри царил удушливый полумрак. Пахло кислым вином, застарелым потом и дешевыми благовониями, которыми женщины пытались скрыть запах немытых тел. Полуголые девицы с выцветшими глазами расхаживали между длинными столами. В самом темном углу, подальше от визжащего сброда, сидели двое рыцарей. Их присутствие здесь казалось извращенным: на спинках грубых скамей висели котты с выцветшими крестами, а на столе, рядом с мисками с сомнительным варевом, лежали обнаженные мечи. Они не развлекались. Эти воины — из тех, кто давно забыл об обетах и чести, — были верными псами Лузиньяна, готовыми выполнить любую грязную работу вдали от глаз маршала Тиберия. Один из них медленно поднял взгляд от кубка, когда Ги протащил девушку мимо. Его глаза были холодными и пустыми; для него Катя была лишь очередным приказом, который нужно будет исполнить, если господин кивнет в сторону плахи. Грязные мужчины, сидевшие за соседними столами, хохотали, скаля гнилые зубы, и бесстыдно хватали женщин за бедра. В углу, прямо на куче засаленной соломы, сидела старуха, чьи ноги были покрыты сочащимися язвами; она отрешенно чесала их, не поднимая головы. — Прямо иди, — прошипел над уходом голос похитителя. Он затолкнул её в крошечную каморку в глубине дома. Здесь пахло еще хуже — застарелой похотью и безысходным страданием. Единственным источником света была оплывшая свеча на подоконнике грязного окна, затянутого засаленным холстом. На полу лежало ложе — куча прелой соломы, обмотанная вонючей заляпанной тканью. Девушка опустила взгляд и содрогнулась: на досках пола виднелись засохшие пятна — белые следы чужой страсти и бурые капли запекшейся крови. Катя поморщилась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Зачем мы здесь? — её голос прозвучал хрипло, но в нем прорезались нотки былой силы. Человек в дорогом плаще медленно снял перчатки. В тусклом свете его лицо казалось маской — красивой и абсолютно безжалостной. — Чтобы ты рассказала мне, кто ты такая, — он шагнул к ней. — И что за «чудеса» ты принесла в этой сумке.

***

Тиберий вошел в сырой коридор городской темницы, когда эхо смеха стражника еще дрожало под сводами. Тяжелые шаги маршала звучали как погребальный звон. — Маршал! — стражник подпрыгнул, пытаясь скрыть дрожь в руках. — Вы... вы за девушкой? Её увел лорд Лузиньян. Тиберий замер. Его густые брови сошлись у переносицы. — За какой девушкой? — голос маршала был тихим, как гул надвигающейся бури. — Лорд Ги сказал, что сам оповестит вас! Сказал, это дело государственной важности... У неё сумка чудная, со снадобьями дьявольскими. Спиртом несет! Она всё во дворец просилась... Тиберий резко схватил стражника за ворот кольчуги. — Волосы какие? Глаза? — Светлые... рыжеватые, как медь. И глаза... смотрят будто насквозь. Не местная она. — Куда они ушли? — рявкнул маршал так, что пламя факела едва не погасло. — В Нижний город... Полчаса назад. Лорд сказал, допросит в тихом месте... Тиберий отшвырнул его в сторону. В голове маршала сложилась страшная картина: Лузиньян нашел ту самую девушку, которую король искал с таким отчаянием. Он рванул прочь из темницы. Сбегая по каменным ступеням, он на ходу проверял меч в ножнах.

***

Допрос в борделе превратился в поединок воли. Катя, несмотря на пульсирующую боль в висках и полное истощение, подсознательно включила профессиональный режим — режим холодного наблюдения. Обычно она могла вывести человека на диалог парой мягких фраз, но сейчас, глядя на Ги, понимала: слова бесполезны. Он не хотел слушать, он жаждал подтверждения своего безумия. Чтобы не выдать Балдуина и себя, психолог просто молчала, изучая его, как опасный клинический случай. Лузиньян был на грани. Она отмечала каждую деталь: как по его шее ползет нервный тик, как бешено пульсирует жилка на виске. Его глаза были залиты кровью — сеть лопнувших капилляров превратила белки в багровое месиво. Он не просто допрашивал, он выстраивал в своей голове удобную реальность, подгоняя факты под теорию о «темной силе». Ему жизненно необходимо было, чтобы Балдуин оставался проклятым, а не исцеленным. Лорда взбесило её молчание — этот оценивающий, почти врачебный взгляд. Ги резко подался вперед, запустил пальцы в её волосы на затылке и с силой дернул назад, заставляя пленницу задрать подбородок. Катя зашипела сквозь зубы от резкой боли. Её пересохшие губы, натянувшись, треснули. Из рваных трещин медленно поползли тонкие ярко-алые струйки свежей крови. — Ты смотришь на меня как на падаль? — прорычал Ги. Он кричал прямо ей в лицо, брызгая слюной; его зрачки сузились до размеров игольного ушка. Девушка чувствовала резкий контраст: от его кожи пахло дорогими восточными маслами, сандалом и тяжелым мускусом, которые в этом зловонном борделе казались еще более удушливыми. Собрав последние крохи сил, гостья из будущего прохрипела, глядя прямо в его безумные глаза: — Вы так сильно обеспокоены тем, что короля могла вылечить темная сила… или гневаетесь, что короля в принципе вылечили? Мир на мгновение замер. Лузиньян оцепенел. Его расширившиеся глаза стали похожи на два багровых омута. Это была правда, обнаженная и неприглядная, брошенная ему в лицо девчонкой из сточной канавы.  Катя из последних сил усмехнулась разбитыми, кровоточащими губами. «Попала в точку.» Удар последовал незамедлительно. Голова пленницы мотнулась, в ушах зазвенело, а перед глазами рассыпались искры. Ги схватил её за грудки мантии и с яростным криком припечатал спиной к каменной стене. Его ладонь сомкнулась на её горле, перекрывая кислород. Катя беспомощно забилась, её ноги едва касались грязного пола. Она вцепилась в его стальные пальцы своими, пытаясь оторвать их, но Лузиньян был в ярости. Он бил её телом о стены, и каждый удар выбивал из неё остатки жизни. — Отвечай! — орал он, брызгая пеной у рта. — Кто ты? Какое заклятие ты читала над ним? Как ты вернула ему плоть? Его неистовый голос, усиленный злобой, вырывался сквозь щели ставней и засаленный холст окна, разрезая тишину спящей улицы. Ги не заботился о скрытности — ярость выжгла в нем осторожность, и этот крик стал для его преследователей верным маяком. В ответ слышались только хрипы и свист воздуха. Лицо Кати начало синеть, руки бессильно соскользнули с его запястий. Испугавшись, что она умрет раньше, чем даст нужные показания для Патриарха, Лузиньян резко разжал пальцы. Она мешком рухнула на пол, заходясь в мучительном, раздирающем кашле. — Ты скажешь мне всё, — Ги тяжело дышал, поправляя сбившийся плащ. Его руки заметно дрожали. — Если не мне, то палачу. У него инструменты не такие нежные, как мои. Он обернулся к двери, собираясь позвать стражу, но в этот момент снаружи послышался конский топот, резко оборвавшийся у самого входа.  — Здесь! — прогремел голос Тиберия, перекрывая кашель Кати. За тонкими перегородками притона поднялся шум. Это не был обычный пьяный ор. Это был треск ломающегося дерева и захлебывающийся крик человека, которому перебили гортань. Дверь в каморку не просто открылась — она влетела внутрь вместе с щепками и кусками петель. В узкий проем, заполняя собой всё пространство, ворвался Тиберий, а следом за ним, с обнаженным клинком в руке — Балиан. Картина, представшая перед ними, заставила маршала побелеть от ярости. Катя сидела у стены, скорчившись и судорожно хватая ртом воздух. Её разбитая губа снова кровоточила, а на бледной щеке багровел отчетливый след от тяжелой ладони лорда. — Прочь от неё! — взревел Тиберий. Острие его клинка замерло в дюйме от горла Лузиньяна. Для Кати мир в этот момент превратился в калейдоскоп вспышек и гула. Она не видела Балиана целиком — только ослепительный, невыносимый блеск его кольчуги, который резал глаза. Голоса мужчин доносились до неё как из-под толщи воды: искаженные, тяжелые, пугающие. Каждый звук металла о металл отдавался в её голове колокольным звоном. Всё её сознание, сузившееся до размеров этой грязной комнаты, сфокусировалось на одном-единственном объекте. Сумка. Она не была для неё просто вещью. Это был её якорь, её связь с миром, где небо было мирным, а медицина — наукой, а не магией. В этой сумке лежала жизнь Балдуина, и вид разбросанных по полу блистеров причинял ей физическую боль, почти более острую, чем удары Лузиньяна. Балиан быстро шагнул к ней. Его лицо было полно сострадания. — Госпожа, — мягко произнес он, протягивая руку. — Вы в безопасности. Позвольте мне... Но Катя не видела его лица. Перед глазами застыли лишь мужские руки в стальных перчатках — руки, способные душить, бить, отнимать. Издав надломленный, сухой всхлип, она резко отпрянула назад, но тут же, шатаясь, начала лихорадочно ползать по грязному, зловонному полу, шаря пальцами в густых тенях. — Лекарства... — прохрипела она, не узнавая собственный голос. — Нужно... собрать... Она не выглядела жалкой в этот момент. В её лихорадочных движениях была пугающая, фанатичная решимость. Игнорируя кровь, капающую с губы прямо на грязные доски, Катя дрожащими пальцами подбирала рассыпавшиеся таблетки. Некоторые были раздавлены сапогом Лузиньяна в белый порошок, и она едва не завыла от этого зрелища. Балиан замер, его протянутая рука безвольно опустилась. Он смотрел, как эта хрупкая, избитая женщина, вместо того чтобы просить о помощи, пытается спасти свои диковинные флаконы, прижимая их к груди так, словно это были её собственные дети. Тиберий не опускал меча, его взгляд был прикован к Лузиньяну. — Балиан, забери её. Веди в замок, к государю. — Ты совершаешь ошибку, маршал, — криво усмехнулся Ги, поправляя воротник. — Ты спасаешь ту, кто приведет Иерусалим к проклятию. Патриарх узнает о твоем рвении защищать ведьму. — Идите к дьяволу, лорд, — отрезал Тиберий. — Я служу королю, который жив. А вы — только собственному тщеславию. Катя наконец нащупала ремень сумки и мертвой хваткой вцепилась в него. Она всё еще не понимала, кто эти люди, но она знала одно: пока сумка у неё, она — врач. А значит, она должна выжить. Балиан осторожно, стараясь не напугать девушку снова, подхватил её под локоть и буквально поставил на ноги. Она была легкой, как тень, и почти не оказывала сопротивления — её воля была сломлена. Шатаясь и еле перебирая ногами, Катя потащилась за ним из зловонного чрева притона. Все её силы уходили на то, чтобы судорожно прижимать к себе сумку, в которой мерно и тревожно позвякивали стеклянные флаконы. Дворцовые коридоры встретили их звенящей тишиной, которая после криков Лузиньяна казалась Кате оглушительной. Балдуин стоял в приглушенном свете своих покоев, глядя в окно на спящий город, когда тяжелые кованые двери с грохотом распахнулись. Король сделал шаг вперед и замер. Воздух в комнате мгновенно застыл, став густым и тяжелым. Катя выглядела ужасно. Дорогая мантия, которую он видел на ней в будущем, превратилась в пыльную грязную тряпку. Волосы спутались в колтун, перемешавшись с песком и соломой. Но страшнее всего было её лицо. Тонкая струйка крови всё еще бежала из разбитой губы, а на бледной щеке багровел отчетливый след от тяжелой ладони. Балдуин приблизился к ней почти вплотную. Его рука непроизвольно дернулась, он хотел убрать слипшуюся прядь с её лба, но рука задрожала и остановилась в сантиметре от её кожи. Он побоялся, что даже это легкое касание причинит ей боль или, что еще хуже, заставит её закричать от страха. Катя не поднимала взгляда. Она смотрела куда-то сквозь него, в пустоту. Для неё он сейчас был просто еще одной высокой фигурой в доспехах, источником новой потенциальной боли. Она лишь плотнее прижала сумку к груди, инстинктивно защищая свой «якорь». — Кто? — единственный вопрос, который он задал. Голос был тихим, почти шепотом, но в нем слышался рокот надвигающейся лавины, которая сотрет всё на своем пути. — Лорд Лузиньян, государь, — ответил Тиберий, и в его голосе тоже слышалось тяжелое предзнаменование. — Он держал её в притоне Нижнего города. Устраивал допрос. Балдуин медленно выпрямился. Его фигура в полумраке казалась изваянием из холодного мрамора, а глаза за прорезями маски полыхнули темным пламенем. Он смотрел на Катю, на её дрожащие плечи, и каждое её содрогание отзывалось в нем колотым ранением. Он не смог её защитить. Он, король, допустил, чтобы эту женщину, пришедшую спасти его, швырнули в грязь. — Отведите её в свободные покои, — приказал он ледяным тоном, от которого у стражи в коридоре пошли мурашки по коже. — Позовите лекаря и служанку. Он на мгновение задержал взгляд на её окровавленной губе, и его голос стал еще тише, почти неразличимым: — А Лузиньяна... приведите ко мне. Сейчас же.

***

Балдуин стоял у камина, глядя, как пламя жадно слизывает масло с узловатых оливковых поленьев. В руках он сжимал тяжелый кованый прут, медленно вороша угли. Каждое движение давалось ему с пугающей легкостью — тело, еще недавно бывшее его тюрьмой, теперь отзывалось силой и точностью. Но на душе у монарха было неспокойно. Его жгла горечь: он получил шанс на новую жизнь, исцеление, о котором не смел и просить, но не смог защитить ту, кто сотворил это чудо. Эта мысль отдавалась в его висках тяжелым молотом. Он чувствовал ответственность за каждый кровоподтек на её лице, за каждый вырванный у неё вздох страха. Тяжелые двери за его спиной со скрипом отворились. Ги де Лузиньян вошел с высоко поднятой головой. Он пытался играть роль оскорбленного благородства, расправив плечи и надменно вскинув подбородок. Балдуин не обернулся. Он продолжал стоять спиной к лорду, не отрывая взгляда от танцующих языков пламени. Отражение огня плясало на полированном металле маски, делая её застывшие черты зловещими и почти живыми в вихре искр. В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая лишь сухим треском горящего дерева. — Государь, — начал Лузиньян, — я пекся о вашей безопасности! Эта женщина... она не та, за кого себя выдает. Я исполнял свой долг перед короной и святой церковью. Балдуин не шевелился. Он казался изваянием. — Оставь нас, Тиберий, — не оборачиваясь, произнес король. Голос его был ровным, но в нем прозвучал металл, которого маршал не слышал уже очень давно. — Но, Государь... — Тиберий замер, не решаясь сделать шаг к выходу. Он бросил быстрый, полный ненависти взгляд на Ги, опасаясь оставлять короля — только что вернувшегося к жизни, но всё еще изможденного — наедине с этим человеком. Балдуин медленно развернулся. Тяжелая ткань его одеяния шелестнула по плитам пола. Его взгляд, лишенный тени болезни, был тяжелым и холодным, как литой свинец. В этом взгляде не было просьбы — только приказ, не терпящий возражений, и осознание собственной силы. — Как прикажете, — Тиберий коротко поклонился, признавая эту новую, пугающую власть. Он вышел, плотно прикрыв за собой тяжелые дубовые двери. Глухой стук засовов прозвучал в тишине зала как удар топора.  — Ты прикрываешься благими намерениями, Ги, но твоя душа уродлива, — голос Балдуина был тихим, почти шепотом, но этот шепот заполнял собой все помещение, не оставляя места для оправданий. Монарх начал медленно надвигаться на лорда. Его походка была хищной и уверенной; в каждом шаге чувствовалась мощь человека, который вернулся с того света ради этого самого мига. В правой руке он сжимал тяжелый прут. Кончик металла, до этого покоившийся в углях, светился тусклым ядовито-оранжевым светом, оставляя в воздухе едва заметный тепловой след. Балдуин медленно сокращал дистанцию, не сводя глаз с аристократа. Ги, словно завороженная змеей птица, следил за каждым движением короля, но его взгляд неизменно возвращался к раскаленному пруту. Тяжелое железо казалось живым; его багровое свечение пульсировало в такт яростному биению сердец обоих мужчин. — Твое лицо... — Балдуин остановился в паре шагов, — холеное, красивое. Оно обманывает тех, кто не видит правды. Ты привык, что женщины улыбаются тебе, а мужчины ищут твоего расположения, ослепленные этой маской. Но оно совсем не отображает твоей сути, Ги. Внутри ты гниль и разложение, которые я годами носил на своей коже. Лузиньян попятился, его дыхание стало прерывистым и рваным. Он отступал, пока не уперся поясницей в край массивного дубового стола. Бежать было некуда. Он смотрел на короля и видел в прорезях металлической маски не глаза больного юноши, а саму Судьбу, которую невозможно молить о пощаде. — Моё тело изувечено, но я храню чистоту в сердце, — прошипел монарх, поднимая раскаленный металл на уровень глаз аристократа. — Ты же — безупречен внешне, но несешь в себе истинное уродство. Пламя в камине с треском опало, выбросив последний сноп искр, и погрузило их лица в глубокие, резкие тени. За окном, где-то далеко внизу на дворцовой площади, послышались мерные шаги и выкрики — обычная смена караула, живущая по своему распорядку, пока здесь, за закрытыми дверьми, рушился привычный мир.