Часть 9

Алое свечение прута дрожало на серебряной маске короля, отражаясь в темных провалах глазниц. Ги чувствовал, как комната вокруг него начинает сужаться. В ушах возник странный, давящий гул, словно он внезапно погрузился под толщу воды. Звуки шагов Балдуина стали глухими, далекими, а собственный пульс забился в самых барабанных перепонках — тяжелые, влажные удары: тук-тук, тук-тук. Лорд судорожно сглотнул, пытаясь избавиться от внезапной глухоты, и в этот момент мир вернулся к нему вместе с едким, тошнотворным запахом раскаленного железа. — Ты... Ты не посмеешь! — выдохнул Ги, и его голос сорвался на жалкий хрип. В нем проснулось бахвальство человека, привыкшего прятаться за чужими спинами. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе облик великого лорда, но его зрачки метались, не в силах замереть на неподвижном лике монарха. — Я муж твоей сестры, Балдуин! Ты не тронешь меня, слышишь?! Сибилла тебе этого не простит! Патриарх... Король замер в шаге от него. Кончик прута едва не касался расшитого золотом шелка на груди Ги. — Ты думал, что я слаб, — тихо произнес монарх. В его голосе не было ярости, только бесконечная, вековая усталость. — Ты решил, что болезнь съела не только мою плоть, но и мою волю. Ты забыл, Ги, что корона держится не на милосердии. Она держится на праве карать. Движение Балдуина было молниеносным. Точный, сухой удар наотмашь рассек воздух. Раскаленный металл прочертил по холеной щеке Лузиньяна дымящуюся борозду. Раздалось яростное шипение, Ги вскрикнул — тонко, по-женски, захлебываясь от неожиданной боли, — и рухнул на колени. Падая, он задел тяжелое дубовое кресло; оно со скрежетом отлетело в сторону. Лорд судорожно прижал ладонь к лицу, но тут же отдернул руку, задыхаясь от муки. Воздух в покоях мгновенно пропитался запахом горелого мяса. — Убирайся, Ги, — произнес Балдуин. Отвращение в его голосе хлестнуло сильнее раскаленного железа. — И молись, чтобы я никогда не вспомнил о нашем родстве. Ги замер на мгновение, тяжело дыша. Он судорожно оперся рукой о каменный пол, и костяшки его пальцев побелели от напряжения. В глазах потемнело, но ярость заставила его подняться. Лорд выпрямился, хотя его пошатывало, и, прижимая ладонь к изуродованному лицу, направился к выходу. С каждым шагом его плащ цеплялся за шпоры, но он не замедлялся. Дойдя до массивных дверей, лорд со всего маху толкнул их — створки с грохотом ударились о каменные стены, возвещая о его позорном бегстве. Он почти выбежал в коридор, стремясь как можно скорее скрыться от ледяного взгляда Короля и удушливого запаха паленой плоти. Когда эхо его шагов стихло, в покои вошел Тиберий. Маршал не задавал вопросов — вид брошенного на пол прута и свистящее, тяжелое дыхание Балдуина сказали ему всё. Тиберий молча поднял остывающий металл и отложил его в сторону. Его тяжелые сапоги глухо простучали по камню, когда он подошел к королю. — Вы дали ему то, чего он заслуживал, государь, — негромко произнес он, но его лицо оставалось мрачным. — Но вы же понимаете... он не пойдет зализывать раны в одиночестве. Он побежит к Ираклию и магистру тамплиеров. Они назовут это безумием. Скажут, что проказа добралась до вашего рассудка. Маршал взглянул в узкие прорези маски, пытаясь поймать взгляд Балдуина. — Я слишком долго позволял им думать, что Иерусалим принадлежит им. Если они хотят видеть безумца — они его увидят. Но прежде они увидят короля, — голос правителя был сухим и жестким, как песок пустыни. 

***

Катя почти не помнила, как её вели по бесконечным каменным переходам. Стены то сужались, то расширялись, факелы расплывались в рыжие пятна, похожие на недобрые глаза. Ноги были ватными, и если бы не крепкая рука стражника, она бы осела прямо на холодные плиты. Её привели в комнату в северном крыле. Воздух здесь был сухим и чистым, с едва уловимым ароматом лаванды. Обстановка была скупой и строгой: тяжелый дубовый стол, медный таз и кровать, застеленная грубым покрывалом. По углам замерли высокие кованые подсвечники, чьи тонкие изогнутые ножки в полумраке напоминали застывших пауков. Служанка по имени Элоиза, девушка с тихим голосом и быстрыми руками, осторожно помогла Кате развязать узлы тяжелой, испачканной в дорожной пыли мантии. Элоиза с явным недоумением коснулась края рукава современного платья девушки — ткань была пугающе гладкой и холодной, совсем не похожей на привычный лен или грубую шерсть. Видя, что гостья едва держится на ногах, а её пальцы крепко сжимают ремень сумки, служанка не решилась на расспросы. — Спасибо... — только и смогла вымолвить Катя. Голос был едва слышным хрипом. Она отказалась от помощи в переодевании, судорожно запахнув на груди ворот своего платья, словно это была единственная защита, оставшаяся у неё в этом мире. Элоиза лишь молча положила чистую льняную сорочку на край кровати. Как только голова девушки коснулась подушки, сознание мгновенно провалилось в тяжелую, липкую темноту. Служанка действовала медленно и бесшумно. Она обмакнула кусок чистой ветоши в прохладную воду и начала бережно промакивать лицо Кати. Ткань окрашивалась в бурый цвет там, где на губе запеклась кровь. При дрожащем свете факела Элоиза с содроганием рассматривала багровые отметины на шее — следы чужих пальцев, четко проступившие на бледной коже. Катя во сне лишь мучительно нахмурилась, но не открыла глаз. Закончив обтирать лицо и шею, Элоиза накрыла гостью тяжелым шерстяным одеялом по самый подбородок, пытаясь спрятать её от пережитого ужаса, и тихо вышла, оставив комнату во власти холодного лунного света.

***

Пьер, молодой слуга с вечно любопытным носом, замер в тени коридора, он так сильно вцепился в кувшин, что его пальцы свело судорогой. Двери королевских покоев с грохотом распахнулись, и оттуда, шатаясь, вывалился лорд Лузиньян. Его лицо, еще утром безупречное, теперь было перекошено маской ужаса. Ги судорожно прижимал ладонь к щеке, но сквозь пальцы всё равно виднелась жуткая, дымящаяся полоса, а в воздухе за ним тянулся тяжелый, сладковатый запах паленого мяса. Лорд пронесся мимо, обдав слугу волной ледяной ярости и стоном, который больше походил на рычание раненого зверя. Пьер проводил его ошарашенным взглядом, а едва край плаща Ги исчез за поворотом, бросился на кухню. На королевской кухне было жарко и дымно. Гуго, плотный повар с засученными рукавами, сосредоточенно обваливал в муке дичь, а его помощник Жак сонно помешивал что-то в котле. У очага грелась старая прачка Иветт, чье лицо напоминало печеное яблоко, забытое в печи. — Видел! Своими глазами видел! — выпалил Пьер, едва не расплескав воду. — Король... Он прижег харю лорду Ги! Каленым железом! Лузиньян летел по коридору, как ошпаренный пес, за морду держался! Жак охнул, выронив половник, а Иветт прищурилась, и её глаза блеснули в свете огня. — Слышала я... — проскрипела она. — Девку привели в северное крыло. Из-за неё всё. Девка та — ведьма! — Иветт со свистом выдохнула, подавшись вперед. — Околдовала государя. Иначе с чего бы ему за кочергу хвататься да зятя родного увечить? В этот момент в дверях появилась Элоиза с пустым медным тазом. Её лицо было бледным от усталости. — Потише ты, Иветт, — осадила она прачку, поставив таз на стол с глухим звоном. — Не ведьма она. Я её только что обмывала, пока она в беспамятстве лежала. Одежда на ней... чудная, швы будто и не руками шиты, ткань как паутинка, тонкая да гладкая. На шее следы от пальцев такие, что смотреть страшно, багровые, как вино. Не ведьмы это вид, а мученицы. — Вид-то может и мученицы, а сила в ней не от Бога! — не унималась Иветт, брызгая слюной. — Видали, как король-то наш вскинулся? Чудо, говорят! А за чудеса всегда платить надо душой... Пьер уже бочком пробирался к выходу, его глаза озорно блеснули. Ему не было дела до души короля, его манила возможность первым принести весть в конюшни. — Куда это ты? — прищурив глаза спросила прачка. — Расскажу ребятам, что у лорда нашего теперь вторая улыбка появилась, поперек первой! — хохотнул он и, не дожидаясь ответа, скрылся в густой темноте внутреннего двора.

***

Катя пришла в сознание на холодном, как могильный камень, полу. Вязкий, липкий холод сразу превратился в личного врага, пробираясь под кожу. Первым ударил запах — не просто сырость подземелья, а тяжелый, густой воздух, настоянный на ферментированном ужасе. Удушающая, сладковатая, как разлагающийся цветок, смесь перегоревшего ладана, мокрой земли и металлического, железистого привкуса запекшейся крови наполняла легкие до предела. Голова кружилась, а границы между сознанием и реальностью растворялись. Губы ощущались сухими, как истлевший пергамент. Вокруг, за чертой тусклого света, застыла дюжина теней. Факелы в грубых металлических держателях казались глазами этого склепа: пляшущее желтое пламя не столько освещало, сколько искажало пространство, превращая фигуры в безликие столбы с колышущимися от жара тенями вместо голов. Безмолвный, холодный хор ждал своего часа. Внезапно темнота пришла в движение со змеиным гулом. Двое незнакомцев, чьи черные мантии сливались с мраком, шагнули вперед. Ледяные, цепкие пальцы впились в предплечья девушки. Мгновение — и тело бросили на перевернутый крест. Грубое черное дерево стало символом осознанного, тотального осквернения. Влажные веревки стянули запястья над верхней перекладиной. Ноги, растянутые в стороны, зафиксировали у основания, превращая Катю в напряженный, беспомощный мост между небом и камнем. Пленница была распята в насмешку над всем святым. Вперед, словно из самой стены, выступил Иерарх. Голос звучал низко и гулко, как удар колокола в пустом храме, усиленный эхом каменных сводов: — Ты помогла ему воскреснуть, вытащила из могилы. Это не есть дар Божий; это — темный дар! Катя рванулась вперед, её легкие расширились до боли, она открыла рот, чтобы закричать: «Я спасла его.» Но из горла не вырвалось ни звука. Она пыталась молить, объяснять, звать на помощь, но слова застревали в гортани вязким комом. Воздух выходил толчками, беззвучно, разбиваясь о равнодушные маски культистов. Для них её немой крик был лишь частью ритуала. Пленница лихорадочно мотала головой, пока могла, но путы впивались в кожу, как когти. Иерарх поднял обе руки, демонстрируя огромное, черное кольцо из кости. — Пусть же Князь Тьмы услышит нашу мольбу, примет наше покаяние и дарует бессмертие! Зазвучала латынь. Это был язык, вывернутый наизнанку: не привычный звон молитвы, а гортанные, шипящие инкантации, которые, казалось, высасывали кислород и заставляли факелы мигать в такт. Каждое слово было актом извращенной набожности. Мучители снова двинулись. Безликие фигуры с единым гудящим вздохом придвинулись к распятию. Толпа рухнула на колени, но это поклонение было мерзким. Мысли метались в голове у девушки, но губы оставались мертвыми, не в силах произнести ни единого слога. Поднялся шепот. Голоса были сухие, как мертвые листья, но дыхание ощущалось горячим и нездоровым. Мучители извергали в уши больное, неразборчивое бормотание, тянули руки, не прикасаясь сразу, а зависая на волосок от кожи, словно голодные пауки. Затем последовали физические прикосновения. Чужаки терлись о жертву кожей к коже, грубая ткань мантий скользила по телу, как змеиная чешуя. Движения были медленными, ритуальными и одновременно животными. Мужчины теснились, желая быть ближе к священному, лица под капюшонами искажались экстатической, безумной страстью. Это было коллективное, фанатичное причастие скверне. Холодный, скользкий палец Иерарха медленно провел по ключице, будто вычерчивая невидимый знак. И тогда грянуло раздевание. Неспешное, но беспощадное. Ткань рвали, не развязывая узлов, добираясь до самой наготы. Могильный воздух подземелья ударил по обнаженной коже, но отвратительный жар чужих ладоней ощущался еще более оскверняющим. Катя снова попыталась закричать, вкладывая в этот порыв всё свое отчаяние, но её немота была абсолютной. Она извивалась на дереве, захлебываясь беззвучным рыданием, пока веревки держали крепче стали, а крест становился окончательным приговором. Слезы не шли. В глазах горел лишь очищающий огонь абсолютного ужаса. Пленница больше не была человеком. Она стала алтарем. Глаза распахнулись резко, рывком. Ни крика, ни стона не сорвалось с её бы губ — горло сковал ледяной спазм, превратив попытку вздоха в судорожный хрип. Девушка замерла, не шевелясь, уставившись в серый, едва различимый сводчатый потолок. Вокруг царила давящая тишина раннего утра. Сквозь узкое окно пробивался бледный свет, окрашивая комнату в холодные стальные тона. В нос ударил густой аромат лаванды из подушек, но сознание, отравленное кошмаром, услужливо подменило его фантомным запахом гниющего ладана. Пленница собственного страха медленно выдохнула, чувствуя, как по позвоночнику стекает капля ледяного пота. Тело затекло, а во рту было сухо и горько, словно она наглоталась кладбищенской пыли. С трудом приподнявшись на локтях, Катя почувствовала, как голова отозвалась тяжелым, колокольным гулом. Она спустила ноги на каменные плиты пола и, пошатываясь, сделала несколько шагов к столу. Взгляд приковал медный кувшин. Девушка припала к нему губами, жадно, взахлеб. Ледяная вода обжигала пересохшее горло, смывая липкий привкус ритуального ужаса. Жидкость переливалась через край, стекала по подбородку и шее, затекая под ворот платья. Тонкая ткань мгновенно потемнела и прилипла к телу, но именно этот реальный холод возвращал её к жизни. «Это был просто сон...» Пальцы невольно коснулись ключицы, там, где во сне палец Иерарха рисовал свой клеймящий знак. Слова Ги, его ядовитая ненависть и обвинения в колдовстве теперь всплывали в памяти, точно трупы из темной воды. Недавнее заточение в темнице и этот давящий город сделали своё дело. Для фанатиков её медицина была скверной, и измученное сознание трансформировало эти страхи в жуткие образы: алтарь, перевернутый крест, безликие тени. Будто сама её сущность теперь была под подозрением у этого века. — Я просто лечила его, — прошептала она в пустую комнату, вытирая мокрый подбородок дрожащей рукой. Стук в дверь заставил её вздрогнуть, вырывая из остатков оцепенения. В комнату вошла Элоиза, неся в руках тяжелый сверток темной ткани и медный поднос, на котором стоял скромный завтрак. — Доброе утро, госпожа. Весь замок уже на ногах. Государь ожидает вас в своих покоях. Служанка поставила поднос на край стола, на нем была глиняная миска с густой пшеничной кашей, сдобренной топленым маслом, несколько сморщенных плодов темного инжира и пара лепешек, еще хранивших тепло печи. В углу подноса, сиротливо примостилась баночка с мазью из аптеки при храме. Катя бросила взгляд на еду. Сладковатый, тяжелый запах инжира смешался в её сознании с ароматом лаванды и — на мгновение — тем самым фантомным запахом гниющего ладана из сна. Желудок отозвался болезненным спазмом. Кусок в горло не лез. Мысль о том, чтобы жевать эту пресную кашу, казалась кощунственной после того, как во сне её тело было алтарем. — Ваша накидка... — Элоиза осторожно коснулась разодранной ткани мантии, брошенной на сундук. — Она вся в грязи и порвана. Надеть её нельзя. Только сейчас, в утренней тишине, до Кати дошло: она понимает каждое слово. Речь Элоизы была певучей, с гортанными звуками старофранцузского и вкраплениями латыни. Акцент казался резким, колючим, но смысл фраз доходил мгновенно, минуя барьеры логики. «Так вот как король слышал и понимал всё в моем времени...»  Вчера, под ударами Ги, мозг работал в режиме выживания, отсекая лингвистические парадоксы. Но сейчас, прислушиваясь к мягкому голосу служанки, девушка подмечала, как сквозь помехи веков проступает чистый смысл. Элоиза тем временем разложила на кровати платье из плотной шерсти цвета некрашеного льна и тяжелую мантию глубокого изумрудного оттенка.  — Это подарок от государя. Он велел, чтобы вы были укрыты от дурных глаз. Когда служанка шагнула ближе, намереваясь помочь с завязками, Катя инстинктивно отступила. Мысль о том, что местная девушка увидит её современное кружевное белье, вызвала почти панический приступ. Это было слишком сложно объяснить. Слишком по «ведьмински».  — Я справлюсь сама, спасибо, — голос прозвучал суше, чем планировалось. Брови Элоизы удивленно взлетели вверх.  — Но позвольте... Мне велено прислуживать. Если государь узнает, что я оставила вас одну, мне может несладко прийтись...  — Не узнает, — твердо перебила Катя, стараясь унять дрожь в пальцах. — Просто дай мне несколько минут. Служанка покорно склонила голову и отступила к выходу. Но уже в дверях она обернулась. Лицо её стало непривычно серьезным, а голос понизился до едва различимого шепота:  — Будьте аккуратнее, госпожа. По дворцу ползут нехорошие слухи. Держитесь поближе к свету. Дверь тихо закрылась. Оставшись одна, Катя начала поспешно переодеваться. Шерсть была колючей и тяжелой, совсем не похожей на привычный хлопок, а длинный подол путался под ногами, грозя уронить её на каждом шагу. Однако, когда изумрудная мантия легла на плечи, её ощутимый вес странным образом придал уверенности.  Девушка взглянула на свое отражение в медном тазу. Из мутной, желтоватой поверхности на неё смотрела незнакомка. Разбитая губа уже не так ныла, но лицо казалось мертвенно-бледным на фоне насыщенного зеленого цвета ткани. Руки невольно потянулись к волосам. Спутанные, пропитанные пылью темницы и запахом дворцового дыма, они вились непослушными прядями. Катя начала лихорадочно перебирать волосы пальцами, пытаясь хоть как-то усмирить этот хаос. Прядь за прядью, она зачесывала их назад, чувствуя, как ногти цепляются за узелки. В современном мире она бы просто стянула их резинкой, но здесь... здесь каждый жест имел значение. Кое-как пригладив непокорные локоны и заправив их за уши, чтобы открыть лицо, она горько усмехнулась своему отражению. Прическа вышла небрежной, почти дикой, но в этом было что-то настоящее. Она выглядела не как придворная дама, а как воительница, только что вышедшая из боя. Катя выдохнула, в последний раз коснувшись пальцами спутанных волос, расправила плечи и толкнула тяжелую дверь своих покоев. Снаружи, в полумраке коридора, её уже ждали. Элоиза стояла, смиренно сложив руки на животе, а чуть поодаль возвышалась монументальная фигура Тиберия. Маршал не обернулся на звук открывшейся двери. Как только Катя переступила порог, он просто развернулся на каблуках своих тяжелых сапог и направился прочь по коридору, коротким властным жестом приказав следовать за ним. Катя поспешила следом, чувствуя, как непривычно длинный подол платья мешает шагу. Глядя в широкую, обтянутую плащом спину воина, она вдруг с отчетливостью осознала: она не знает, как он выглядит. Ни вчера, когда он вытаскивал её из борделя, ни сегодня, в холодном утреннем свете, она так и не смогла разглядеть его лица. Он был для неё лишь голосом — суровым и ровным — и этой непроницаемой спиной, которая уверенно вела её вглубь каменного чрева Иерусалима. Маршал шел вперед — мерно, тяжело, чеканя каждый шаг по широким плитам. Элоиза семенила следом, почти сливаясь со стенами, а Катя оказалась зажата между ними, жадно впитывая детали этого ожившего прошлого. Каменные стены коридоров казались бесконечно толстыми, способными выдержать осаду вечности. В глубоких окнах, похожих на узкие глаза, застыл сизый утренний свет. Он не освещал, а лишь подчеркивал густоту теней в углах. В тяжелых, подернутых ржавчиной кованых держателях металось пламя факелов. Огонь дрожал от сквозняков, облизывая неровную кладку и заставляя тени троих идущих плясать на камнях, превращая их в причудливых великанов. Катя провожала взглядом массивные гобелены. Вблизи они выглядели грубыми, со следами копоти на краях; изображенные на них сцены охоты и битв казались застывшими видениями из чьих-то снов. Кое-где проглядывала старая мозаика — крошечные кусочки смальты складывались в лики святых с огромными, печальными глазами, которые, казалось, следили за каждым движением чужачки. Она подмечала всё: блеск отшлифованных тысячами рук деревянных поручней, пронзительный холод, исходящий от пола, и то, как неровно подогнаны друг к другу массивные глыбы фундамента. Всё здесь дышало вековой функциональностью — суровой, лишенной сантиментов, созданной лишь для войны и молитвы. Девушка чувствовала на себе настороженные, почти колючие взгляды стражников, застывших на постах. Слышала шепотки слуг, которые мгновенно замолкали при их приближении, прижимаясь к стенам. В этом замке она была диковинным зверем, инородным телом, которое вели в самую сердцевину королевства. Они миновали анфиладу залов с колоннами из розового мрамора, чьи капители были искусно вырезаны в виде пальмовых ветвей. Но чем ближе они подходили к жилому крылу, тем тише становились звуки и тем гуще — запах благовоний. Наконец, Тиберий остановился перед тяжелой дверью, окованной железом. На фоне суровых каменных коридоров она казалась порталом в иной мир. — Государь ждет, — коротко бросил маршал. Катя снова видела лишь его спину — мощную, закрытую плащом, непроницаемую. За всё время пути он ни разу не обернулся, словно его миссия заключалась лишь в том, чтобы доставить объект из точки А в точку Б. Тиберий коснулся тяжелого кольца. Железо глухо лязгнуло, и створки медленно разошлись, открывая путь в святая святых Иерусалимского двора. Маршал шагнул внутрь, жестом приказав следовать за ним. Элоиза осталась в коридоре, мгновенно растворившись в тенях. Покои встретили их не дневным светом, а густым, обволакивающим полумраком, в котором плавали тонкие сизые струйки дыма от благовоний. Здесь пахло кедром, миррой и сухим старым пергаментом. Несмотря на утро, тяжелые бархатные портьеры на окнах были плотно задернуты, защищая измученные глаза короля от яростного солнца пустыни. Пространство дробилось многочисленными балдахинами из тончайшего белого виссона — полупрозрачная ткань свисала с самого потолка, колыхаясь от движения воздуха, словно живой туман. Катя медленно шла за широкой спиной Тиберия, и её взгляд цеплялся за детали невероятной, почти осязаемой роскоши. Стены были выложены мерцающей золотой мозаикой: тысячи крошечных кусочков складывались в лики святых и ветви древа жизни, которые вспыхивали при каждом движении пламени. Массивные золотые вазы, похожие на огромные ритуальные кубки, застыли у колонн, отражая свет сотен свечей. В высоких кованых подсвечниках теплились десятки огней — их неровное пламя дрожало, превращая комнату в ожившую драгоценную шкатулку. Казалось, всё достояние Иерусалима было собрано здесь, чтобы согреть своим блеском одного-единственного человека. Балдуин сидел за столом в самой глубине комнаты, за очередным слоем колышущейся кисеи. Девушка знала этого человека. Она лечила его, видела его беззащитным в тесноте своей маленькой современной кухни. Но здесь, в сердце Иерусалима, масштаб личности Балдуина обрушился на неё всей своей сокрушительной тяжестью. В этом полумраке он казался не человеком, а видением. На нем была длинная, безупречно белая мантия, ниспадающая тяжелыми складками до самого пола. Голову покрывала куфия — тончайшая светлая ткань, удерживаемая обручем, которая мягко обрамляла серебряную маску. «Белый цвет… Словно символ абсолютной чистоты и одновременно, его добровольного затворничества. Он действительно выглядит как ангел, запертый в золотой шкатулке, или как живое воплощение святыни, к которой нельзя прикасаться.» Как психолог, она не могла не почувствовать эту давящую ауру изоляции. В её мире он был пациентом, здесь же он был атлантом, держащим на плечах судьбу королевства. Разница была пугающей. Там он был мужчиной, здесь — институтом власти, легендой, замурованной в шелк, золото и собственные обеты. И всё же, сквозь этот ослепительный белый фасад, она видела ту же самую одинокую душу, которую узнала в будущем. Перо правителя стремительно летало по листу, оставляя за собой безупречные ряды латыни. Он не поднял головы сразу, но Катя заметила, как на мгновение замер кончик пера, когда за ними закрылась дверь. Она медленно прошла вперед, лавируя между складками ткани, и склонилась в глубоком поклоне — именно так, как когда-то он сам учил её в тишине маленькой квартиры. Король поднял глаза. Увидев её — в платье его времени, укрытую тяжелой изумрудной мантией, — он замер. На мгновение его безупречная королевская выправка, этот вековой щит долга, дала трещину. Он судорожно, почти рвано выдохнул. Пальцы, сжимавшие перо, заметно дрогнули, и он тут же отложил его в сторону. В комнате словно внезапно сменился воздух — из него исчез давящий запах одиночества. — Оставь нас, Тиберий, — негромко произнес Король, не сводя с Кати глаз. Маршал коротко склонил голову. Его тяжелые шаги по плитке затихли, и дверь с глухим стуком отсекла их от остального мира. В наступившей тишине было слышно лишь потрескивание свечей. — Присаживайся, — Балдуин указал на стул, обитый красным шелком. Его голос звучал ровно, но рука, лежавшая на подлокотнике, так крепко вцепилась в резное дерево, что кожа перчатки натянулась на суставах. Катя подошла, плотнее кутаясь в изумрудную мантию, и села. Когда она наконец подняла лицо, Король резко выпрямился. Сквозь узкие прорези маски он увидел багровые пятна на её шее и припухшую губу, которая так болезненно контрастировала с бледностью кожи. Его пальцы сжались до белизны, а замша перчаток жалобно скрипнула. В этом жесте было всё: и ярость на Ги, и невыносимая боль от того, что он не смог защитить её от дикости собственного века. — Нам есть что обсудить, — начал он, и в голосе зазвенела сталь, скрывающая бурю внутри. — Как ты оказалась за стеной? Девушка сглотнула, пытаясь унять дрожь, и рассказала о пустыне: о бесконечном песке, ветре и жажде. Она говорила сбивчиво, опуская подробности о том, как ломала ногти о песок, и о том, как пила протухшую воду. Балдуин слушал молча. Среди колышущихся занавесей виссона он казался неподвижным изваянием, но Катя видела, как он ловит каждое её слово, как его взгляд неотрывно следит за движениями её губ. Когда она закончила, он медленно кивнул, обдумывая услышанное. — Пустыня не прощает слабых, — произнес он. — То, что ты дошла до Иерусалима, — уже само по себе чудо. Но город встретил тебя не милосердием, а яростью лорда Лузиньяна. Он чуть подался вперед, и свет свечи блеснул на металле маски. — Скажи мне... что он требовал от тебя? О чем спрашивал Ги? — Он спрашивал, как я вернула вам плоть. Какое заклятие читала, — Катя запнулась, вспоминая тяжелое дыхание Лузиньяна у своего уха. — Я молчала. И это привело его в ярость. Почти... — Почти? — Балдуин чуть наклонил голову, уловив недосказанность. Катя вздохнула, чувствуя, как внутри всё еще дрожит натянутая струна. — Я не смогла промолчать до конца. Я спросила его: «Вас беспокоит, что короля вылечили темные силы, или что короля в принципе вылечили?» Балдуин замер. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Король смотрел на неё сквозь прорези маски, и Катя испугалась, что зашла слишком далеко, но затем он издал короткий звук, похожий на смешок — горький и полный уважения. — Ты дерзнула сказать это человеку, в чьих руках была твоя жизнь? Ты храбрее многих моих рыцарей, но и безрассуднее. Теперь понятно, почему Ги потерял рассудок от злобы. Ты ударила в самое больное место — его жажду власти. Катя подалась вперед, понизив голос до шепота, боясь, что тяжелые стены могут иметь уши: — А как вы... как вы оказались здесь? В этом мире? Балдуин отвел взгляд в сторону окна. — Я очнулся, когда уже умер. Мое сердце перестало биться, и священники уже готовили елей для погребения. А потом я просто открыл глаза. Для всех здесь это стало чудом Господним, знаком, что Иерусалим еще не должен пасть. — Теперь понятно, почему служанка говорит, что весь дворец шепчется, — горько усмехнулась Катя, поправляя край своей новой мантии. — Меня, скорее всего, называют ведьмой. Король пристально посмотрел на неё, и Катя почувствовала, что под маской он улыбается — печально и понимающе. — Да... не получилось оставить тебя незаметной. Я хотел защитить тебя, но мое возвращение с того света связало нас слишком крепко. Когда я очнулся, я чувствовал, как раны на моем теле затягиваются. Это и правда чудо. Моя душа перешла из твоего века в мой, а следом и тело приобрело тот же вид, что был там, у тебя. — Как вы сейчас себя чувствуете? — она машинально перешла на тон врача. — Вы не принимали никаких лекарств всё это время. Это может быть опасно. — Отнюдь, — Балдуин слегка повел плечами, демонстрируя легкость движений. — Чувствую себя хорошо. Иногда нападает внезапная усталость, но по сравнению с тем, что было раньше... когда каждый вдох приносил боль... это пустяки. Я снова чувствую тепло солнца на коже. — Но вам всё равно нужно допить лекарства, как бы лучше ни становилось, — Катя упрямо тряхнула головой. — И глаза... нам нужно вылечить ваши глаза. Балдуин замолчал, рассматривая её сквозь узкие прорези серебряной маски. В тишине покоев было слышно, как догорает свеча, роняя тяжелую каплю воска. — И моим лечением будешь заниматься ты, — произнес он наконец, и в его голосе снова послышалась тяжесть короны. — Но здесь, в двенадцатом веке, всё сложнее, чем в твоем времени. В двадцать первом веке врачи просто делают свою работу, и за это нет иного спроса, кроме клятвы. У нас же... женщина не может быть лекарем. Церковь этого не одобрит. Катя внимательно слушала, понимая, к чему он клонит. Статус женщины в этом мире был зыбким, как песок в пустыне. — В лучшем случае тебя назовут простой знахаркой, — продолжал Балдуин. — Есть повитухи и монахини, которые милосердно ухаживают за страждущими, но лекарь — это сан, требующий одобрения патриарха. Поэтому официально я не могу дать тебе такую должность. Это значило бы выставить тебя под удар инквизиции раньше, чем ты успеешь достать свои снадобья. Но заниматься моим лечением ты всё равно будешь. Тайком. Катя согласно кивнула. — И твои руки намного целительнее всех рук моих лучших лекарей, — спокойно добавил Балдуин. Это не было комплиментом или попыткой заигрывания. Король просто констатировал факт, как он констатировал бы остроту своего меча или крепость городских стен. Но Катя всё равно почувствовала, как к щекам прилила кровь, и быстро отвела взгляд, делая вид, что усердно поправляет складку своей изумрудной мантии. — Раз ты читала о травах, то назовем тебя травницей, которая доставила особые снадобья из заморских земель для моего исцеления, — подытожил Балдуин. — Это объяснит твое присутствие и твои странные флаконы. — Хорошо, — выдохнула Катя, чувствуя, как огромная гора сваливается с плеч. «Господи, благодарю тебя, что я не читала про роды и акушерство... Быть повитухой в этом веке — это слишком большая ответственность. Любая ошибка может стоить жизни и матери, и ребенку, а виноватой назначат тебя. Хотя… Наверное, нужно было прочитать и об этом. Мало ли что может случиться в этом городе, где смерть всегда ходит по пятам.» Балдуин заметил тень раздумий на её лице, но не стал расспрашивать.  — Кстати... — вспомнила она, и её лицо омрачилось. — Лорд вчера видел таблетки и флаконы у меня в сумке. Он... он раздавил несколько из них своими сапогами. Хорошо, что мы тогда в аптеке взяли всё с запасом. Балдуин нахмурился. Он вспомнил, как Катя вчера, избитая и полуживая сжимала ремень своей сумки.  «Теперь понятно, почему она так дорожала этой вещью.» — Ги заплатит за каждый осколок, — негромко произнес Король, и в этом обещании прозвучал смертный приговор. — А пока... мне нужно закончить указы. Останься здесь. В этих стенах ты в безопасности. Балдуин взял перо, обмакнул его в чернильницу и склонился над пергаментом. Напряжение последних дней, липкий страх темницы и ночной кошмар начали медленно отпускать девушку. В кабинете воцарилась та самая тишина, о которой она мечтала. Скрип пера по шероховатой бумаге был ритмичным и сухим. Скрип... скрип... пауза... мягкий шелест страницы. Этот звук, такой знакомый и уютный, начал обволакивать её сознание. Перед глазами поплыли те самые ролики из интернета, которые она слушала дома, пытаясь уснуть после тяжелого дня. Скрип пера Балдуина стал её личным АСМР — убаюкивающим, лечебным, стирающим границы веков. Веки Кати тяжелели, наливаясь свинцом. Она пыталась бороться, заставляла себя вслушиваться в скрип пера, но недосып, пережитый ужас и мерное дыхание Балдуина взяли свое. Сознание поплыло, и голова мягко опустилась на спинку кресла. Тяжелая мантия согревала, запах воска и старой бумаги окончательно усыпили бдительность. Через несколько минут она уже спала, забыв и про ведьмовство, и про яд Лузиньяна. Король, уловив слухом мерное дыхание, поднял взгляд. Он увидел, как голова девушки бессильно склонилась на бок, а пальцы, наконец, расслабились. Балдуин замер. Он смотрел на неё — израненную, но нашедшую покой под его защитой, — и в груди шевельнулось что-то давно забытое. Это была не просто благодарность за спасение. Это было щемящее чувство ответственности за эту хрупкую жизнь, заброшенную в его суровый мир. Он так долго не отводил глаз, что тяжелая капля чернил сорвалась с кончика замершего пера и глухо шлепнулась на пергамент, расплываясь уродливым темным пятном прямо поверх королевского указа. Но тишина была обманчивой. Двери распахнулись с резким, властным стуком. Тяжелое дерево ударилось о камень, и этот звук прошил тишину, как выстрел. Катя вздрогнула, подскочив на месте. Сон слетел мгновенно, оставив лишь колотящееся в горле сердце. Она едва успела подняться, инстинктивно склонив голову, когда в кабинет вошла принцесса Сибилла. Она не шла — она несла себя, точно драгоценный, хрупкий сосуд, внутри которого бушевало пламя. На принцессе было платье из плотной парчи цвета переспелого граната, расшитое по вороту мелким жемчугом. Темные волосы, убранные в высокую сложную прическу, переплетались с золотыми нитями, а лоб венчала тиара с каплями рубинов, похожими на застывшую кровь. Сибилла остановилась в центре комнаты. Аромат её терпких духов — смеси мирры и сандала — мгновенно вытеснил уютный запах старой бумаги. При каждом её движении золотые браслеты на запястьях отзывались сухим, дробным перезвоном. Катя украдкой взглянула на её руки. Пальцы Сибиллы были покрыты замысловатыми узорами хны — темные, тонкие линии переплетались на коже, напоминая изящные оковы. Эти руки, украшенные кольцами, сейчас нервно сжимали подол платья. Глаза принцессы, густо обведенные черной сурьмой, метали искры холодного, колючего любопытства. Она перевела взгляд с брата, который так и остался сидеть с замершим над пергаментом пером, на Катю. Взгляд Сибиллы был тяжелым. Она медленно, почти по-хищному окинула фигуру девушки в изумрудной мантии, задерживаясь на багровых пятнах на шее и разбитой губе. В глубине её темных зрачков промелькнуло узнавание. Принцесса знала этот почерк, видела его на лицах служанок и чувствовала его в холодном дыхании своего мужа. — В Иерусалиме шепчутся, что мой брат восстал из мертвых лишь для того, чтобы изувечить лицо главнокомандующего, — голос Сибиллы был низким и ровным, в нем слышалось не сочувствие к Ги, а ледяное пренебрежение. — Лорд Лузиньян сейчас крушит мебель в наших покоях, воя от боли и позора. Балдуин отложил перо и медленно поднялся из-за стола. Его белая мантия всколыхнулась, скрывая очертания кресла, и он шагнул в круг света, становясь между сестрой и Катей. — Познакомься, Сибилла. Это Катя, — произнес он, и в его тоне не осталось места для споров. — Она прибыла из далеких земель и доставила снадобья, которые вернули мне силы. Те самые, что не смогли дать мне все лекари этого города. Отныне она — дворцовая травница. И если Ги де Лузиньян посмел поднять на неё руку, то клеймо на его щеке — это лишь малая часть того, что он задолжал короне. Сибилла перевела взгляд с непреклонной маски брата на прямую фигуру Кати. В её темных глазах промелькнула сложная смесь чувств: отголосок старой боли от выходок мужа, брезгливость к его методам и внезапное, жгучее любопытство к этой травнице, которая так быстро завоевала доверие Короля. — Травница... — эхом отозвалась Сибилла, и в её интонации послышался едва уловимый холодный интерес. Она чуть склонила голову, и рубины в её тиаре блеснули, как капли свежей крови. — Значит, чудо теперь имеет имя и лицо. Воздух в комнате стал плотным от невысказанных слов. Балдуин почувствовал, как напряжена Катя — её пальцы вцепились в мантию , а дыхание стало прерывистым. Ей не место было в центре этого семейного яда, по крайней мере, сейчас. Король повернулся к девушке. Его голос смягчился, теряя стальные нотки, предназначенные для сестры. — Подожди за дверью. Нам с сестрой нужно обсудить дела, которые не предназначены для ушей лекаря. Он сделал едва заметный жест рукой в белой перчатке, указывая на выход. Это был приказ, облеченный в форму заботы. Он буквально выталкивал её из-под тяжелого, сканирующего взгляда Сибиллы, давая девушке возможность перевести дух. Катя коротко поклонилась — на этот раз чуть более уверенно — и поспешила к дверям. У самого выхода она кожей почувствовала, как взгляд принцессы проводил её до самого порога, изучая каждый дюйм изумрудной мантии. Тяжелая дверь закрылась, отсекая шелест парчи и запах мирры. В коридоре ждал Тиберий, по-прежнему неподвижный, как скала. Как только тяжелая дверь закрылась за Катей, Сибилла сорвала с себя маску ледяного безразличия. Она стремительно пересекла комнату, и перезвон её браслетов заполнил тишину, словно тревожный набат. — Брат, ты играешь с огнем, — прошептала она, подходя вплотную. — Иерусалим кипит. Ги в ярости, он будет кричать на каждом углу, что ты лишился рассудка. Что эта девчонка — суккуб, подменившая твою душу. Сибилла порывисто протянула руки и взяла его ладонь в свои. Её тонкие пальцы, расписанные хной, коснулись белой ткани. Она сжала его руку так крепко, словно пыталась убедиться — живой ли он? Тот ли это Балдуин, которого она знала, или призрак, вернувшийся из песков, чтобы мстить? — Ты напугал его, — продолжала она, и её голос дрогнул. — Но напуганный Ги — это Ги, собирающий армию тамплиеров за твоей спиной. Ты хочешь его крови? Ты хочешь его смерти? Казнить главнокомандующего сейчас — значит призвать гражданскую войну к самым воротам Иерусалима! Балдуин осторожно высвободил руку. Он подошел к окну и отодвинул тяжелую портьеру, впуская в комнату полосу ослепительного, горячего света. — Ги жив лишь потому, что я позволил ему дышать этим утром, — произнес он, и сталь в его голосе заставила Сибиллу вздрогнуть. — Я слишком долго позволял сорнякам заглушать розы в моем саду. Я доверил Иерусалим тем, кто жаждет лишь крови и власти, забыв о милосердии. — Ты пойдешь против него открыто? — Сибилла подалась вперед, её глаза расширились от ужаса. — Ты прикажешь его арестовать? Балдуин, дворяне не простят тебе казни лорда Лузиньяна без суда. Они назовут тебя тираном. Балдуин обернулся. В луче солнца его белая мантия сияла так ярко, что Сибилла невольно зажмурилась. — Не спрашивай меня о моих планах, сестра. Я делаю то, что должен был сделать еще много лет назад. Но я не собираюсь дарить Ги мученическую смерть, которой он так жаждет. — О чем ты говоришь? — Она пыталась поймать его взгляд в прорезях маски. — Чем меньше ты знаешь, тем в большей безопасности будешь, когда обрушится шторм. Просто знай: я больше не тот умирающий мальчик, который просил тебя терпеть его ради призрачного мира. Сибилла смотрела на него, и в её взгляде смешивались ужас и восхищение. Она была уверена, что Балдуин готовит плаху для её мужа, и эта уверенность легла на её плечи непосильным грузом. Резко развернувшись, принцесса направилась к выходу. Её длинный шлейф прошелестел по камню со звуком, похожим на шуршание змеиной чешуи. Двери распахнулись. Катя, стоявшая в коридоре под молчаливым присмотром Тиберия, невольно выпрямилась. Сибилла остановилась прямо перед ней. Принцесса была выше, и в её осанке чувствовалась мощь поколений королей, правивших этой землей веками. Она медленно подняла руку, и кончиком пальца почти коснулась подбородка Кати, заставляя ту поднять лицо. Глаза Сибиллы — пронзительно-лазурные, впились в лицо Кати. В них не было прямой ненависти, лишь холодный, расчетливый анализ хищника, встретившего равного по силе духа. Катя не отвела взгляда. В её глазах Сибилла прочла не страх, а жгучее, почти научное любопытство и странную печаль. Девушка видела перед собой женщину, которая была так же одинока в своем величии, как и Балдуин. — Травница, значит? — голос Сибиллы был подобен звону тонкого льда. — Мой брат дорожит тобой больше, чем миром в своем королевстве. Это опасная ноша, девочка. Она опустила руку и чуть склонила голову набок, продолжая рассматривать разбитую губу Кати и темные пятна на её шее. Взгляд принцессы на мгновение смягчился — она слишком хорошо знала тяжелую руку своего мужа и его страсть к унижению тех, кто слабее. — Мази, что тебе дали здешние лекари — мусор, — бросила она холодно, мгновенно возвращая себе маску ледяного безразличия. — Я пришлю тебе свои притирания из Византии. Они лучше всего, что можно найти во всем Иерусалиме. Я не хочу, чтобы подле Короля находилось нечто с лицом побитой собаки. Не дожидаясь ответа, Сибилла проследовала мимо. Золотые браслеты на её запястьях издали последний, сухой перезвон, прежде чем она исчезла в повороте коридора. Катя проводила её взглядом, чувствуя, как шлейф мирры окутывает её, оставляя странное, горьковатое послевкусие.  Сквозь приоткрытый проем девушка увидела, как король, лишенный свидетелей, тяжело опустился в кресло. Его плечи, только что державшие свод небес, поникли. Под взглядом Тиберия — молчаливым и непроницаемым, как базальт, — Катя аккуратно шагнула обратно в святая святых. Травница подошла к королю почти бесшумно, едва касаясь стопами каменных плит, словно боясь спугнуть это редкое мгновение его слабости. Остановившись в нескольких шагах, она дождалась, пока он почувствует её присутствие, и только тогда нарушила тишину. — А что с лордом? — тихо спросила девушка, касаясь кончиками пальцев своей разбитой губы. — Почему принцесса сказала, что он воет от боли и позора? Балдуин не ответил сразу. Он поднялся, преодолевая усталость, и подошел к окну. Утренний свет пробивался сквозь тонкие, полупрозрачные шторы, которые лениво колыхались на сквозняке, смягчая суровость каменных стен. — Случилось то, что должно было случиться еще тогда, когда я был жив, — произнес он глухо. — Я проявил милосердие там, где требовалась сталь. В этот раз я не допущу прежних ошибок. Он обернулся, и Катя увидела в прорезях маски холодный, расчетливый блеск. — У вас уже есть план? — осторожно спросила она. Балдуин посмотрел на неё сверху вниз — взгляд был почти отеческим, словно он удивлялся её наивности. Вместо ответа он перевел взор ей за спину, где в нише стоял изящный столик из темного дерева с фигурками из кости и камня. Мантия короля шуршала по полу, когда он направился к ним. — Играешь в шахматы? — спросил он, касаясь белой королевы. Катя подошла ближе, разглядывая доску. Шахматы в двенадцатом веке выглядели иначе, чем современные, — фигурки были более абстрактными, тяжелыми, но суть игры оставалась той же: война на черно-белом поле, где каждый неверный шаг ведет к гибели короля. Девушка знала, что рискует: перед ней стоял человек, чья жизнь была сплошной партией на выживание, стратег, привыкший мыслить на десять ходов вперед. Но ей было жизненно важно понять, что скрывается за этим величием. Чаще всего люди не говорят о своих истинных желаниях, закапывая их глубоко внутри под слоями долга и титулов. Кате же было безумно интересно: о чем мечтает или чего хочет король, когда он не занят спасением Иерусалима? Обычные мелкие желания иногда могут рассказать о человеке больше, чем он сам решится доверить исповеди. План возник быстро, подстегиваемый остатками адреналина после визита Сибиллы. — Играю, — твердо произнесла она. — Но не просто так. В моем мире обычно играют на деньги или на желания. Но так как денег у меня при себе нет, — она развела руками, — предлагаю на желание. — Желание? — Брови короля под маской взлетели вверх. Катя не видела его лица, но по интонации безошибочно поняла: он искренне удивлен. Никто в этом дворце, а возможно, и во всем королевстве, не осмеливался предлагать государю игру на таких условиях. — Азарт — хорошее качество, если ты уверена в своих силах, — в голосе Балдуина послышалась легкая, почти забытая им самим веселость. — Ты понимаешь, что мое желание может оказаться... обременительным для тебя? — Как и моё для вас, — парировала она, стараясь скрыть внутренний трепет. На самом деле её уверенность была напускной. Катя помнила ходы, знала, как должна двигаться ладья или конь, но практики у неё не было очень, очень давно — с тех самых пор, как дедушка учил её играть на старой веранде. Но сейчас это было неважно. Король медленно опустился в тяжелое резное кресло и жестом пригласил Катю сесть напротив. — Что ж, — он коснулся пальцем верхушки своего белого короля. — Вызов принят, травница. Мой ход. Балдуин медленно протянул руку в тонкой замшевой перчатке и передвинул пешку от своего короля на две клетки вперед. Катя закусила губу, лихорадочно вспоминая дедушкины уроки. Перед глазами всплыла старая доска с облупившейся краской на веранде, запах летнего дождя и голос:  «Сначала захвати центр, Катя, не дай ему дышать.» Но перед ней сидел не дедушка, а человек, который годами выстраивал оборону целого государства против Салах ад-Дина. Она ответила симметрично, чувствуя, как под пристальным взглядом Балдуина её пальцы едва заметно подрагивают. Король не спешил. Он играл уверенно, почти лениво, но Катя кожей чувствовала, как он изучает не доску, а её саму. Каждый её ход для него был как открытая книга: он видел её неуверенность, её попытки вспомнить теорию и тот азарт, что разгорался в её глазах. — Ты слишком долго думаешь над защитой, — заметил Балдуин, изящно переставляя слона. — В этом мире, если ты только защищаешься — ты уже проиграла. Нужно уметь жертвовать фигурами, чтобы выиграть пространство. — В медицине нельзя жертвовать, — парировала она, выдвигая коня. — У нас каждая фигура — это жизнь. Я привыкла бороться за каждую пешку до конца. Балдуин на мгновение замер. Его маска блеснула в лучах солнца. — Благородно. Но в политике... — он с тихим стуком забрал её пешку своим конем, — иногда нужно позволить пешке пасть, чтобы спасти короля. Игра продолжалась. Катя отчаянно пыталась выстроить хоть какую-то стратегию, но Балдуин был безупречен. Он словно видел её мысли насквозь. В какой-то момент он загнал её короля в угол, и Катя поняла: это мат. Всего через три хода. — Шах и мат, травница, — спокойно произнес Балдуин, передвигая ладью и окончательно запирая черного короля в углу доски. Он откинулся на спинку кресла, ожидая увидеть на лице девушки досаду или смущение от столь быстрого разгрома. Но вместо этого Катя медленно подняла голову, и на её губах — всё еще припухших и израненных — расцвела торжествующая, почти лукавая улыбка. В её глазах не было и тени горечи поражения. Напротив, в них вспыхнул настоящий триумф. Балдуин замер. Он привык, что проигрыш королю вызывает либо страх, либо подобострастную печаль. Но она... она светилась так, будто только что завоевала Иерусалим без единого выстрела. — Ваше право, государь, — произнесла она, и в её голосе зазвучали нотки искреннего удовольствия. — Каково ваше желание? Король прищурился. Его проницательный взгляд впился в её лицо, пытаясь разгадать эту загадку. Он был мастером интриг, он видел насквозь своих лордов и послов, но сейчас он чувствовал себя сбитым с толку. «Она хотела проиграть?» Правитель чувствовал это всем сердцем — она его обхитрила. Но где? Ведь фигуры на доске подтверждали его абсолютную победу. Она сдала позиции, подставила слона, позволила загнать себя в тупик... и всё это ради того, чтобы услышать его сокровенную просьбу. Она пожертвовала партией, чтобы купить его искренность. — Моё желание... — Балдуин помедлил, его голос стал суше, в нем проснулось любопытство охотника, который понял, что дичь сама заманила его в ловушку. — Там, у тебя... в твоем доме... Ты готовила еду. Она пахла иначе. В ней не было этой тяжести пряностей и жира, к которым я привык здесь. Приготовь мне что-нибудь из своего двадцать первого века. То, что ты ела сама в те обычные вечера. Катя кивнула, и её улыбка стала еще шире. План сработал идеально. Ей не нужны были деньги или милости, ей нужно было понять, по чему на самом деле тоскует человек, скрытый за серебром маски. «Он скучает по той еде? По той простоте?» Для неё это была обычная готовка после работы, а для него — единственный вкус нормальной, не отравленной долгом и болезнью жизни. Балдуин продолжал пристально наблюдать за ней. Он чувствовал триумф, исходящий от этой девушки, и это забавляло его и тревожило одновременно. — Ты странная противница, — произнес он, и в его тоне скользнуло неприкрытое уважение. — Ты проиграла на доске, но почему-то мне кажется, что победа осталась за тобой. Иди. Элоиза проводит тебя на кухню. Посмотрим, так же ли хороши будут твои снадобья на вкус, как твои маневры в шахматах. — Боюсь, на вашей кухне я не найду всего, что мне нужно, — Катя мягко покачала головой, — мне нужно на рынок. К тому же, если я травница, мне стоит показаться в городе, купить настоящих трав. Это сделает мою легенду правдоподобной и во дворце, и в глазах народа. Балдуин нахмурился, и его рука в перчатке непроизвольно сжалась. Он уже готов был произнести жесткое «нет» — после того, что с ней сделал Ги, выпускать её из-под защиты стен казалось безумием. Но довод Кати был логичен. — Это умно, — признал он после недолгой паузы. — Но одна ты не пойдешь. С тобой отправится Тиберий. Вы уже познакомились? — Разве что с его спиной, — ответила Катя. Странно, но рядом с королем тревога, терзавшая её всё утро, отступила. Несмотря на пережитый ужас, здесь, в этих покоях, ей хотелось шутить. Балдуин коротко хмыкнул — этот звук под маской был высшей степенью одобрения её остроумия. Король позвал Маршала, ожидавшего за дверью. — Отныне ты на службе короны. Как и все лекари, ты будешь получать жалованье. Тебе понадобятся деньги не только на травы, но и на жизнь здесь. Когда Тиберий вошел, его лицо было непроницаемым, как скала. Король поднялся, указывая на девушку: — Тиберий, теперь Катя помощница лекарей и дворцовая травница. Сопровождай её на рынок. Ей нужно купить всё необходимое для моего лечения. Ты головой отвечаешь за её безопасность. Маршал коротко кивнул. Его суровый взгляд на мгновение задержался на девушке в зеленой мантии, но он не произнес ни слова.

***

Когда Катя и Тиберий вышли из прохладного полумрака дворца в ослепительное марево иерусалимского дня, девушка поспешно накинула капюшон, стараясь спрятать лицо — шрамы и синяки на ярком свету казались еще болезненнее. Она шла следом за Тиберием. Его длинная голубая накидка мела пыль, а кольчуга издавала тихий, вкрадчивый шелест при каждом шаге. На лице маршала, пересекая глаз, белел старый шрам, делая его похожим на ожившее каменное изваяние. Кате было почти страшно заговорить с ним, поэтому она просто старалась не потеряться в толпе. Город обрушился на неё звуками и запахами, едва они свернули с тихих дворцовых аллей. Узкие улочки бурлили, напоминая разворошенный муравейник. Воздух здесь был густым, почти осязаемым: в нем тяжелый шлейф жареного на углях мяса и кипящего масла сталкивался с облаками ладана, выплывающими из дверей церквей, и терпким, едким душком навоза и пыли. Мимо, едва не задевая Катю плечами, тянулись вереницы нагруженных ослов. Животные упрямо цокали копытами по истертым камням мостовой, не обращая внимания на босых детей, которые, точно юркие рыбешки, проскакивали между их ног. Где-то над головами, в плетеных клетках, выставленных на продажу, истошно кричали пестрые птицы, чье многоголосье вплеталось в общий гул. Рынок Иерусалима не знал тишины. Здесь не просто говорили — здесь перекрикивались, спорили и молились на десятке наречий разом. Катя слышала резкие, гортанные выкрики на арабском, тягучую греческую речь, грубоватую латынь рыцарей и звонкое итальянское наречие купцов. Особое внимание привлекали женщины, проплывавшие сквозь толпу, точно призраки разных миров. Знатные франкские дамы в тяжелых платьях из парчи, чьи головы были укрыты легкими шелковыми покрывалами — вимплами, старались не касаться подолом грязи. Рядом с ними, звеня серебряными браслетами на лодыжках, проходили местные жительницы в длинных вышитых рубахах-туниках. Их лица были скрыты плотными платками, оставляя видимыми лишь темные, подведенные сурьмой глаза, в которых читалось вековое спокойствие. Когда они углубились в ряды специй, запах изменился, став почти дурманящим. Над открытыми мешками стояло облако золотистой пыли от куркумы, пахло сушеной лавандой, чей аромат казался здесь чужеродно-нежным, и резким, согревающим имбирем. Горы сумаха алели, как свежая кровь, а связки сушеных трав свисали с навесов, задевая Катю по волосам. Тиберий шел впереди, как ледокол, расталкивая толпу своим массивным плечом. Его рука неизменно лежала на рукояти меча, и люди, едва завидев запыленный плащ маршала, торопливо вжимались в стены, освобождая дорогу.  — Мне нужно что-то... — Катя замялась, едва поспевая за размашистым шагом Тиберия. — Темное. Коричневые стручки или порошок. Они пахнут сладко, как поджаренный хлеб с орехами... Из них получается густое, тягучее питье. У вас есть такое? Тиберий остановился так резко, что Катя чуть не врезалась в его спину. Он медленно повернул к ней голову, и его глаза опасно блеснули. — Темный порошок? — его голос стал тише. — Ты ищешь снадобья сарацинов? Или то, что везут караванами из Эфиопии? — Это для десерта, — пояснила она, стараясь придать голосу профессиональную уверенность. Маршал молча свернул к лавке грека. Хозяин, сгорбленный старик с жирными пальцами, был так занят перекладыванием медных монет из одной стопки в другую, что не сразу заметил гостей. Он шевелил губами, замирая над каждым медяком, словно прощался с ним навсегда. — Эй, почтенный! — голос Тиберия заставил старика вздрогнуть. Торговец подпрыгнул, едва не опрокинув весы. Увидев массивную фигуру маршала в запыленном плаще, он мгновенно смахнул монеты в ящик и нацепил на лицо маску фальшивого радушия, в которой, однако, светился острый расчет. — Господин маршал! — засуетился он. — Что ищет защитник святого града? Редкие масла? Пряности из самой Индии? — Покажи ей свои самые редкие плоды. Те, что сладкие и темные, как южная ночь. Грек засуетился, вытаскивая из-под прилавка обитый медью ларец. Внутри, завернутые в тонкий шелк, лежали стручки рожкового дерева. Катя взяла один — он был сухим и блестящим. Запах действительно напоминал какао, пусть и с более древесным, терпким оттенком. — Сойдет, — кивнула она. — И еще... мне нужен сахар. При слове «сахар» торговец на мгновение замер, его глаза сузились, превратившись в две щелочки. Он медленно, почти торжественно, достал из-под прилавка обитый медью ларец. Внутри, завернутые в плотную синюю бумагу, лежали сахарные головы — твердые, как камень, конусы желтовато-белого цвета. Старик замялся, его пальцы нервно забарабанили по дереву прилавка. — О, прекрасная госпожа... Сахар нынче дорог, как кровь христианская. Караван из Египта задержали, пошлины выросли... Десять золотых динаров, и это только потому, что я глубоко уважаю господина маршала! Тиберий не произнес ни слова. Он просто положил свою тяжелую руку на прилавок, прямо перед носом грека, и медленно перевел на него взгляд. В этом молчании торговец прочитал всё: и свои неоплаченные налоги в казну, и возможность лишиться патента на торговлю. — Семь... — пискнул грек, бледнея. — Семь динаров. Это почти убыток для моей бедной семьи! Маршал, всё так же не проронив ни слова, достал кошель и выложил на прилавок пять тяжелых золотых монет. Грек посмотрел на золото, затем на каменное лицо Тиберия и, судорожно сглотнув, быстро сгреб монеты. — Пять... пять — это прекрасная цена, — пролепетал он, лихорадочно упаковывая сахар и стручки в чистый холст. — Считайте это моим скромным подношением Иерусалиму. Тиберий молча взял сверток и передал его Кате. — Идем, — бросил он. — У нас мало времени. — Теперь мясо. Несколько перепелок. Свежих, — командовала Катя, уже входя в азарт. — И розмарин. Много розмарина. Тиберий не обернулся, лишь коротко кивнул и свернул в проулок, где пахло птицей и свежей кровью. Они остановились перед прилавком, где на крючьях висели туши, а в клетках неспокойно возилась живая дичь. Торговец громко споривший с каким-то паломником, мгновенно замолк, завидев маршала. Его лицо растянулось в подобострастной улыбке, а руки засуетились, вытираясь о несвежий передник. — О, светлейший господин маршал! — запричитал он, низко кланяясь. — Какая честь для моей скромной лавки! Что угодно вашей спутнице? Лучшие перепелки в городе, нежные, как облака! Забирайте всё, денег не надо, это подарок во славу короля и вашего мужества! Тиберий даже не взглянул на него. Его глаза сканировали толпу вокруг, пока Катя внимательно осматривала птицу. — Эти подойдут, — Катя указала на пять тушек. — Но мне нужны свежие. И розмарин... он продается где-то здесь? Торговец засуетился, вытаскивая из-под прилавка пучок ароматных трав, чей хвойный запах мгновенно перебил вонь рынка. Когда он попытался всучить сверток Кате, Тиберий молча шагнул вперед. Он не произнес ни слова, просто развязал кошель на поясе и бросил на прилавок тяжелую монету. — Но, господин маршал... — заикнулся торговец. — Бери, — отрезал Тиберий. — Король не принимает подарков от тех, кому нечем кормить своих детей. Они двинулись дальше по рядам, закупая то, что должно было послужить прикрытием для девушки. Катя придирчиво выбирала пучки сушеной ромашки, вдыхала терпкий аромат лаванды и осматривала сероватые стебли полыни. Для любого шпиона во дворце её корзина теперь выглядела как арсенал обычной знахарки. В этот момент к ним, ловко лавируя между прохожими, подбежал мальчик в чистой, расшитой по вороту тунике. Его волосы были аккуратно причесаны, а на ногах красовались добротные кожаные сандалии — слуга из богатого дома. Он замер перед ними в безупречном поклоне, протягивая Кате на ладонях небольшую резную коробочку из темного дерева. — Госпожа, это от принцессы Сибиллы, — произнес он звонким, поставленным голосом. Снова поклонившись, он быстро развернулся и скрылся в толпе, нырнув под навесы торговых рядов. — Мази для твоих ран, — коротко пояснил Тиберий, едва взглянув на подарок. — Сибилла умеет быть внимательной, когда ей это выгодно. Катя сжала коробочку в ладони, чувствуя прохладу полированного дерева. В этом жесте принцессы было признание — холодное, но неоспоримое. Они направились к выходу с рынка, когда Катя внезапно замерла. В лавке богатого сирийского торговца тканями, прямо в полосе света, пробивавшейся сквозь прореху в навесе, висело платье. Оно было сшито из тяжелого бархата цвета темного вина. Глубокий, почти кровавый оттенок переливался под лучами солнца, а крой был непривычно смелым для этих мест — приталенный силуэт, который подчеркивал бы каждый изгиб тела. Для двадцать первого века в нем не было ничего особенного, но здесь, среди строгих одежд и глухих накидок, оно выглядело вызывающе, почти искушающе. — Слишком бесстыдно для праведного города, — бросил Тиберий, даже не замедляя шага. Его кольчуга звякнула, словно осуждающе. Катя проводила платье долгим взглядом. Она видела, как солнечный зайчик играет на складках винного бархата. — Я вернусь за тобой, — тихо, одними губами прошептала она, прежде чем ускорить шаг и догнать широкую спину маршала.

***

Дворцовая кухня встретила их невыносимым жаром, грохотом медных тазов и густым паром, в котором едва угадывались фигуры поваров. Иветт, старая прачка с костлявыми руками, чей взгляд за десятилетия во дворце стал острым, как бритва, замерла у чана с кипятком. Увидев Катю, она медленно, с каким-то истовым ужасом, отложила мокрую простыню и размашисто перекрестилась. Её губы зашептались в беззвучной молитве — она смотрела на девушку так, словно та принесла в подоле саму чуму. Для Иветт всё было ясно: чужестранка одурманила разум бедного Короля своими зельями. Слуга Пьер, обычно суетливый и услужливый, при виде Кати и сопровождавшего её Тиберия вжался в стену, пряча глаза. Он не решился даже поклониться, словно само приветствие ведьмы могло навлечь на него проклятие. Только Гуго, главный повар, не пошевелился. Он стоял у огромного вертела, где медленно вращался кабан. Его лицо, багровое от постоянного жара, лоснилось от пота. Он с силой вогнал нож в тушу, проверяя готовность, и только тогда медленно повернул голову к вошедшим. — Эта девушка приготовит трапезу для Государя, — голос Тиберия прозвучал как удар меча по щиту. — Дайте ей место у огня. Гуго не стал спорить. Он медленно опустил нож и окинул Катю долгим, тяжелым взглядом. В нем не было фанатичной ненависти Иветт — скорее прищуренный интерес профессионала. Весь замок шептался, что Король начал вставать с постели, и Гуго, как человек практичный, понимал: магия магией, но результат налицо. — Место у огня? — он хмыкнул, и его живот колыхнулся под засаленным фартуком. — Ну заходи. Посмотрим, чем ты собралась кормить правителя Иерусалима. Жак! Молодой помощник Жак, единственный, кто смотрел на неё не с враждебностью, а с опасливым любопытством, подпрыгнул на месте. — Живо освободи ей дальний стол! И дай чистой воды из колодца, а не из бочки. Поторапливайся! Жак мигом смахнул муку со столешницы. Девушка подошла к столу, чувствуя на спине сверлящий взгляд Иветт. Для Кати, привыкшей к антипригарным сковородам и блендерам, местная утварь была вызовом. Вместо ножа из нержавейки — тяжелое лезвие из углеродистой стали, которое нужно было постоянно править. Вместо мерных стаканов — грубые глиняные кубки. Она начала с птицы, придирчиво проверяя, идеально ли ощипаны тушки. В голове пульсировало:  «Никакого жира. Только чистое мясо.» Девушка аккуратно удаляла лишнюю кожу, пока Жак с удивлением наблюдал, как она срезает то, что повара обычно оставляли для нажористости. — Птица нежная, — пробасил Гуго уже тише. — Но в ней нет силы. Мужчине нужно мясо, которое сопротивляется зубам. — Мужчине — да, но королю сейчас нужно мясо, которое не отнимает силы на переваривание, а дает их. Катя начала уверенно раскладывать продукты. Главной сложностью была печь: без датчиков температуры ей надо будет ориентироваться на жар, исходящий от камней. Когда она начала выжимать сок из гранатов, Иветт громко охнула — рубиновая жидкость, стекающая по рукам, казалась ей кровью для темного обряда. Катя выпаривала сок в медном ковшике на углях, непрерывно помешивая деревянной ложкой, чтобы сироп не превратился в горечь. Гуго приподнял бровь: — Кислота? Хочешь обжечь ему нутро? — Хочу очистить его кровь, — отрезала Катя, ловко разрезая плод. Ей было физически тяжело: чугунный горшок весил целую тонну, а тяжелая заслонка печи обжигала руки даже через сложенное вчетверо полотно. На дно глиняного сосуда она уложила подушку из розмарина. Сверху — перепелок, натертых смесью меда и сока граната. Чтобы мясо не высохло в яростном пламени, она запечатала горшок кольцом из пресного теста, создав подобие вакуума. Пока птица томилась, Катя принялась за десерт. Когда она попыталась растереть твердые, как камень, плоды рожкового дерева в массивной каменной ступке, Гуго не выдержал. Он молча забрал у неё пестик и тремя мощными, точными ударами превратил плоды в мелкую крошку. — У тебя руки как у птички, — буркнул он. — Так ты до ночи возиться будешь. Это был жест признания. Не дружба, но уважение к труду. Повара окончательно решили, что она творит колдовство, когда девушка взяла пять свежих яиц, ловко разделяя их на желтки и белки, а следом, начала  яростно взбивать белки пучком связанных прутиков. Её руки ныли от усталости, пот катился по лицу, но она не останавливалась, пока прозрачная слизь не превратилась в густую белую пену. Затем она аккуратно, почти благоговейно, ввела эту пену в смесь масла, тростникового сахара и растертых плодов. Гуго, наблюдая за тем, как темная масса становится легкой и пузырящейся, только крякнул. Он никогда не видел, чтобы еду готовили с такой математической точностью и нежностью одновременно. Через два часа по кухне распространился аромат, заставивший даже Гуго отвлечься от своего кабана. Это не был запах тяжелого жира — это был тонкий, пряный дух хвои, терпкого граната и медовой сладости. — Пахнет греховно... — прошептала Иветт на ухо Пьеру, снова хватаясь за крестик. Катя вытащила горшок и разбила запеченную корку теста. Вырвалось облако пара. Перепелки были нежно-розовыми, пропитанными соком, а мясо буквально отходило от костей. — Это... пахнет как райские сады, госпожа, — Жак завороженно потянул носом воздух. Катя устало вытерла пот со лба. Её руки были в пятнах от граната, платье пропахло дымом, но в душе жила тихая уверенность. Она аккуратно выложила птицу на серебряное блюдо, полила густым рубиновым сиропом и украсила зернами граната. Рядом лег темный, влажный брусок десерта, пахнущий орехами и карамелью. Тиберий шагнул из тени. — Вы закончили? — Да, Маршал. Нужно нести, пока не остыло. Когда они выходили, Катя обернулась. Иветт всё еще крестилась, а Гуго стоял у её стола осторожно макая палец в остатки гранатового соуса.

***

В королевских покоях, освещенных лишь тяжелыми напольными свечами, царил полумрак. На огромном столе, заваленном картами Иерусалима, Балиан Ибелин разложил свои чертежные инструменты и свитки. Балдуин стоял у окна, заложив руки за спину. Его голос звучал глухо, отражаясь от высоких каменных сводов. — Балиан, посмотри на эти стены. Салах ад-Дин приведет сотни осадных машин. Его башни будут выше наших укреплений. Если они вплотную приткнутся к кладке — город падет. Мы не удержим зубцы, когда на них хлынет поток сарацин. Балиан, который сам был признанным мастером фортификации и строителем, кивнул. — Мы можем укрепить кладку известью и новым камнем, Государь. Но камень — это просто камень. Против тарана и времени он бессилен. — Нет, — Балдуин резко развернулся и подошел к столу. Он взял кусок угля и на свободном крае пергамента уверенными штрихами набросал чертеж, который заставил Балиана нахмуриться. — Мы выроем замаскированные рвы. Скрытые ловушки далеко за пределами основных стен, прикрытые настилом из хвороста и тонким слоем земли. Когда их тяжелые башни покатятся к нам, они провалятся под собственным весом еще на подходе. Одна башня, застрявшая в яме под углом, перекроет путь остальным. Она станет завалом, который им придется разбирать под градом наших стрел. Балиан прищурился, изучая схему. Его мозг строителя мгновенно просчитал логику и механику давления. — Это... гениально просто, Государь. Но это потребует тысяч рабочих рук. Мы должны вывернуть землю наизнанку вокруг всего города. — У нас есть эти руки. Весь город будет копать, если захочет жить, — Балдуин перевел взгляд на другой набросок, сделанный им ранее. — И еще. Я видел... во сне... механизм. Тяжелый самострел с воротом, но не на жилах, а на стальной зубчатой передаче. Сделай плечи из тонких пластин, сложенных слоями, как чешуя. Он должен пробивать щит на расстоянии, на котором сарацины нас даже не видят. Балиан поднял взгляд на короля. В темных прорезях маски он увидел лихорадочный блеск человека, который вернулся с края бездны с тайным, почти пугающим знанием. — Вы рисуете вещи, которые опережают наше время на сотни лет, — тихо произнес он, и в его голосе послышалось суеверное благоговение. — Откуда у вас эти мысли? В какой книге вы это прочли? Балдуин промолчал, его рука в перчатке коснулась чертежа многослойного лука. — Считай это озарением умирающего, который внезапно передумал умирать. Память — странная вещь, Балиан. Иногда она открывает двери, о существовании которых ты и не подозревал. В этот момент в покои заглянул Тиберий. Он коротко поклонился, его кольчуга привычно звякнула. — Государь, — его голос был сухим. — Ваша... травница. Она закончила свои приготовления на кухне. Идет сюда. Балдуин едва заметно кивнул Балиану, давая понять, что военный совет окончен. — Спрячь это, Ибелин. Завтра на рассвете начнем рыть. Иерусалим должен стать ловушкой, из которой Салах ад-Дин не захочет возвращаться. Балиан поспешно свернул пергаменты, бросив последний, озадаченный взгляд на чертежи. Он уходил, чувствуя, что мир вокруг него только что изменился. Король больше не был тенью — он стал архитектором новой реальности. Дверь за Балианом закрылась, и через мгновение на пороге появилась Катя. В руках она несла тяжелый серебряный поднос, от которого исходил тот самый сводящий с ума аромат розмарина и меда. Балдуин молча указал на край стола, где только что лежали чертежи машин смерти. Когда Катя поставила поднос, он жестом отослал Тиберия. Как только тяжелые створки захлопнулись, отрезая их от внешнего мира, король медленно выдохнул. Весь его боевой запал, вся сталь в голосе словно испарились, оставив лишь смертельную усталость. — Помоги мне, — глухо произнес он. Катя замерла. Она видела, как его пальцы в ткани безуспешно пытаются нащупать завязки маски на затылке. Она подошла ближе — так близко, что почувствовала запах пыли и дорогого ладана, исходящий от его мантии. Её пальцы, всё еще пахнущие гранатовым соком, осторожно коснулись шелковых лент. Она развязала узел, и серебряная маска с негромким звоном легла на стол, открыв его лицо. Оно всё еще было бледным, со следами болезни, но кожа была чистой, живой, а глаза — лихорадочно-яркими. Следом он медленно стянул перчатки, бросив их рядом с маской. Его руки, тонкие и изящные, теперь были лишены той пугающей мертвенности, что преследовала его годами. Балдуин взял нож и отрезал кусочек перепелки. Рубиновый сок граната блеснул на лезвии. Он поднес мясо к губам и замер на мгновение, вдыхая пар. — Розмарин, — прошептал он, и его голос дрогнул. — И сладость, которая не обжигает, а... обволакивает. Знаешь, в этой еде есть то, чего нет во всем моем королевстве. — Чего же? — тихо спросила она, не сводя с него глаз. — Покоя. Она на вкус как вечер, когда не нужно думать о Салах-ад-Дине или о том, проснусь ли я завтра. Он ел медленно, смакуя каждый кусочек, словно боялся, что этот вкус исчезнет, как только он проглотит его. Когда дело дошло до брауни, Балдуин на мгновение закрыл глаза. На его губах появилось подобие улыбки — слабой, почти детской. В этот момент перед Катей сидел не грозный Король Иерусалима, а тот самый человек из её квартиры, который так же завороженно смотрел на обычный кухонный гарнитур. Трапеза проходила в уютном, почти интимном молчании. Когда блюда опустели, Катя начала собирать посуду на поднос, стараясь не нарушать тишину покоев. Она двигалась медленно, звяканье керамики о серебро казалось в этих стенах слишком громким, почти неуместным. В какой-то момент, когда она потянулась за последней чашей, край её широкого рукава соскользнул, обнажив на ладони небольшой сундучок из темного резного дерева. Балдуин, внимательно наблюдавший за каждым её движением, прищурился. Его взгляд мгновенно стал острым, по-королевски проницательным. — Что это у тебя? — он кивнул на коробочку. — Я узнаю работу византийских мастеров. Такое дерево не купишь на обычном рынке. Катя замерла с подносом в руках, чувствуя, как полированное дерево холодит ладонь. — Это... подарок от принцессы Сибиллы, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мальчик передал его, когда мы были в торговых рядах. Сказал, что это мази для моих ран. — Оставь это, — негромко произнес Балдуин, указывая на поднос. Катя послушно опустила поднос обратно на стол. Медь глухо стукнула о дерево, и в наступившей тишине этот звук показался чересчур громким, почти бесцеремонным. Правитель замер на несколько секунд, глядя на искусную резьбу сундучка, словно видел в ней отражение своей сестры — её сложную заботу, смешанную с гордостью. Затем он медленно, почти торжественно, протянул руку ладонью вверх. Его тонкие пальцы замерли в воздухе, открытые и неподвижные, ожидая. Катя аккуратно вложила сундучок в его раскрытую ладонь.  Король долго вертел его в пальцах, рассматривая искусную резьбу, а затем открыл крышку. В нос тут же ударил густой, терпкий аромат трав, смешанный с запахом ладана и чего-то горького. — Принцесса сказала, что это поможет... Чтобы моё лицо не выглядело, как у побитой собаки. Балдуин ничего не ответил. Он поднялся и подошел вплотную. Король не планировал этого делать. Но когда он увидел багровые пятна на её шее, в нем что-то надломилось. Это был акт искупления за бесчестие, допущенное под сенью его короны, смешанный с мучительным любопытством человека, который только что вернулся с того света.  Он окунул два пальца в маслянистую мазь. Его рука, застывшая в нескольких сантиметрах от её лица, заметно дрогнула в нерешимости. Это было едва заметное колебание, как дрожь натянутой струны перед тем, как она издаст первый звук. Король Иерусалима, не знавший страха перед армиями султана, медлил перед прикосновением к теплой, живой коже.  Наконец, его пальцы коснулись её шеи.  Катя вздрогнула. Мазь была ледяной, но пальцы Балдуина казались ещё холоднее — они были подобны тонкому, гладкому мрамору. Он вел ими медленно, почти благоговейно, распределяя состав по её шее. Его прикосновения были лишены мужской грубости; в них сквозило чистое, обнаженное любопытство человека, который после долгих лет в ледяном склепе одиночества впервые коснулся солнечного света.  Девушка невольно подалась вперед, почти неосознанно ища большего контакта. Она помнила, как в её квартире он так и не дотронулся до неё во время учебы поклонам; как он прятал себя за шелком и серебром, боясь осквернить мир своим касанием. И то, что сейчас он переступил через этот страх, отозвалось в её сердце щемящей нежностью. Ей хотелось не просто почувствовать его ладонь, а своим теплом доказать ему: он не прокаженный, он — живой. Он имеет право касаться и быть коснувшимся. Пальцы скользнули ниже, очерчивая линию ключиц, и остановились в самой яремной впадине. Катя почувствовала, как под его подушечками судорожно забилась жилка. Пульс участился, отдаваясь в её ушах тяжелыми ударами. Она непроизвольно приоткрыла губы и шумно, рвано выдохнула.  Травница медленно подняла взгляд. Балдуин не сводил с неё глаз — вернее, того темного пламени, что горело в прорези серебряной маски. Он продолжал удерживать пальцы на её коже, чуть надавливая, словно проверяя: реальна ли она? Не исчезнет ли это тепло, если он отнимет руку? В этом жесте не было страсти в привычном понимании. Правитель смотрел на неё так, как смотрят на единственный источник света в бесконечной тьме — с интересом, смешанным с тихим отчаянием. Он упивался этим теплом, этой пульсацией жизни под своими пальцами, которую он сам когда-то считал навсегда утраченной.  — Твоё сердце... — негромко произнес он, и Катя почувствовала, как вибрация его голоса передается через его пальцы ей в самую душу. — Оно бьется так быстро. Ты боишься?   Он не убирал руки, продолжая удерживать пальцы на её коже, чуть надавливая, впитывая её тепло, как умирающий от жажды впитывает каплю воды.  — Сибилла права, — прошептал Балдуин, и в его голосе прорезалось горькое высокомерие, смешанное с нежностью. — Ты не должна носить эти следы.   — Опять нарушаешь дистанцию, дорогая? — раздался за спиной короля знакомый, бархатный голос, от которого по коже пополз липкий холод.  Катя замерла, перестав дышать. Пальцы Балдуина всё еще лежали на её коже, и ей до слез, до крика не хотелось, чтобы он их убирал — это тепло было её единственным спасением от того, что стояло за его спиной. Призрак профессора Бергера стоял, небрежно оперевшись на спинку массивного кресла Балдуина, словно зашел в аудиторию посреди лекции.  — Отношения с пациентами — это дурной тон. Так же, как и отношения с преподавателем, — Бергер улыбнулся, и эта улыбка была острее скальпеля.  — Ты ведь уже поставила ему диагноз? Только не лги себе. Ты не можешь не видеть это шизоидное отстранение. Посмотри на него внимательно, дорогая. Это же классическая замкнутость на фоне хронической соматической патологии.  Балдуин в этот момент медленно продолжал растирать мазь на её шее. Его движения были точными, пусть и рука всё еще едва заметно дрожала.  — И как же ты собираешься лечить его душу? — Бергер склонился над рукой короля, почти касаясь его расшитых одежд, и посмотрел Кате прямо в глаза. — Словами? Пытаться разговорить человека, который привык общаться с Богом и со смертью больше, чем с людьми? Тебе это не поможет. Здесь твои тесты и методики — просто пустой звук. Ты здесь никто. Призрак выпрямился, и его взгляд стал ледяным.  — Ты не лечишь его. Ты просто пытаешься заполнить свою пустоту его трагедией.  — Все хорошо? — Балдуин поднял голову, заметив её внезапное оцепенение. Его пальцы замерли на её ключице, охлаждая горячую кожу.  Она моргнула. Образ Бергера не исчез. Профессор медленно обошел короля, его шаги были бесшумны, но Кате казалось, что каждый его шаг отзывается гулким ударом в её висках. Он остановился сбоку от неё, глядя на мазь в руке Балдуина с брезгливым пренебрежением.  — Знаешь, почему ты на самом деле выбрала психологию? — голос призрака стал вкрадчивым, почти нежным, и от этой интонации девушку замутило. — Почему тебе так нравится ковыряться в чужих головах? Потому что в своей собственной ты разобраться не можешь! Тебе легче погрузиться в горе других, чтобы убежать от собственного отражения.  После смерти родителей я вытащил тебя из плена мыслей и самобичевания, загоняя в учёбу, точно зверя в клетку... И что же? Ты решила никогда не возвращаться в свою голову и навсегда остаться в чужих?  Ногти травницы до боли впились в ладони, оставляя на коже глубокие светло-красные полумесяцы. Она чувствовала, как прошлое тянет из неё жилы, пытаясь обесценить всё, что она делает. — Даже сюда, в двенадцатый век, ты прибежала не спасать историю, а спрятаться от самой себя. Посмотри на него, — Бергер кивнул на Балдуина, который всё еще бережно касался её шеи. — Ты думаешь, ты его спасаешь? Ты просто используешь его страдания, чтобы не чувствовать своих.  Внутри Кати закипала черная, ядовитая ярость. Пока Бергер морально её уничтожал, Балдуин физически продолжал её лечить.  «Может, мы лучше поговорим о твоих диагнозах, профессор? Нарциссизм, мания величия, патологическое желание контроля...»   Призрак внезапно рассмеялся — коротким, сухим лаем. Он услышал её мысль.  — Свои диагнозы я знаю сам, дорогая. В отличие от тебя, я никогда не лгал себе, что я гуманист.  Девушка резко отпрянула на несколько шагов, разрывая контакт. Пальцы Балдуина соскользнули с её кожи, оставив на ней лишь холодный след мази. Она тяжело дышала, пытаясь отогнать запах дорогого одеколона, который, казалось, душил её сильнее, чем аромат благовоний. Рука правителя, занесенная в воздухе, замерла. Он медленно поднял глаза на Катю, и в прорезях маски она увидела не гнев, а глубокое, пронзительное разочарование. Он стоял перед ней — король, который только что пытался дать ей нежность, и теперь видел лишь её ужас.  Призрак Бергера ухмыльнулся и начал медленно растворяться в тенях, оставляя девушку один на один с Балдуином и полным разгромом в собственной душе. В тишине покоев было слышно только её рваное дыхание и потрескивание свечей.  Катя видела, как застыла в воздухе его рука — пальцы всё еще хранили блеск мази и тепло её кожи, но само движение оборвалось, словно подсеченное мечом. Она открыла рот, пытаясь выдавить хоть слово, хоть какой-то звук, который бы объяснил, что она бежала не от него, а от собственного безумия, но горло сковал спазм.  Балдуин медленно, с убийственным спокойствием, отвернулся к столу. Девушка завороженно и с нарастающим ужасом наблюдала, как он берет свою перчатку и натягивает её на руку, скрывая восстановленную плоть, точно пряча позорную тайну.  — Ваше Величество… — наконец хрипло выдавила Катя, делая шаг вперед.  Он поднял руку, даже не оборачиваясь. Этот жест был сухим и коротким, он не просто останавливал её слова — он возводил между ними невидимую железную решетку.  — Ступай, — его голос изменился. Теперь это не был голос человека, который только что шептал о её сердце. Это был голос короля — холодный, высокомерный, отдающий приказы с высоты своего трона. — Тебе нужен отдых.  Катя не шевельнулась. Она еще несколько минут стояла, не отрывая взгляда от его прямой, застывшей спины. Балдуин не оборачивался; он замер над столом, и только напряжение его плеч выдавало, чего ему стоило это ледяное безразличие. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как догорает фитиль в одной из свечей.  Понимая, что аудиенция окончена и стена возведена, травница медленно склонилась в глубоком поклоне. Она знала, что он не видит этого жеста, но ей было важно соблюсти этот ритуал — как знак того, что она признает его право на гнев.  Девушка вышла из покоев, и тяжелая дверь закрылась за её спиной с глухим, окончательным стуком. В коридоре не было ни Тиберия, ни Элоизы — только факелы на стенах метались в сквозняках, бросая пляшущие тени на каменные плиты. Катя пошла по памяти. Она ориентировалась на гобелены с выцветшими сценами охоты и высокие колонны с капителями в виде лилий, мимо которых они проходили днем. Коридоры казались бесконечными лабиринтами, а дворец — огромным спящим зверем. Наконец, за очередным поворотом показалась знакомая резная дверь.  Травница вошла в свои покои и не стала зажигать свечи. Комната была наполнена густыми тенями и запахом старого, остывшего камня. Она села на кровать, подтянув ноги к груди и обхватив колени, уткнувшись в них лицом. Тьма вокруг была плотной, но тьма внутри, подогретая ядом Бергера, казалась еще чернее.  В голове всё еще звучал вкрадчивый голос профессора. Катя слишком хорошо помнила эту его манеру — методично подавлять волю, находить микроскопическую трещину в чужой уверенности и бить в неё до тех пор, пока человек не рассыплется в прах.  Неудивительно, что её подсознание вызвало именно его образ сейчас, когда она сама испугалась того, насколько сильно этот мир и этот король начали прорастать в её сердце.   Перед глазами, вопреки тьме, стоял образ Балдуина. Катя чувствовала фантомный холод его пальцев на своей шее и видела ту самую дрожь его руки. Как психолог, она понимала: она совершила худшее, что можно было сделать с таким человеком, как он. Она отвергла его в момент самого высокого доверия. Для Балдуина, привыкшего к тому, что его тело вызывает лишь жалость или отвращение, её резкое отстранение стало подтверждением его худших страхов. Он закроется. Это была классическая защитная реакция на фоне травмы — уйти в глухую оборону, за доспехи величия и ледяного равнодушия. И теперь ей придется пробиваться сквозь это заново, если Бергер не прав и она действительно здесь ради спасения человека, а не ради бегства от самой себя.

***

В королевских покоях не горели свечи, кроме одной, догорающей у распятия. Балдуин не ложился. Он стоял у окна, глядя на спящий Иерусалим. Правая рука, та самая, которой он касался её кожи, была всё еще затянута в плотную ткань перчатки. Он сжимал кулак так сильно, что швы трещали. Внутри этой перчатки пальцы горели — не от болезни, а от фантомного тепла, которое он успел украсть у неё. Он вспоминал её расширенные зрачки и то, как она отпрянула. В тот момент он почувствовал себя не защитником, не королем и даже не мужчиной. Он почувствовал себя самой проказой — воплощенным кошмаром, который посмел осквернить чистую жизнь своим присутствием. Его гордость, ковавшаяся в сражениях и политических интригах, теперь была изрезана в клочья. Он приказал ей уйти не из гнева, а потому что не мог позволить ей увидеть, как за его маской рушится последний оплот надежды.  Балдуин медленно отвернулся от окна. Тьма в углах комнаты сгустилась, и лишь у противоположной стены дрожало слабое пламя свечи, выхватывая из небытия распятие. Это была массивная фигура Христа, вырезанная из темного, почти черного камня, прикрепленная к тяжелому дубовому кресту. Свет свечи падал так, что рельефные мышцы на каменном теле Спасителя казались живыми, а тени в глазницах — глубокими и полными безмолвного страдания. Правитель подошел к распятию. В этом мерцающем свете его серебряная маска казалась ликом другого божества — холодного и безучастного. Король медленно поднял правую руку. Шелк перчатки, еще хранивший запах византийской мази и едва уловимый аромат её волос, теперь казался ему невыносимо тяжелым. Несмотря на то, что пальцы теперь слушались его гораздо лучше, он по старой, въевшейся в кости привычке зубами ухватил край белой ткани на указательном пальце. Резким, почти надрывным движением он потянул шелк на себя. Помогая себе левой рукой, он короткими, рваными рывками стянул перчатку, пока она не упала на пол безвольным белым лоскутом. Его обнаженные пальцы, бледные и отмеченные следами разрушения, предстали перед светом свечи. Он смотрел на них с какой-то отстраненной ненавистью. Именно эти пальцы посмели коснуться её шеи. Именно они заставили её вздрогнуть от ужаса. Король протянул руку и коснулся стоп каменного Христа. Холод камня был мгновенным и беспощадным. Он пронзил его пальцы, вытесняя то последнее, украденное тепло, которое еще теплилось в его плоти. Это было добровольное наказание. Правитель прижал ладонь к холодному основанию распятия, закрыв глаза. Камень не вздрагивал. Камень не отпрянул. Камень был привычен к боли и одиночеству — так же, как и сам Балдуин. — Прости мне эту слабость, Господи, — едва слышно прошептал он, и его голос сорвался, превратившись в сухой шелест. — Я забыл свое место. Забыл, что я — лишь тень, облеченная в парчу. Он стоял так долго, пока свеча не вспыхнула в последний раз и не погасла, погружая комнату в абсолютную, могильную тишину. В этой темноте он больше не был королем. Он был лишь человеком, который добровольно вернул себя в темницу из камня и льда, пообещав себе больше никогда не искать света.

***

В то время как во дворце царила тишина, один из самых дорогих борделей Иерусалима захлебывался в душном хаосе. Воздух здесь был тяжелым, маслянистым от дешевых курений и запаха пролитого вина. Ги де Лузиньян сидел в глубоком кресле, утопая в тени. Его лицо, всегда безупречное, застывшее в маске надменного благородства, теперь было изуродовано. Рана от раскаленного прута надулась багровым, глянцевым пузырем. Края ожога воспалились, став ярко-малиновыми, а из трещин на коже сочилась мутная сукровица, стекая по щеке липким следом. Каждое движение челюсти заставляло кожу натягиваться, причиняя Ги почти экстатическую боль. Лорд был пьян той опасной стадией опьянения, когда гнев превращается в ледяную решимость. Полураздетая девушка с испуганными глазами дрожащими пальцами наносила на его щеку успокаивающую мазь. Она потянулась к чистой льняной повязке, чтобы закрыть рану от липкого воздуха комнаты, но Ги резким, грубым движением выхватил ткань из её рук и отшвырнул в угол. — Этого не надо! — прорычал он, и его голос сорвался на хрип. Девушка отпрянула, едва не упав. Лорд медленно поднялся, ощупывая пальцами рваные края ожога. Боль была невыносимой, но унижение жгло сильнее. — Пусть смотрят, — прошипел он, глядя на свое отражение в начищенном медном подносе. — Пусть все в этом городе знают, кто это сделал. Пусть видят, что наш святой король превратился в безумного тирана, который калечит своих верных рыцарей ради приблудной ведьмы. Он допил вино одним глотком и с грохотом швырнул кубок об стену. — Завтра Иерусалим увидит не мою рану. Он увидит конец правления прокаженного.