Days Forged in Ice

            

Глава 1

Дни, скованные льдом

            Резкий, колючий ветер с заснеженных пиков обжигал лицо, неся с собой запах сосны, влажного камня и неумолимого холода. Эйкенгард, вотчина клана Райсс, казался высеченным из самого сердца гор. Деревянные дома, крытые дёрном и тяжёлыми камнями, прижимались друг к другу, тесно, словно стая волков, ищущих укрытия от стихии. Из узких оконцев струился тусклый свет очагов, смешиваясь с серым, рассветным небом, которое едва пробивалось сквозь плотный покров туч. Узкие тропы, выбитые в скалах, терялись в мгле, ведущие к замёрзшим фьордам, чьи отвесные скалы отражались в чёрной, неподвижной воде. Земля, где каждое дерево, каждый камень дышал медленно, отмеренное лишь сменой лун и редким, бледным появлением солнца над горизонтом. Здесь, в Северных Землях, зима была состоянием бытия, высекавшим на лицах людей глубокие морщины, а в их душах — несгибаемую стойкость. Костры горели ярче, объятия были крепче, а песни звучали звонче, пытаясь отогнать вечный мрак. Но для Хистории Райсс каждый рассвет был точной копией предыдущего, и ни один день не сулил отклонений от предначертанного пути. Едва забрезжил первый свет, её будил тихий стук в дверь, приносящий с собой холодный воздух из коридора и обещание нового дня, полного обязанностей. Ещё до того, как огонь в очаге разгорелся полностью, она уже сидела перед небольшим зеркалом из полированной стали, расчёсывая свои золотистые волосы, которые казались единственным ярким пятном в жизни. Завтрак, состоящий из овсянки и кусочка вяленого мяса, проходил в подчёркнутой тишине, нарушаемой лишь поскрипыванием тяжелого деревянного стола и потрескиванием дров в очаге. Это была не комфортная тишина, а скорее стена между отцом и дочерью, возведённая из невысказанных ожиданий и подавленных чувств. Её отец, ярл Райсс, сидел во главе длинного стола, а взгляд был столь же суров и проницателен, как и всегда, ничто не выдавало скрытых тревог. Он лишь изредка поднимал глаза от своей тарелки, коротко оглядывая дочь, словно оценивая готовность к предстоящему дню.             Хистория медленно поставила чашку на деревянный стол — её легкий стук разрезал утреннюю тишину, казавшуюся ещё плотнее и гуще. В зале витал запах холодного зноя, смешанный с дымом от огня, ещё не превратившегося в пламя. Каждый вдох отдавался лёгкой горчинкой вкуса гари. Ярл Райсс, не спеша, поднял тяжёлый взгляд своего ледяного глаза и произнёс ровным, сухим голосом, без всякой тени теплоты: — Слухи о стаях волков доходят до нас. Они слишком близко к заставам подошли... — Он не смотрел на дочь, вместо этого устремился куда-то над её головой, словно вглядывался в холодное утро за стенами холла. — Зима будет долгой. Запасы дичи, как всегда, на исходе.             Слова висели в воздухе, как тяжёлая пауза, в которой слышался не столько страх, сколько холодная необходимость. Хистория совсем чуть слышно вздохнула, но её голос не дрогнул, когда она ответила, ровно и спокойно, словно отрепетированное ещё в детстве: — Полагаю, патрули усилены?             Ярл лениво кивнул, не меняя своего безмятежного выражения, будто выполнял долгую обязанность.             — Райнер отправился с отрядом в Ледяные Зубцы. Знает, как справиться с такой бедой. — Попытка передать хоть каплю уверенности звучала сухо, без огня. Хистория опустила взгляд, глаза упёрлись в ладони на коленях. В её груди непрошено вспыхнуло лёгкое жжение тревоги — Райнер, пятясь по скалистой безжалостной земле, где правда могла лежать холодной и мёртвой, — но она глотала чувство, как горькую пилюлю, и удерживала лицо от лёгкого смятения.             — Это хорошо, — тихо сказала она, держа голос такой же ровной и безэмоциональной нитью.             Мужчина встал, тяжело опираясь на стол, словно собирался поднять этот давящий груз ответственности с плеч.             — Старейшина ждёт. Помни о своей цели, дочь моя. Не опаздывай. — Его взгляд скользнул по ней мгновенно — быстрый, грозный, оценивающий — и он ушёл, оставив Хисторию погружённой в ещё более гнетущую тишину, которая сжимала грудь сильнее любого слова. Уроки. Старушка с глазёнками, пронизывающими насквозь, словно цепкие когти ветра, начинала речь холодным голосом, похожим на скрип заброшенных дверей.             — Дева Хистория, — голос был суров и неумолим. — Ваш род — не просто кровь. Это будущее народа. Женщины Райсс всегда были столпами клана — силой и телом. Ваше тело — храм, что вместит новую жизнь. Сосуд, что должен нести семя, обеспечивающее продолжение рода.             Каждое слово пронизало, как холодный лезвие, но Хистория слушала молча, с застылым лицом и руками, крепко сжатыми в тихой борьбе за невозмутимость. В глубине души тихо дрожала трещина — слабая и почти незаметная, но она пробуждала силы. Мечты о другом — тёплом и свободном, где не надо подчиняться суровым законам судьбы, вырезанным тысячелетиями.             — Помни о своей цели, — завершила старейшина, холодный взгляд не опускался. — Отец ведёт переговоры. От правильного союза зависит всё будущее.             Хистория кивнула, губы сомкнулись в вежливую, но пустую улыбку. Внутри же тихо зажёгся огонёк — упрямый и острый, способный однажды прорвать лёд и осветить путь, о котором никто не осмеливался думать. И так было каждый день. Ранний подъём, который девушка не любила так, словно сама ночь уводила у неё последние остатки сил. Холодный камень пола болью отдавался под босыми ногами, а в воздухе царил сухой запах просоленного мяса и старой древесины, из которой сотни лет назад был срублен этот дом. Если бы она не была такой любознательной и настырной девочкой (что в детстве проявлялось особенно ярко), она с удовольствием спряталась бы среди громких воинов в нутряной хижине — месте, где мужчины клана любят собираться после тяжёлого дня, пить суровое пиво и слушать песни скальдов. Её бы обязательно заприметил какой-нибудь хряк, который обожал держать себя в центре внимания, окружённый прелестными певчими пухлыми девчонками с большой грудью. Он бы хвалился своим боевым гневом и силой, распевая бойкие баллады, мазал бы руки смолой и прикладывал пьяные тосты к стойкому запаху сала и горького пива. Но Хистория лишь мельком бросила бы на него взгляд — больше из любопытства, чем из желания быть замеченной. Её тяготила эта игра ролей, смех и пустые шутки, в которых не было места настоящему.             Отец никогда не спрашивает, что я думаю. Никогда не спрашивает, чего я хочу. Для него я — лишь часть уравнения, часть будущего, которое он пытается вылепить по своему образу и подобию.             Её взгляд скользнул по тускло освещенной стене, по древним рунам, высеченным на камне, которые она знала наизусть. Долг, долг, долг. Всегда долг. Слова старейшины, «Вы — сосуд...», эхом отдавались в голове, мерзкий скрип дверных петель в её собственном сознании. Сосуд. Не человек. Не Хистория. Она чувствовала себя марионеткой, чьи нити дёргал отец, старейшины, сам клан. И иногда, в самые тёмные часы, она почти ненавидела их за это. Почти ненавидела себя за то, что не могла вырваться.             Мысли о нутряной хижине, о грубых, но живых воинах, мелькнули в её сознании. Она представила себя там, среди них, но не как принцессу, не как объект изучения или будущую жену, а как... равную. Это было дикой, нелепой мыслью. Там, где мужчины хвастались силой и пили, она всегда чувствовала себя прозрачной, невидимой, если только не появлялся кто-то вроде Райнера. Его молчание было не пустым, как у отца, а полным, глубоким, словно скрывало внутри себя целый мир. Он смотрел на неё, и в его глазах она не видела оценку или ожидание, а что-то другое. Что-то, что пугало и притягивало одновременно. Но даже он — всего лишь щит.             Ещё один инструмент в руках моего отца.             Хистория вздохнула, пытаясь отогнать эту опасную мысль. Мечты о свободе, о танце своей собственной жизни — они были не более чем хрупкими льдинками, обречёнными растаять под палящим солнцем. Но даже растаяв, они оставляли после себя влажный след на камне, напоминая о том, что когда-то здесь было нечто живое. И этот огонёк внутри неё, упрямый и острый, отказывался гаснуть. Он ждал своего часа. Ждал своего Зимнего Солнца.             — Хистория Райсс! — Княжну пробудил внезапный щелчок. Бабка (девушка не могла подобрать других слов) стукнула по столу толстым посохом, сделанным из морёного дуба и увенчанным резной головой ворона. Звук был глухим, но резким, он пронзил задумчивую тишину комнаты, отзываясь болью в висках.             Хистория вздрогнула, её взгляд мгновенно сфокусировался на морщинистом лице старейшины. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от сквозняка, а от жгучего стыда. Отвлечение на уроках было непростительно, особенно когда они касались её предназначения. Бабка, кажется, уловила блуждающие мысли.             — Мои слова кажутся тебе пустым ветром, дочь Ярла? — Голос старейшины был тих, но пронзителен, словно лёд. Проницательные глаза, цвета потемневшего янтаря, смотрели прямо в душу, пытаясь вытащить наружу все скрытые мысли. — Или твоё внимание отвлекают девичьи грёзы, чуждые твоему долгу?             Сердце Хистории учащённо забилось. Она не могла позволить себе выдать слабость, но и лгать было бесполезно — старейшина видела слишком много.             — Нет, старейшина, — ответила она, стараясь придать своему голосу максимальное спокойствие. — Я слушала. Мои мысли... просто блуждали в размышлениях о том, как лучше всего служить клану в эти тяжёлые времена. Знаете… сегодня отец говорил про многочисленные стаи волков.             Полуправда — лучшая защита, которую она могла придумать. Девушка действительно думала о клане, но под другим углом. Бабка, казалось, даже не моргнула. Её взгляд, проникающий в самую суть, лишь на мгновение задержался на Хистории, прежде чем старейшина медленно подняла посох и указала им на пергамент с родословной, гордо висевший над камином.             — С волками пусть разбирается тот, кто этому обучен, а вы, юная леди, должны помнить, что ваше самое главное оружие и ваша единственная задача — это не меч и не охотничья сноровка. Ваша задача — ваша кровь и ваше будущее. Вы — продолжение. Вы — надежда. И каждый день, проведённый без мыслей о том, как укрепить эту надежду, — это потерянное время. Пусть мужчины гоняются за волками в снегах, это их доля. Ваша доля — хранить огонь в очаге рода. И думать о том, кто будет сидеть за этим столом после вас.             Блондинка стиснула зубы. Каждый урок Герда Штайнханд — та самая бабка — словно молотом вбивала в юный разум заржавевшие традиции. Хистория взглянула в окно, заметив, что солнце, наконец, поднялось над линией дальних пиков, отбрасывая бледные тени на заледеневшую долину. По его положению она поняла, что уже почти полдень — самое время.             Как по невидимому сигналу, дверь открылась, и на пороге возникла мощная фигура. Неожиданный порыв морозного воздуха ворвался внутрь, принеся с собой свежий, бодрящий аромат: еловая хвоя, талый снег, едва уловимый привкус дикой, нетронутой природы. Запах, чуждый этому душному, пропахшему воском и старыми пергаментами помещению. На пороге вырос Райнер. Его высокая, могучая фигура казалась нескладной в изящных интерьерах, его лицо было угрюмо, как зимнее небо, а густые брови сведены. С его плеч и волос сыпались кристаллики льда, свидетельство долгого пути сквозь обледеневший лес. От него веяло холодом, силой и необузданной дикостью, словно сам дух гор вошёл в комнату. На мужчине был тяжёлый меховой плащ, слегка припорошëнный снегом, а на поясе привычно висел топор. Его взгляд, обычно острый и настороженный, скользнул по комнате, задержавшись на долю секунды на Хистории, прежде чем он почтительно склонил голову перед старейшиной.             — Ваша светлость, старейшина, — его голос был низким и размеренным. — Пришло время для дневных обязанностей. Нам нужно проследовать к амбарам. Снарядить группу для проверки ловушек и пересчитать запасы вяленого мяса и рыбы.             Это была одна из тех обязанностей, что вырывали Хисторию из душных стен зала для уроков, из мира церемоний и правил. Подобные поручения были лишь формальностью, но они давали ей возможность хотя бы ненадолго покинуть дом, почувствовать холодный воздух на лице и увидеть свой народ не только через призму лекций. Княжна вздрогнула, затем медленно поднялась. Внутри у неё разлилось тёплое, почти экстатическое облегчение. Мысли о волках, о которых предупреждал отец, и о Райнере, только что вернувшемся с патруля, давно уже витали в её голове, сплетаясь в неясное предчувствие. Теперь это предчувствие обрело форму, и ей предстояло пойти с ним. Девушка изо всех сил старалась держать нейтральное выражение, хотя внутри ликовала, благодарная своему воину за то, что он, сам того не зная, подарил ей это мгновение свободы от душных нравоучений. За то, что его появление стало спасительным колоколом, вырвавшим из заточения. За то, что он был здесь, его присутствие, суровое и отстранённое, но такое знакомое, дарило ей необъяснимое чувство защищённости.             Герда скривила и без того морщинистое лицо. Смотря на то, как мужчина помогает юной Райсс надеть на плечи тёплый плащ, она не могла сдержать недовольного вздоха. В её глазах это было проявлением слабости, а не заботы. Викинги, как она считала, должны быть сильными и независимыми, а не полагаться на других. Старейшина всегда придерживалась строгих правил, и её слова были как острые стрелы, пронзающие атмосферу.             — Что это за мягкотелость, Браун? — Её голос прозвучал как скрип несмазанной телеги. — Дочь Ярла не дитя. И плащ свой набросит сама, или в полях ей тоже будете подол держать? Негоже будущей правительнице столь легко поддаваться холоду, не говоря уже о посторонней помощи.             Хистория ощутила лёгкий укол досады, но тут же отбросила это чувство. Она знала, что переубедить Герду невозможно, да и желания такого не испытывала. Райнер, как обычно, не удостоил сварливую женщину даже взглядом. Он лишь кивнул Хистории, показывая, что готов идти, и его спокойная, невозмутимость была куда более весомой, чем любые слова.             — Наши обязанности ждут, старейшина, — размеренно произнёс он, его голос был низким, но наполненным твёрдостью, не допускающей возражений.             Он повернулся и первым направился к массивным дверям, ведущим наружу. Хистория поспешила за ним, почти бегом, чтобы не отстать. Герда что-то недовольно проворчала себе под нос, оставаясь стоять в проёме, скрестив руки на груди и сверля их спины недовольным взглядом. Но её ворчание уже тонуло в свежем утреннем воздухе.             Как же хорошо! Холодный ветер тут же обхватил её лицо, проникая под воротник плаща, но это было не тот холод, от которого зябнешь, а тот, что бодрит и проясняет мысли. Солнце, хоть и низкое, уже заливало двор золотым светом, выхватывая клубы пара, поднимающиеся от дыхания людей и скота. Деревянные дома, крытые дёрном, казались ожившими, из труб вился дымок, разнося запахи берёзовых поленьев и готовящегося завтрака.             Райнер шёл чуть впереди, его широкие плечи казались неподвижной скалой. Он не говорил ни слова, но его присутствие, ровный шаг и спокойная уверенность, как всегда, внушали Хистории чувство безопасности. Это был её личный страж, её воин. Рядом с ним ей ничего не грозит.             Они пересекли центральную площадь, где уже кипела жизнь. Несколько мужчин снаряжали рыболовные сети, женщины развешивали постиранную одежду на ветру, дети гоняли деревянный мяч, смеясь и крича. Хистория ловила их взгляды — уважительные, порой любопытные, но всегда исполненные почтения. Она улыбалась им, стараясь выглядеть так, как подобает княжне — собранной, но приветливой.             Наконец, впереди показались амбары — массивные деревянные сооружения, выстроенные в ряд на окраине поселения. Запах сена и земли стал сильнее. Викинг замедлил шаг и остановился у входа в самый большой из них, указывая рукой на приставленную к стене лестницу.             — Начнём с верхнего яруса, принцесса, — произнёс он, его голос был всё так же ровен. — Нужно проверить крепления ловушек.             Хистория кивнула, ощущая, как предвкушение свободы понемногу уступает место монотонности работы. Райнер, как всегда, шёл чуть впереди, проверяя путь.             — Я поднимусь первым, — сказал он, его тон не допускал возражений, хотя Хистория видела, что он скорее проверяет её безопасность, чем саму лестницу.             — Ты думаешь, я могу упасть, Райнер? — В её голосе прозвучала лёгкая игривость, намёк на вызов, который она позволяла себе лишь в его присутствии. Ей нравилось иногда проверять границы его невозмутимости.             Райнер повернулся, его взгляд был прям и спокоен, но в уголках глаз мелькнуло что-то едва уловимое, похожее на снисходительную улыбку.             — Ваша милость не должна рисковать, когда есть тот, кто может проверить дорогу, — ответил он, и в его словах не было упрёка, только констатация факта. — Но я буду рад, если Вы продемонстрируете мне свои навыки лазания.             Это был его способ уступить, не уступая по сути. Хистория ощутила лёгкое удовольствие от этой маленькой победы и последовала за ним, поднимаясь по ступеням с определённой грацией. Наверху воздух был теплее, пах соломой и древесной стружкой. Вдоль стен висели ряды плетёных ловушек для мелкой дичи и железных капканов.             — Приступайте, княжна, — сказал Райнер, указывая на ближайшую ловушку. — Проверьте спусковой механизм. Он должен срабатывать чётко, но не быть слишком тугим.             Блондинка склонилась. Работа была кропотливой, требовала внимательности и аккуратности. Она проверяла нити, пружины, острые края, следя, чтобы не пораниться. Райнер стоял рядом, но он не вмешивался, лишь наблюдал, словно тень, готовая в любой момент вмешаться.             Через несколько минут, разобравшись с очередной ловушкой, Хистория выпрямилась, разминая спину.             — Удивительно, сколько всего нужно знать, чтобы просто поймать кролика, — пробормотала она, больше для себя, но достаточно громко, чтобы страж услышал. Она не скрывала своего лёгкого разочарования в рутине. — А ведь я думала, что проверки ловушек — это что-то более... героическое.             Райнер медленно перевёл взгляд с ловушек на неё, а затем обратно. Его лицо оставалось серьёзным.             — Героическое — это выживание, княжна, — наконец произнёс он, его голос был низким и твёрдым. — Каждая мелочь, каждый узел, каждая проверка — это то, что позволяет нам держаться против дикой природы и тех, кто посмеет посягнуть на нашу землю. И это далеко не скучно, если знать, что от этого зависит Ваш завтрашний завтрак или целая зима.             Хистория кивнула. Она взглянула на него, и на этот раз в её глазах читалось не разочарование, а живое любопытство. Райнер, словно уловив эту перемену, едва заметно кивнул в сторону леса, где начинался периметр.             — Пойдёмте. Есть еще кое-что, что принцессе стоит знать, если она хочет понимать, как мы держимся на этой земле.             Выйдя из амбара, их путь пролегал через густой подлесок, где снег лежал нетронутым покрывалом, а деревья, укутанные инеем, скрипели от малейшего ветра. Райнер двигался почти бесшумно, его тяжёлые сапоги лишь чуть слышно хрустели на насте. Под грубым сукном одежды угадывались могучие плечи, широкая спина и крепкие руки — воплощение мужской силы, дикой и прекрасной.             — Смотрите, ваша светлость. Не наступайте на сухие ветки. Вес распределяйте по всей стопе, перекатом, — его голос был негромким, но звучал властно, как раскат грома вдалеке. Он замедлился, демонстрируя, как ставить ногу: сначала носок, потом плавно пятка, чтобы не ломать наледь и не оставлять глубоких следов. В его движениях чувствовалась скрытая мощь, но при этом удивительная грация. Когда Хистория попыталась повторить, он подошёл ближе, и её тело невольно напряглось.             Его рука на секунду легла на женское плечо, поправляя осанку. Кожа на его пальцах была огрубевшей, покрытой мозолями и старыми, глубокими шрамами — зарубками битв с врагами, с самой стихией. Это были метки настоящего воина, не скрытые и не приукрашенные, добавляющие его образу суровой, неприступной красоты. Затем, не отрывая взгляда от её ног, словно избегая зрительного контакта, чтобы не смутить или не выдать что-то глубоко запрятанное, его ладонь опустилась на её бедро, направляя движение ноги.             Этот мимолётный контакт был коротким, но для Хистории он ощущался с невероятной нежностью, словно прикосновение к первому весеннему цветку — бережное, осторожное и полное скрытой силы. Несмотря на его могучий облик и огрубевшие руки, его прикосновение было невесомым, почти трепетным. От этого контраста по телу пробежала едва заметная дрожь. Она чувствовала его тепло даже сквозь толстую ткань, и запах, что исходил от него, казался сейчас ещё более интенсивным, обволакивающим, заполняющим всё вокруг. Он был рядом, мужественный и нежный.             Она видела, как он движется: каждая мышца напряжена, каждое движение выверено. Под заиндевевшими бровями глаза мужчины постоянно сканировали окрестности, замечая то, что ей было не видно: едва заметный след на снегу, сломанную веточку, царапину на коре дерева. Под его взглядом читалась усталость, глубоко засевшая в уголках глаз, но одновременно и непреклонная решимость, беззаветная преданность долгу. Он был воплощением этой суровой, непримиримой земли.             Когда они остановились у очередного следа, Райнер присел на корточки, указывая на отпечаток лапы волка.             — Видите? Острые когти, крупный. Одиночка. — Хистория тоже наклонилась, её глаза жадно впитывали каждое его слово, каждое движение. Он видел, как она легко схватывает суть, как её взгляд, обычно такой сдержанный в зале для уроков, здесь загорается живым интересом. Под тонким покровом дочери вождя, которой предначертана судьба, он чувствовал скрытую силу, жажду, отголоски той самой дикости, что так долго была заперта в стенах дома отца.             Райнер, наблюдая за Хисторией, не мог не задуматься о том, как много в ней скрыто. В её глазах, полных живого интереса и стремления к познанию, он видел отражение тех диких волков, которые бродят по этим лесам — свободных, независимых, живущих по своим законам. Они не подчиняются никому, кроме своих инстинктов и стаи. Он вспомнил, как однажды наблюдал за волчьей семейкой, когда они охотились в лунном свете. Их движения были грациозны и мощны, а в их взглядах читалась решимость и сила, которая не нуждалась в подтверждении.             Почему же люди так часто забывают о своей истинной природе? Почему они выбирают цепи вместо свободы? Женщины, как и мужчины, обладают этой внутренней силой, но общество часто запирает их в золотые клетки, заставляя играть роли, которые им не предназначены.             Он взглянул на неё вновь. Её нежные черты лица и изящная фигура скрывали в себе потенциал, который мог бы изменить не только её судьбу, но и судьбу всего клана. В этом холодном лесу она была не просто наследницей престола, но и частью природы, частью дикой силы, которую он так ценил. В её жажде приключений он чувствовал отголоски той же дикости, что и у волков — стремление к свободе, к самовыражению. Волки не боятся показывать свою силу. Они защищают своих близких, охотятся ради пропитания и живут по своим правилам. В этом есть что-то истинное. Почему же женщины должны прятать свою силу под маской покорности? Почему они должны следовать предписанным ролям, когда внутри них бушует шторм?             — Как ты понял, что он одиночка? — Хистория нависла над Райнером, пока тот продолжал изучать местность. Её голос вырвал его из размышлений, возвращая к реальности снежных троп. Он поднял взгляд, и секунду в его глазах читалось нечто глубокое, но тут же скрылось за привычной суровостью.             — След, ваша светлость, — просто ответил Райнер, не глядя ей в глаза, а вновь сосредоточившись на снегу. Его палец, огрубевший и крепкий, указал на едва различимые детали вокруг отпечатка лапы. — Видите? Никаких других следов рядом, никаких перекрёстных. Этот волк прошёл здесь один. Если бы он был частью стаи, были бы и другие следы, а этот двигался по прямой. Зимняя пора, добычи мало. Стая держится вместе, охотится сообща. Одиночка... — он сделал паузу, его голос чуть понизился, — Одиночка идёт своей тропой, полагаясь только на себя. Он либо очень стар, либо слишком молод, либо изгнан. Но всегда — сам по себе.             Хистория опустилась на колени рядом с ним, жадно вглядываясь в снег. Она не привыкла так близко находиться к мужчине, тем более к Райнеру, чья близость ощущалась почти как физическое давление, но сейчас её захватила новая информация. Она чувствовала его тепло, его запах, смесь земли, снега и кожи, и это было... Она старалась не думать об этом!             — Значит, он слаб? — спросила она, её дыхание вырвалось легким паром в морозный воздух.             Райнер покачал головой.             — Не обязательно. Одиночка может быть силен иначе. Он полагается на хитрость, на свою скорость, на чутьё. И на свою волю. Он не обязан считаться с другими, только с природой. В этом его сила. И его слабость, — добавил он, его взгляд на мгновение вновь метнулся к ней, словно он говорил не только о волке, но и о чем-то другом. Но тут же отвёл глаза, возвращаясь к строгому обучению. — Научиться читать следы, ваша светлость, это научиться читать саму землю. Это первое правило выживания. Знать, кто здесь до тебя был, и что он делал.             — А ты когда-нибудь чувствовал себя одиночкой? — Спросила она тихо.             Наступила тишина, прерываемая лишь свистом ветра сквозь голые ветви. Райнер не ответил сразу. Его взгляд, обычно такой сосредоточенный, теперь ушёл куда-то вдаль, за заснеженные вершины, словно он видел нечто, скрытое от глаз простых смертных. Тяжёлый выдох вырвался из его груди, превратившись в пар.             — Одиночка... да, — голос Райнера стал ещё глубже, почти шёпотом, потерянным в широте зимы. Он не смотрел на неё, его лицо оставалось угрюмым, но в уголках его глаз залегла тень невыразимой горечи. — Бывают времена, когда ты идёшь по своей тропе, и вдруг весь мир вокруг рушится. То, что было твоим якорем, твоим смыслом, твоим домом — исчезает, словно его и не было. И ты продолжаешь идти, потому что нет другого выбора. А знание того, что произошло, лежит на тебе одном, как тяжёлый камень, который никто другой не видит и не чувствует. Тогда ты одинок, даже если стоишь посреди толпы.             Он поднялся, его могучая фигура казалась ещё одним мощным стволом среди этих стражей-деревьев. В его словах прозвучала невысказанная боль.             — Но у одиночки нет времени на долгие размышления, — продолжил он, его голос вновь обрёл свою привычную твёрдость. — Путь зовёт. Мы должны проверить северный участок периметра. Смотрите внимательно. Волчьи следы — это одно. А вот человеческие, что порой приходят с пустошей — совсем другое. — И, не дожидаясь ответа, он двинулся дальше, его тяжелые сапоги снова почти бесшумно скользили по насту, словно он был таким же хищником, частью этого сурового, таинственного мира. Хистория поспешила за ним, ощущая, как слова Райнера оставили в ней глубокий, тревожный отпечаток. Что он имел ввиду?

***

            Время пролетело незаметно, растворяясь в мерцании заснеженных пейзажей и строгих уроков выживания. Когда первые пурпурные тени сумерек начали окутывать вершины, они возвращались к Эйкенгарду. Твердыня, высеченная из скал, казалась неприступной, её факелы лишь тускло пробивались сквозь наступающую тьму. Ветер усилился. Каждый шаг отзывался уже знакомым хрустом, но теперь девушка знала, как ставить ногу, чтобы не выдать себя, и как вглядываться в мельчайшие детали окружающего мира.             У массивных дверей, вырубленных прямо в скале и украшенных грубыми, но мощными рунами, Райнер остановился. Его могучая фигура, казавшаяся такой естественной среди деревьев, теперь выглядела почти чужеродной на фоне резных порталов и камня, испещрëнного вековой мудростью. Тени играли на старых шрамах. Он кивнул стражникам, ожидавшим княжну, чьи лица были безразличны, как холодные камни их крепости. Негромко, но властно произнес:             — Она была со мной. Всё в порядке.             Когда отец Хистории, Ярл Райсс, вышел встречать их.             — Надеюсь, княжна не простудилась, Райнер? — Его слова прозвучали больше как упрёк, чем вопрос, обращенный к воину, посмевшему вырвать его дочь из стен твердыни.             — Нет, мой Ярл. Мы были осторожны. Она хорошо усваивает уроки, — Райнер выпрямился, словно горная гряда, не подвластная ничьей воле.             Он отдал Хисторию на попечение отца, словно важную ношу, которую он был обязан беречь. Но в тот момент, когда её фигура исчезла за дверями, его взгляд задержался на ней дольше, чем это было бы прилично, дольше, чем требовал долг. В этих секундах читалось нечто большее, чем просто забота воина о княжне: там была тревога за её судьбу, глубокая преданность и что-то похожее на горечь — возможно, от осознания неизбежности того, что её ждет, или от тяжести его собственной, скрытой ноши.             Оставшись одна в своих палатах, Хистория ощутила на себе двойное бремя: холод отцовского долга перед кланом, весящего на ней как ледяной панцирь, и странное, почти электрическое тепло, оставленное присутствием Райнера. Это тепло проникало под кожу, пробуждая что-то доселе спавшее в глубинах души. Она подошла к узкому, высокому окну. Заснеженные горы казались величественными и безмолвными под начинающейся луной, их вершины блестели, как острые клыки древних богов. Она чувствовала себя пойманной, словно лесной зверёк в одной из тех ловушек, которые они сегодня осматривали, но в то же время ощущала проблеск чего-то нового, необъяснимого, что зародилось сегодня на снежных тропах. Ледяной ветер за окном шептал о Чуме, о холоде и бесплодии, но её сердце впервые почувствовало иное пламя, такое же опасное, как и обещающее.             Блондинка провела руками по волосам, цепляясь за многочисленные заколки. Голова гудела от противоречивых мыслей и непривычной, но такой живой усталости после целого дня на морозе. Каждая заколка, вырванная из тугих кос, казалась ещё одним сброшенным бременем. Она провела пальцами по щеке, где ещё чувствовался отголосок лесного ветра и, казалось, неуловимый след его прикосновения.             Обычно возвращение в палаты означало лишь возобновление скучной рутины, но сегодня всё было иначе. Девушка подошла к зеркалу, смотря на красные щёки, растрёпанные волосы, и ей так сильно захотелось подпрыгнуть от радости. Но именно в этот момент массивная дверь приоткрылась, и в комнату вошла пожилая женщина, няня Хистории, Фрида, чьё лицо было морщинистым и строгим, как старый пергамент. От неё веяло запахом сухоцветов, а взгляд, цепкий, моментально прошелся по растрёпанной княжне.             — Дитя моё, — голос Фриды был сух. — Пришло время для вечернего облачения и подготовки к ужину с Ярлом. И, кажется, Вам необходимо привести себя в порядок. Ваши волосы... и щёки пылают, словно вы бегали по морозу.             Идеальный момент для радостного прыжка был безвозвратно упущен. Внутри Хистории мгновенно схлестнулись дикий восторг и необходимость вновь надеть маску послушания. Она глубоко вздохнула, мысленно закатив глаза, стараясь скрыть вспыхнувшее разочарование. Воздух в палатах, ранее казавшийся лишь прохладным, теперь вдруг показался тяжелым и душным. Лес и его уроки, Райнер и его молчаливая защита — всё это мгновенно отступило, уступив место реальности Ярлова дома. Ей вновь предстояло стать безупречной княжной, чья внешность и манеры должны были быть столь же отполированными, как парадные доспехи клана.             — Да, Фрида, — ответила Хистория, стараясь придать своему голосу спокойствие, хотя внутри кипел невысказанное раздражение. Она чувствовала, как на неё вновь опускается привычный панцирь, тяжёлый и холодный, как кольчуга. — Давай приготовим меня к ужину.