The Attraction of Guilt

      

Глава 2

Притяжение вины

            Холод Эйкенгарда всегда был колючим, пронизывающим до костей, но на тренировочном дворе, где ветер проносился беспрепятственно, он становился безжалостным врагом. Хистория крепко держала в руках короткий боевой топор. Оружие с тщательно выгравированным клановым узором. Оно было тяжёлым, и после нескольких взмахов её тонкие запястья уже начинали дрожать, предвещая скорую ноющую боль.       Мощная фигура мужчины напротив была облачена в дублёную кожу, а на волевом обветренном лице не читалось ни единой эмоции. Он не выглядел ни как льстивый слуга, чей взгляд был бы полон подобострастного почтения, ни как восхищённый поклонник, очарованный её положением. Только суровая, непоколебимая сосредоточенность.             Прошло несколько недель с того момента, как они последний раз выходили куда-то вместе, не говоря уже о тренировках, после которых у княжны тряслись ноги. Райнер, несмотря на отсутствие их совместного времяпровождения, всегда находился рядом. Будь то выезд на рынок, где он шёл в нескольких шагах позади её эскорта, его взгляд сканировал толпу, словно сокол. Или во время шумных пиров в Великом Зале, когда чаши с элем пенились, а саги о былых героях наполняли воздух, Райнер неизменно стоял у дальнего столба. Его фигура сливалась с тенями. Даже когда Хистория посещала древнее святилище у подножия Холодного Пика, чтобы принести дары предкам, Райнер маячил на краю каменного круга.             Она чувствовала его дыхание на своём затылке, взгляд медовых глаз, которые провожали её в дальний путь, даже когда он молчал или был скрыт за толпой. Иногда Райсс казалось, что он присутствует рядом даже тогда, когда она уходит в самые уединённые уголки ярлова владения. Как-то раз, когда она, устав после долгого дня, отправилась в бревенчатую парную — лауг, что стояла в отдалении от основных построек, чтобы смыть с себя пот и дорожную пыль, она вдруг поймала себя на мысли... что и там, у прокопчённых стен, в клубах густого пара, она почти ощущала его незримое присутствие.             Сначала это вызывало раздражение. Даже в такие личные моменты ей не давали покоя! Но потом, омывая лицо холодной водой из дубового ведра, Хистория чуть усмехалась. Наверное, он там, думала она, снаружи, у входа, прислонившись к шершавому бревну. Его взгляд так же цепок, как и всегда, а рука лежит на рукояти топора. Ему не нужны были её лживые комплименты или фальшивое почтение. Он требовал лишь её правдивой силы, её выносливости, её воли к выживанию.             — Слишком широкая стойка, княжна, — его голос был низким. В нём никогда не было тепла или нежности, только бескомпромиссная ясность, отточенная годами службы. - Вы не на балу. Здесь либо ты рубишь, либо тебя рубят. Снова.             Хистория глубоко вздохнула, пытаясь подавить нарастающее раздражение, смешанное с изматывающей усталостью. Слишком часто она чувствовала себя лишь безвольной куклой, которой дёргают за невидимые ниточки, марионеткой в руках знати и старейшин. Её дни были расписаны, каждый жест отрепетирован, каждое слово взвешено. Но только Райнер требовал от неё подлинной, непритворной силы, не заглядывая ей в глаза с поддельной покорностью. Словно он видел в ней не просто ценную наследницу, будущую хранительницу рода, а воина, которым она обязана была стать, чтобы выжить в этом жестоком мире.             Она сделала выпад. Топор прошёл мимо тренировочного столба, предназначенного для отработки ударов, с досадным свистом рассекая лишь ледяной воздух. Бесполезно.             Райнер шагнул вперёд, мгновенно оказавшись за её спиной. Его движения были неожиданно бесшумны для столь крупного мужчины. Его большая мозолистая рука легла на её предплечье, корректируя хват.             — Замах от бедра. Используйте вес, а не только руки, — он слегка наклонился, его дыхание опалило кожу на её шее. Это была чисто профессиональная близость, требовавшаяся для исправления ошибки, но для Хистории, лишённой любого личного контакта, кроме формального поклона или прикосновения портнихи, она была наэлектризована, пробуждая в ней что-то давно забытое и необъяснимое, словно едва уловимый отзвук далёкой жизни.             Хистория тяжело дышала, поправляя выбившуюся прядь светлых волос, что прилипла к вспотевшему лбу. Тонкая ткань тренировочных одежд, максимально подходящих её статусу леди, но совершенно непрактичных для боя, прилипла к спине. Она ощущала каждый мускул, каждый нерв, горящий от перенапряжения. И, как ни странно, именно это ощущение физического предела было самым настоящим, что она когда-либо испытывала.             Райнер отстранился. Его взгляд, казалось, проникал сквозь неё, улавливая не только физическую усталость, но и ту едва заметную, но столь важную перемену в глазах — непривычный огонёк решимости, который разгорался вопреки всему.             Слабо.       Подтвердил он свои мысли, оценивая её стойку и технику.             Ей ещё далеко до того, чтобы выстоять в настоящей схватке. Но в ней есть искра. Она горит там, под слоем пыли и вежливых улыбок, под всем этим притворством, что её окружает.             Его хмурый взгляд стал напряжённым.             И я не дам этой искре погаснуть. Не снова. Я не позволю ей стать ещё одним призраком, преследующим меня по ночам.             Райнер отвернулся, чтобы поднять оброненный ею топор. Его массивные сапоги хрустнули по обледенелой земле, и Хистория воспользовалась этой секундной передышкой. Она прислонилась ладонями к холодному дереву столба, чувствуя, как ледяной жар мгновенно успокаивает горячую кожу.             Это было живо. Не искусственно, не отрепетировано. Вот что ей нравилось. Все её дни, расписанные как старинный манускрипт, были посвящены приручению: приручению манер к этикету, приручению голоса к мягкому шёпоту, приручению тела к жёстким корсетам и приручению души к мысли о долге. В мире, который её окружал — мире ярла, старейшин и политических союзов — она была лишь хрупким, но ценным артефактом. Её единственное предназначение, которое ей вбивали с колыбели, звучало как приговор: родить наследника, обеспечить будущее, быть фасадом. Всё это опасная ересь. Даже то, что страж дал ей топор в руки, ересь.             Райнер вернулся. Мужчина протягивал топор, рукоять которого успела остыть за эти несколько секунд. Их пальцы соприкоснулись. Она почувствовала шероховатость его кожи, огрубевшие мозоли. Жизнь, проведённая в труде и борьбе, а не в шелках и безделье. Он единственный, кто не видел в ней просто символ или инструмент. Он единственный, кто видел её попытки, кто требовал её реальных возможностей. И это, странным образом, делало его самым опасным и самым желанным человеком в жизни. Опасным, потому что он заставлял её просыпаться к реальности, к самой себе, а желанным — потому что только рядом с ним она чувствовала, что наконец-то обретает себя. Отец нанял Райнера несколько месяцев назад, а Хистория так и не смогла разузнать, что именно кроется за той ширмой, что скрывает прошлое.             Блондинка приняла топор. Вес снова лёг на уже ноющие мышцы.             — Ещё раз, княжна, — прозвучал голос Райнера. Не было ни малейшей скидки на то, что её руки тряслись, а изящное платье для тренировок, сшитое по последней дворцовой моде (и совершенно не предназначенное для рубки дров или врагов), уже грозило предательски порваться по швам.             Она замахнулась, изо всех сил стараясь вспомнить уроки.             — От бедра, княжна! — Эхом отдавалось в голове.             Ну да, конечно, от бедра!             Мысленно фыркнула Хистория, пытаясь скоординировать движения, пока топор не врезался в столб с таким звуком, будто целая горстка гвоздей рассыпалась по камню.             Вот бы так же точно мне уметь вести беседу о распределении земель, как этот топор находит цель!             Мелькнула ироничная мысль. В сравнении с этими отупляющими физическими усилиями, все эти многочасовые занятия этикетом, где главной задачей было не наступить на подол собственного платья и не рассмеяться в лицо скучному ярлу, казались теперь верхом бессмысленного изящества.       Страж лишь покачал головой, не проронив ни слова, что для Хистории было худшим из возможных упрёков. Он жестом указал на пятно на столбе, где топор вновь оставил лишь царапину.             — Глубже, — отрезал он, и Хистория представила, как её тонкие запястья, привыкшие к перстням и браслетам, должны будут превратиться в стальные пруты, способные прорубить даже самый упрямый дуб.             Видимо, моя будущая корона будет состоять из мозолей, — подумала она, снова поднимая топор, чувствуя, как адреналин смешивается с лёгким отчаянием и почему-то... с необыкновенным предвкушением. Потому что именно здесь, под этими суровыми небесами, в этой абсурдной схватке с деревянным столбом, она наконец-то чувствовала себя не просто будущей невестой, а кем-то, кто мог выковать свою собственную судьбу — пусть даже ценой невыносимой боли в каждой клетке тела и неизбежных синяков.

***

            Утренняя тренировка, пронзительно колкая от холода Эйкенгарда и жгучая от физического напряжения, казалась Хистории целой жизнью назад. Райнер, безмолвно кивнув, указал на дверь в башню, и её вернули в мир, где правила не сила, а этикет. Свежий морозный воздух тренировочного двора, пахнущий лесом и потом, сменился душным запахом благовоний и воска в её личных покоях. Её раскрасневшиеся щёки, горящие от усилия, были тщательно припудрены. Растрёпанные волосы, которые с такой настойчивостью выбивались из косы, теперь были уложены в сложную причёску, перехваченную серебряными нитями. Служанки, с лицами, лишёнными всякой живости, будто повторяли заученные движения, затянули корсет до такой степени, что дышать стало трудно, а каждое движение казалось скованным. Каждая складка парадного платья, каждый блик драгоценностей были призваны стереть любой след той дикой, настоящей Хистории, что проявилась на промёрзшем дворе.             Вечерняя трапеза проходила в великом зале ярла. Гул голосов лишь усиливал ощущение холода. Длинные дубовые столы ломились от обильных яств, но атмосфера оставалась натянутой и пропитанной скрытым напряжением. Танцующие на полированных поверхностях и оружии воинов отблески факелов и свечей не давали настоящего тепла. Её отец-ярл восседал во главе стола с непроницаемым суровым лицом, обводя присутствующих взглядом в поиске малейшей провинности.             Хистория сидела рядом с отцом в безупречной, фрейлинами выверенной позе. Вежливая улыбка едва трогала её губы, но глаза оставались пусты, словно два колодца с тёмным дном. Она едва прикасалась к дымящемуся жаркому мясу с деревянных блюд. Тяжёлые, золотом вышитые ткани платья душили, стягивая грудь до затруднённого вдоха. Мысли то и дело возвращались к колкой свежести лесного двора, к холоду топора в ладонях. Она мечтала замахнуться им, ощущая отдачу мышц, вместо притворных улыбок пустым речам. Физически Хистория присутствовала в зале, в свете факелов и громких голосах, но чувствовала себя невидимой, отчуждённой от всего мира, что слой за слоем создавал её, стирая истинную суть.             — Дочь моя, — низкий грубый голос ярла прорезал шум разговоров и звон рогов. Несколько голов повернулись. Его взгляд был направлен не на неё, а на пустую тяжёлую чашу в руке, которую он задумчиво вертел. — В следующем месяце прибудут послы из Снежных Земель. Их ярл весьма заинтересован в укреплении связей. Брак, разумеется, будет выгодным.             Снова. Ебучая вечность, казалось, состояла из этих проклятых слов. Вся её чёртова суть, вся ценность сводились к единственной, пошлой истине. Отцовское «да» не благословением было, а приговором, зачитанным прямо в лоб, без права на апелляцию. Кровь прихлынула к лицу, обжигая щёки не морозом, а едким стыдом и дикой яростью. Хотелось вскочить, заорать, разбить эту чёртову чашу о дубовый стол, чтоб брызги эля захлестнули их самодовольные, жирные лица. Сбежать обратно в мороз. Туда, где боль в мышцах была честной, где крик ветра — искренним, где ей было так мучительно, но так живо.             Её взгляд, почти инстинктивно, без какого-либо сознательного усилия, скользнул по залу.             Она искала его.             Райнер сидел в дальнем углу, за столом с другими воинами рангом пониже. Его массивное тело, облачённое в повседневную, но добротную тунику из грубой шерсти, казалось, непроизвольно отгораживалось от общего веселья. Свет факелов не достигал его в полной мере, оставляя в полумраке, что усиливало ощущение отстранённости. Он не участвовал в громких разговорах, не смеялся над шутками, лишь изредка подносил тяжёлую оловянную чашу к губам, делая медленные глотки. Он был как одинокий дуб посреди цветущего сада — могучий, с глубоко ушедшими корнями, но совершенно чужой этому яркому, шумящему ландшафту.             Их взгляды встретились. Всего на долю секунды. Его медовые глаза — обычно холодные, как лёд на мёртвом озере — задержались на ней. В этот миг она увидела там отражение своей собственной, едкой боли, своей безнадёжности. Там не было ни сочувствия, что лишь унизило бы её, ни приторной жалости, что обесценила бы её сопротивление. Только глухое, тяжёлое понимание. Он был ничей, без дома, без семьи, кроме долбанной службы. А она не принадлежала себе. Лишь грязная монета в играх власти. В этом мимолётном обмене, быстром, как искра от кремня, промелькнуло нечто большее, чем просто взгляд воина на какую-то там княжну. Это была невысказанная истина. Райнер едва заметно, почти неосознанно кивнул, подтверждая её худшие опасения. Её ебучую безвыходность. А затем отвернулся, растворяясь в тенях, будто и не было этого взгляда. Но Хистория почувствовала это как ожог на коже.             — Сын Ульфов? — Голос Бьорна, горы мяса с перевязанным глазом и бородой, заплетённой в косы, что сидел по правую руку ярла, прорезал ровный гул. Бьорн, этот старый пёс, был давним соратником отца, его, мать его, рупором. Сейчас его слова разносились с неприкрытой важностью. — Это Хальдор Ледяной Кулак, значит? Тот, что, говорят, один зарубил пещерного медведя, напавшего на их поселение прошлой зимой? И даже сумел припереть его шкуру своему ярлу. Вот это будет крепкий зять! — Он хохотнул, глотнул эля из чаши, и пара воинов за столом поддержали этот смех.             Лицо Хистории полыхнуло вновь, но теперь от чистого, обжигающего унижения. Её, княжну Эйкенгарда, обсуждали как трофей, годный для обмена на сраный мех или земли. А её будущий супруг? Оценивался по количеству убитых медведей. Каждый взгляд, каждый громкий, животный смех за столом был направлен на неё, превращая в безмолвный, неспособный сопротивляться предмет.             — Суровый воин, — голос Рода был не менее груб, чем у Бьорна, и в его словах прозвучало тяжёлое, невысказанное, блять, одобрение. Он по-прежнему смотрел на свою чашу, но Хистория чувствовала, что все его мысли сейчас были обращены к ней. — Должно быть, сможет обеспечить нас крепким наследником. У такого сына, несомненно, мощное семя.             Слова, произнесённые без тени смущения, прямо, как удар мечом плашмя в живот, обрушились на Хисторию. Жар вновь разлился по щекам, а сердце сжалось от отвращения, словно его стиснули в грязном кулаке. Подкатило к горлу, ебучая тошнота. И, к отсутствию рядом обычной воды — лишь пряный эль в тяжёлых чашах — добавлялись копчёные, жирные блюда с золотистой коркой, чей блеск теперь вызывал боль в глазах. Жареная дичь, совсем недавно казавшаяся аппетитной, теперь источала приторный, удушающий запах жира и специй. Рыба, запечённая целиком, с мутными, мёртвыми глазами, казалось, насмехалась над ней, а густые мясные соусы, блестевшие в свете факелов, напоминали густую кровь. Желудок свёлся в болезненный узел, и ей пришлось изо всех сил сжать челюсти, чтобы не выдать себя. Каждый кусок еды на столе, каждый глоток напитка, каждый громкий смех казались теперь частью одного большого, отвратительного месива. Женские ногти впились в центр ладони. В данный момент обсуждался её брак с Хальдором. Вопрос государственной важности, напрямую влияющий на союзы и безопасность клана. Любой жест, выражающий неприятие, отвращение или слабость со стороны Хистории, был бы воспринят как оскорбление не только её отцу, Ярлу Роду, но и будущим союзникам. Это могло бы поставить под угрозу весь договор. Её уход был бы прямым ударом по авторитету ярла, показав его неспособность контролировать собственную дочь, что в глазах других вождей и воинов было бы признаком непозволительной слабости. Она не могла просто встать и уйти, как бы сильно ни желала раствориться в зимней ночи, как бы сильно ни хотелось ей провалиться сквозь землю. Девушка чувствовала, как на неё наваливается вся тяжесть этого зала, этого пира, этой жизни, в которой ей не принадлежало ни её тело, ни её будущее. Ей оставалось лишь стиснуть зубы, принять уготованную роль и, не дрогнув, смотреть на пустые глаза запечённой рыбы, что отражали её собственную безнадёжность.             Пылающий след от ногтей на ладони чуть стих, но нутро тряслось, не унимаясь. Ей хватило сил лишь на то, чтобы дождаться, пока ярл Род прорычит своё гремящее «Довольно!» — финал этой пытки. Поднявшись, она, как мертвец, поплелась за свитой служанок, что вели её в собственные покои.             Там, в опочивальне, ладан и приторные цветочные масла, что должны были успокоить её знатную кровь, лишь загоняли головную боль глубже, вдалбливая ей в виски молотком. Каждая складка шёлкового одеяла давила, как надгробная плита. А мрак за окном был непроглядным, словно мир замер, ожидая её конца.             Сон? Какой там сон. Отцовские слова, животный смех Бьорна, блеск жира на жареном мясе — всё это крутилось в голове мерзким, тошнотворным водоворотом. Но сильнее всего отдавался отголосок того мимолётного взгляда Райнера. Его понимание. Оно пугало до чёртиков, обнажая её самую грязную слабость, но и притягивало, как зов давно забытой правды.

***

            Не в силах больше выносить тишину золочёной тюрьмы, Хистория тихо поднялась с кровати. Лёгкие ночные одежды скользили по полу без единого шороха. Ночной замок спал, погружённый в мёртвую тишину. Её нарушало лишь далёкое, волчье завывание ветра в бойницах и редкий скрип старых балок, что, казалось, стонали под тяжестью этого гроба. Мысли о сне? Какая наивность. Сколько она ни ворочалась под тяжёлым шёлковым саваном, веки лишь смыкались, чтобы тут же явить перед глазами то мутные, мёртвые глаза запечённой рыбы, то довольное лицо Бьорна, смакующего детали брака, то, что хуже всего, бескомпромиссный взгляд отца, произносящего слова о «мощном семени».             Её тело, измученное дневной нагрузкой и внутренним напряжением вечера, отказывалось подчиняться. Внутри пульсировала невыраженная ярость. Дикая тварь, что пробудилась в ней на тренировке. Теперь она металась в тесной клетке груди, не давая покоя. Как только она закрывала глаза, по телу сразу бежала холодная, едкая тревога. Тело было тяжёлым, а разум таким липким, таким мерзким, что даже слёзы отказывались подчиняться. Может быть, если бы она заплакала, ей стало бы хоть немного легче.             Она знала, куда идёт. Ноги сами несли прочь, как от ада. Вниз по винтовым лестницам, через холодные, обдуваемые сквозняками коридоры, где старые гобелены шевелились от призрачных потоков воздуха. Туда, где воздух пах иначе. Не приторным ладаном или гниющим мясом пира. А кожей, металлом, соломой и конским потом. Туда, где была Жизнь. Настоящая. Неукрашенная. Без прикрас и лжи. Жизнь, которая не пыталась приручить её, а, напротив, требовала от неё самой быть хищницей. Или сдохнуть.             Наконец, она остановилась у входа в оружейную. Низкое, приземистое строение, примыкающее к конюшням, где всегда царил этот особый, крепкий, мужской запах. Щель под деревянной дверью едва светилась. Сердце Хистории забилось быстрее, отдаваясь глухим стуком в висках. Она толкнула дверь.             Внутри оружейной, мрак, липкий как смола, обволакивал каждый предмет, пряча углы, лишь изредка дрожащими бликами пробиваясь сквозь тьму. При свете одинокой, коптящей лампы, Райнер сидел на низком, видавшем всякое дерьмо табурете. Он склонился над массивным, убитым верстаком, испещрённым шрамами от глубоких царапин и въевшихся пятен масла. Годы работы.             Его мощные руки, казавшиеся ещё крупнее и рельефнее в неверном свете, с невероятной, почти звериной сосредоточенностью водили точильным камнем по лезвию боевого топора — того самого, что висел у него на поясе. Вокруг него, на полу, покрытом крошками дерева, песчинками грязи и, возможно, засохшей кровью, лежали кожаные ремни, грубые, но надёжные инструменты, небольшие глиняные бутыли с густым маслом, чей едкий запах вплетался в сталь, дерево и пот.             Здесь он был дома.             Он не заметил её. Ещё нет.             — Райнер? — Выдавила Хистория, её голос, тонкий, как лёд, прорезал тишину острее, чем она рассчитывала.             Тот дёрнулся, словно его шкуре пригрозили. Голову вскинул так резко, что лезвие топора, поймав блик лампы, ощетинилось стальной усмешкой. Медовые глаза Райнера вмиг превратились в две подозрительные щели.             — Княжна? Какого чёрта Вы тут забыли? В такой час? — Процедил он сквозь зубы. От былого понимания, что он изображал на пиру, не осталось и плевка. Только чистейшее, неприкрытое «какого дьявола?», сдобренное откровенным подозрением.             — Я... не спится мне, — выдохнула Хистория, делая шаг. Невольно, как заворожённая, тянулась к этой дикой, неуютной подлинности, что фонтаном била из мужчины и его норы. Воздух, пропитанный железом и кожей, рванул в лёгкие, смывая приторную вонь пира. Это был не глоток воды — это была целая прорубь в ледяной ад. Она в неё нырнула.             Райнер швырнул топор. Ну, почти швырнул, если «швырнул» может быть таким осторожным. На лице проступила тень — не столько злоба, сколько глухая, вековая усталость. Он вздохнул, и казалось, что из него вышел весь воздух из лёгких.             — Ясен пень, — буркнул он. — В замке и стены давят сильнее шторма. Может, пойдёте, молока тёплого попьёте? Или сидра. Обычно помогает.             Девчонка мотнула головой, почти невидимо. Шлёпнулась на мешок с соломой, что пах свежим сеном. Как рай. Спиной прильнула к шершавой деревянной стене, будто искала в ней опору, которой не было в её мире.             — Если бы оно помогало, — пробормотала она, голос стал почти исповедальным. — Пир? Это был... цирк уродов в золоте. Столько лиц, столько лживых улыбок, за которыми пустота, хоть волком вой. А мысли... они и есть волки, Райнер. Вгрызаются в мозг, и хрен их выгонишь.             Райнер лишь вяло кивнул. Бросил взгляд на её бледность — не то чтобы он не знал, о чём она. Знавал таких, полно. И снова выдохнул эту свою вечную усталость.             — Ага. Гламурный мирок. Либо проглотишь, либо подавишься, — страж подхватил топор, на этот раз без всякого рывка, словно ласкал старую любовницу. — И всё же, Ваша Светлость, чего вы ждёте от этой дыры?             — Здесь... это другое. Оно живое, — она повела головой, осматривая эту клетушку, освещённую одной лишь дохлой лампой. — Запах... он чистый. А ты... что ты тут делаешь, Райнер?             — Готовлюсь, — прорычал он, голос низкий, как гравий. — Вечно, княжна, вечно надо быть начеку. Миру плевать на ваши передышки и чужие хотелки. Он просто возьмёт и порвёт тебя в клочья, пока ты там свои сны видишь. — Он вернулся к точилу, и движения снова стали такими, словно он сам был частью механизма: медленные, выверенные, гипнотизирующие своей бесстрастностью. — А я? Я где был, там и остался. Моё место тут, и нечего его менять.             Воздух наполнился царапающим скрежетом топора о камень. Это был не ритм сердца — скорее, глухой удар судьбы, неумолимый и бескомпромиссный. Но именно этот запах стали и машинного масла, эта грубая, до тошноты честная реальность, словно колючее одеяло, умудрилась успокоить её.             — Это... твоя цацка? — рискнула спросить Хистория, наблюдая за его работой, что была почти ритуалом. — Выглядит... убийственно. И древно.             Райнер дёрнул рукой, прервав музыку точила. Провёл большим пальцем по лезвию — не то чтобы небрежно, скорее, с привычным, чуть циничным расчётом. — Просто железка, — бросил он. — Как и всё в этом паршивом мире. Должна быть острой, как бритва. От неё зависит, выживешь ты или станешь кормом. Ей лет больше, чем мне. Видела такое, что мне и не снилось. Пережила то, что меня бы в порошок стёрло.             Хистория оторвалась от топора, уставившись на его широкую спину, на эти бугры мышц, что напрягались под одеждой, на то, как он слился со своей работой. В его словах сквозила не мудрость — нет, там была истина, жестокая и фатальная, чужая её миру.             — Моя жизнь... — выдохнула Хистория, почти неслышно. — Вся эта дрянь, что зовётся моей жизнью... она как мыльный пузырь, Райнер. Разлетится от чиха. А здесь... здесь чувствуется камень.             Райнер не удостоил её немедленным ответом. Лишь скрежет точила на миг взвыл громче, будто подтверждая его невысказанные мысли, а потом снова вернулся к своему монотонному, почти наглому ритму. — Прочность... её, знаете ли, выгрызают, — наконец бросил он, не удосужившись обернуться. — Её не рождают в шёлковых пелёнках. И чаще всего — в самых задрипанных и отвратительных дырах.             Она вдыхала этот запах, проглатывала скрежет, ощущая, как весь этот наносной стресс, словно старая шкура, сползает с неё. Здесь не надо было плясать на цыпочках, натягивать дежурные улыбки или изображать из себя то, чем не являешься. Здесь была только она, и этот странный, угрюмый страж, что просто делал своё дело. Прошло, наверное, целая вечность или каких-нибудь пятнадцать минут, пока она решилась на дерзость.             — Райнер... твой клан... — Её голос снова стал тоньше. — Ну-ка, выкладывай. Что такое эта ваша Чума Ледяных Душ?       Безжалостная тень пронеслась по его лицу. Он поднялся с табурета, и воздух в этой пыльной норе, казалось, загустел.             — Княжна, моё прошлое — это не те сказки, что рассказывают на ночь, — в нём сквозила угроза, предупреждение, что могло сломать рёбра. Он отвернулся, уставившись в стену, увешанную кольчугами и щитами, словно пытался отгородиться не только от её проклятого вопроса, но и от всего мира, от всех гниющих воспоминаний, что так рьяно прятал. На его широких плечах, даже сквозь грубую ткань туники, читалось такое напряжение, словно он нёс на них мир, и тот, кто рискнёт его тронуть, будет раздавлен в порошок. — И поверьте мне, Вы не хотите об этом знать. Никогда. Это не для ваших нежных ушей. Убирайтесь. Сейчас же.             Хистория не пошевелилась. Её страх схлестнулся с диким упрямством, а обида за то обещанное понимание, которое он ей на миг показал на пиру, вспыхнула, как сухая трава.             — Какого чёрта ты меня гонишь?! — Её голос, едва различимый, прозвучал твёрдо, словно брошенный в его каменную стену кусок льда. Она не врубалась, что за дьявол вселился в него, когда всего несколько часов назад их взгляды, казалось, говорили на одном языке. Разве он не видел её отчаяния? Разве не чувствовал эту проклятую отчуждённость от их мира? Она чувствовала себя обманутой. Это всколыхнуло в ней ту самую ярость, что горела в глазах на тренировочной площадке. Или тогда, когда они, словно бродячие кошки, шатались по лесу, изучая следы волков. Блондинка буравила его взглядом снизу-вверх с такой яростью, что это было почти смешно. Светлые локоны разметались по плечам, обрамляя лицо, а ночная сорочка и босые ноги лишь подчёркивали её хрупкое, но чертовски упрямое, неповиновение.             Райнер медленно повернулся. Его медовые глаза впились в неё, словно раскалённые угли, пытаясь прожечь насквозь. Ярость, что она вложила в свой вопрос, казалось, лишь подлила масла в его собственный огонь. Он смотрел на неё, на этот хрупкий, но до ужаса опасный вызов, который мог взорвать их обоих.             — Княжна… Я тут торчу, потому что Ваш отец приказал мне нянчиться с Вами. Моё прошлое — это не просто яд. Это, к чёрту, чума. И я не позволю ей даже коснуться вас. Убирайтесь. Немедленно. Или я сам вас вытащу отсюда. — В его позе, в каждом мускуле читалась готовность применить силу, если она не заткнётся и не свалит. Лошадь, стоящая рядом в стойле, шарахнулась, словно почуяв запах крови. Привязь натянулась до предела. Её глаза, обычно тупые и спокойные, взлетели от страха, отражая пляшущий свет лампы и силуэты людей. Она тяжело фыркнула, ударив копытом о доски — глухой, резкий звук, словно протестуя против этого сгустившегося в воздухе дерьма. Райнер выпустил очередной тяжёлый, глубокий вздох и медленно повернулся к животному, пытаясь оторвать взгляд от неё. Его острый профиль, с горбинкой на носу, казался ещё более резким. Тени плясали на скулах, подчёркивая жёсткую, железную линию челюсти, а тонкие губы были сжаты в плотную, непреклонную черту. Он протянул руку к морде кобылы, осторожно погладил её, и животное, словно узнав прикосновение хозяина, чуть притихло, хотя взгляд её всё ещё бегал, полный тревоги. Эта крошечная нежность, это инстинктивное движение к животному, лишь глубже выбило Хисторию из колеи. Кто он, чёрт возьми? Безжалостный мясник с добрыми руками? Или просто псих, скрывающий под маской суровости нечто куда более тёмное?             — Мне что, даже заткнуться и посидеть рядом нельзя?!             Райнер застыл. Глаза, что минуту назад пылали яростью, теперь смотрели на неё с какой-то ошарашенной тупостью.             Что это за дрянь она несёт?             Казалось, читалось в его взгляде. Эта княжна, что всегда вела себя как фарфоровая кукла, вдруг заговорила, словно уличная потаскуха, только что сбежавшая из кабака. Такой тон? От неё? Он даже не знал, как на это реагировать. Привык к высокомерным вывертам, к сладким ловушкам вежливости, но это... это было как удар под дых. Он видел в ней только ту, кем она должна была быть — бледную, испуганную девчонку, которой нужна защита. Эта версия Хистории не вписывалась в его картину мира, как ржавый гвоздь в отшлифованную доску.             — Что значит «заткнуться и посидеть рядом»? — Его голос был тих, опасен, словно скрежет затупившегося ножа. — Вы княжна. Вам положено спать в своей кровати, а не сидеть в вонючей оружейной с гвардейцем, который…             — Который что?! — Хистория взорвалась, её хрупкое тело затряслось. Вся её выдержка, все годы притворства и подавленной ярости, что она держала в себе, пошли к чёрту. Слова Райнера, его попытка впихнуть её обратно в проклятую клетку, стали последней каплей. — Который что, Райнер? Который на пиру смотрел на меня, словно единственный, кто видит! А теперь что? Теперь я для тебя опять княжна, которую нужно спихнуть в койку?! Тебе не понять, да? Эту тошноту от всех этих рож? Эту клетку, в которой я задыхаюсь?!             Она вскочила. Босые ноги, белые на пыльном полу, чуть не поскользнулись. Глаза её горели. Светлые локоны разметались, словно нимб безумия вокруг её бледного, перекошенного от злости и слёз лица. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.             — Вы… Вы не в себе, княжна, — Райнер попытался сделать шаг, его лицо было смесью недоумения и новой, отрезвляющей ярости. — Я не…             — Не в себе?! — завопила Хистория, её голос сорвался, превратившись в хрип. — Да я никогда в ней и не была! Ты думаешь, мне приятно быть куклой, которую все дёргают за ниточки?! Думаешь, я хочу, чтобы отец сбагрил меня первому попавшемуся викингу, чтобы он купил его верность?! — Слёзы наконец хлынули, жгучие, обжигающие, бежали по щекам, смешиваясь с грязью и потом. Она схватила первый попавшийся под руку обломок металла с верстака и швырнула его в стену. Громкий лязг. — Мне плевать на ваши титулы! Мне плевать на ваши правила! Я ненавижу это всё! Не-на-ви-жу!             Она кашлянула, задыхаясь от собственных слов, от рыданий, что сотрясали её крохотное тело. Спина согнулась, она прижала ладони к лицу, пытаясь сдержать это проклятое цунами, но было поздно. Оно вырвалось наружу, смывая всё. Её ноги подкосились, и она опустилась на пол, сжимаясь в комок. Громкие, рваные всхлипы рвали тишину, перемешиваясь с тяжёлым дыханием лошади.             Конь в стойле, встревоженный этим диким женским криком, начал бить копытом сильнее, нервно переступая с ноги на ногу. Райнер, который до этого стоял столбом, ошеломлённый, сделал ещё один глубокий, прерывистый вдох. Его жёсткие черты лица смягчились, исказились в гримасе, похожей на боль. Он смотрел на маленький, дрожащий комок на полу, на светлые волосы, закрывающие лицо, на всхлипы, разрывающие воздух. Вся его ярость, вся настороженность мгновенно улетучились, сменившись чем-то иным – возможно, той самой древней усталостью, которую он нёс на своих плечах.             — Чёрт, — прошептал он, не то ей, не то себе. Он медленно опустился на колени рядом с ней, неуклюже, словно каменная статуя, пытающаяся стать мягкой. — Эй… Эй, княжна. Тихо. Ну же.

***

            Райнер не знал, как прикасаться к чужой истерике. Это было хуже, чем яростный зверь. Зверя можно ударить, загнать в угол. А это… это была агония, вырывающаяся из этой хрупкой девчонки, которую он, по сути, должен был просто охранять. Его взгляд зацепился за её правую ладонь, прижатую к лицу. Между пальцев проступила тонкая красная полоска. Кровь.             — Вы... — снова прошипел он. — Вы поранились.             Он поднялся. Движения стали чуть менее деревянными, но по-прежнему резкими. Быстрым шагом направился к своему ящику с инструментами, вытащил оттуда грязноватый, но чистый кусок льняной ткани, маленькую глиняную баночку, полную густого, пахучего мёда, смешанного с травами — его личный, проверенный временем, походный целитель. А ещё — малюсенькую фляжку из рога с остатками тёмного, терпкого мёда-медовухи, который, как он знал, был не только сладок, но и успокаивал. Вернулся к ней, снова опустился на колени.             Хистория всё ещё всхлипывала. Тело сотрясалось. Он осторожно, почти боясь разбить её, взял дрожащую руку. Её кожа была ледяной, пальцы вжались в его грубую, тёплую ладонь, словно ища хоть какую-то опору в этом мире. Случайное касание, но от него по её телу пробежал странный электрический разряд, прямо по нервам. Это было не прикосновение стражника, не учтивость рыцаря. Прикосновение мужчины, грубое, сильное, и Хистория, задыхаясь от слёз, ощутила его набатом в самых глубинах себя.       Райнер разжал её кулак, обнаруживая глубокую, рваную царапину на ладони — скорее       всего, от обломка металла или занозы в стене. Неприятная, но не смертельная. Страж осторожно очистил рану тканью, потом щедро намазал мёдом. Его широкие, мозолистые пальцы скользили по нежной коже, и каждое движение было до странного нежным для таких рук. Он не мог не смотреть на неё. Его медовые глаза впились в её покрасневшее, опухшее от слёз лицо, в разметавшиеся светлые локоны, в обнажённые плечи её тонкой рубашки. Там, в этих глазах, уже не было ни раздражения, ни усталости, ни даже прежней настороженности. Там было что-то глубокое, дикое, первобытное. Что-то, что заставило её сердце биться быстрее, не от страха, а от чего-то иного. От ощущения, что он видит её. Не княжну, не наследницу, не сосуд для чужих планов. А просто женщину, что кричит от боли. И он… он, кажется, хотел эту женщину. Не ту, что он охранял, а эту.             Воздух между ними загустел, стал почти осязаемым. Каждый вздох, каждый удар сердца, казалось, был оглушительно громким. Райнер задержал дыхание. Челюсть напряглась, но взгляд не отрывался. Его большой палец на мгновение задержался на её запястье, чуть дольше, чем нужно. Чёртова искра, зажжённая в пороховой бочке.             Хистория почувствовала. Сквозь пелену отчаяния, сквозь жжение ран и слёзы, она ощутила в себе что-то, давно забытое. Признание. Не уважение, не жалость, а что-то гораздо более опасное и притягательное. Она чувствовала себя желанной. И это было чертовски страшно и невероятно возбуждающе.             Райнер резко, почти насильно, оторвал руку. Движение было слишком быстрым, слишком резким, чтобы быть естественным. Он рванул от неё, словно обжёгся. Дистанция вернулась, но это была не естественная дистанция, а вымученная, натянутая до предела невидимая струна. Ему, чёрт возьми, было тяжело. Каждое напряжённое плечо, каждая сжатая линия его профиля кричала об этом.             — Вот, — его голос был хриплым, низким, словно он только что пробежал милю. Он протянул ей фляжку. — Выпейте это. Поможет. И… посидите тут. Я… я сейчас.             Райнер вскочил на ноги, словно его длём припекло, и быстрым, нервным шагом направился к дальнему концу оружейной, словно пытаясь убежать не от неё, а от самого себя. Тогда, когда он имел право лишь на то, чтобы сношаться только со своими, когда кровь клана была единственной дозволенной для смешения, а любая другая считалась осквернением, что несла гибель, сейчас… сейчас он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, ладони сжаты в кулаки до побелевших костяшек. В висках стучало, словно молотками по наковальне.             Его глаза, медовые и дикие, метались по грубым стенам, по блестящим клинкам, по ржавым цепям — по всему, что могло отвлечь от её образа, от её запаха, от этого чёртова ощущения её хрупкой кожи под его ладонью. Свои. Его люди. Закованные в лёд традиции, что хранили их от Чумы Ледяных Душ, что диктовали каждый вздох, каждый шаг, каждый, даже самый интимный, выбор. Что говорил Кодекс?                    Иной крови — нет места в наших жилах. Иначе гниение начнётся изнутри.                    Но что это было, к чёрту, за гниение, которое сейчас горело в его собственном нутре? Огонь, незваный, обжигающий, пробуждающий что-то, что он давным-давно похоронил под слоями долга и железной дисциплины. Она — это хрупкое создание, с её дикими глазами и сорванным голосом — сломала его барьеры за какие-то полчаса. Княжна. Проклятая княжна.             Он тяжело, рвано выдохнул, склонив голову. Словно пытался прогнать не только образ её мокрых от слёз щёк, но и собственную, проклятую слабость. Его тело дрожало от сдерживаемого напряжения. Он хотел вернуться, хотел прижать её к себе, заткнуть её крик нежным поцелуем, а не куском рога с мёдом. Но эта мысль, эта запретная мысль, была сродни измене, предательству всего, чему его учили.             Хистория смотрела на него, сжимая в руке фляжку. Горько-сладкий мёд стекал по её горлу, обволакивая израненное сознание. Но не это было сейчас главным. И впервые за свою жизнь блондинка поняла, что не хочет, чтобы он убегал. Ей нужна была эта опасная, дикая правда, что таилась в нём, куда больше, чем любое успокоительное. Она посмотрела на свои ладони — рана ныла, но уже не так сильно. А в груди… в груди, под слоем боли и отчаяния, разгорался маленький, но упрямый огонёк. Желание. Она хотела знать его тайны. И она хотела, чтобы он перестал от неё бегать.

***

            Час был ранний, но кухня уже гудела, как потревоженный улей. Пар валил из котлов, служанки таскали дрова, пахло кислым тестом и подгоревшим молоком. Фрейда, пышногрудая, но остроглазая, как охотничий сокол, няня Хистории, привыкшая держать нос по ветру, наблюдала за стиркой белья. Губы её были поджаты, а взгляд метался, выискивая что-то. Или кого-то.             — Слушайте, девки! — Голос Фрейды, что был словно клёкот ворона в бурю, прорезал кухонный гвалт, заставив пару служанок дёрнуться, уронив мокрое полотно. — Наши дозорные, что зорки, снова что-то отыскали. Или, вернее, что-то их отыскало, холодное. Ближе к воротам, чем раньше.             Старая Эльна, сгорбленная прачка, лишь покачала головой, отжимая бельё.             — Что, вновь сказки о Моровом Холоде, госпожа? Столько лет пугают, а он лишь мимо стен проносится. Ветер, он и без того несёт много лживых речей.             — Ветер, Эльна, ныне шепчет о кое-чём худшем, нежели пустословие, — Фрейда стиснула зубы. — Шепчут, что видели… следы. Всего в трёх днях конного пути от нас! Три дня, будь он проклят! А прежде было пять!             Шёпот пробежал по кухне, как ледяной сквозняк. Девичьи лица побледнели, мужчины-повара застыли с ножами в руках, словно в их жилах кровь замёрзла.             — Следы? Кого следы? — осторожно спросила молоденькая служанка, почти неслышно, словно боясь разбудить зверя.             Фрейда бросила на неё уничтожающий взгляд, что мог бы заморозить и камень.             — Кого же ещё? Одержимых! Тех, что сожжены Чумой Ледяных Душ. Их, мерзких тварей, всё больше и больше, и они, по ходу, знают, куда несут свою погибель.             Она подалась вперёд, понижая голос до грозного шёпота, хотя напряжение в нём только росло.             — И что всего сквернее… Эти следы. Не просто иней, что зимой землю целует. Не обычная стужа, что щиплет нос. Нет! Это… иное. Мужики клянутся, что лёд там… он словно мёртвый. Не тает под солнцем, а крошится, как осколки разбитого стекла. А в нём узоры, что не сотворены ветром. Будто кто-то когтистой рукой чертил. И от него… такой холод, что кости стынут. Не просто лютый мороз, а… холод, что пожирает саму жизнь. Говорят, от него даже факелы еле тлеют, и свет их умирает, не успев родиться.             По кухне прокатился стон, похожий на предсмертный хрип. Пара девушек перекрестились дрожащими руками.             — Проклятье, — прошептала Эльна, её старые глаза сузились, словно нахохлившиеся вороны. — То не просто Моровой Холод. То… нечто древнее. Может, древние Мороки, что пробудились в глубинах севера?             — Мороки ли, или безымянные твари, но они идут, — отрезала Фрейда, обводя взглядом оцепеневших женщин. — Несут свою проклятую стужу прямо к вратам Эйкенгарда. Так что нечего тут лить слёзы, словно вдовы на похоронах. Готовьтесь. Этой зимой не будет пиров. Не будет и покоя. Будет лишь сталь и страх.