The Unseen Harvest

      

Глава 6

Незримая жатва

            С потолка капало. Назойливо. Влажный, землистый воздух пещеры ласкал тела. Костёр, угасая, являл лишь последние, тлеющие угольки, пульсирующие багряным светом во тьме. Дыхание Хистории смешивалось с тяжёлым, но ныне успокоенным дыханием Райнера. Макушка покоилась на могучей груди. Она чувствовала каждое его движение, каждый вздох, даже не глядя. Должно быть, он тоже чувствовал её. Её дрожь, её затаённое дыхание, её тело, всё ещё пульсирующее от пережитого. Невинность... это слово теперь казалось таким далёким.             В голове роились мысли. Обрывки. Это было… благостно. Истинно благостно. После бесконечных дней, омрачённых железом, кровью и лишениями, это было единственным убежищем, пристанищем для измученной души. Её рука, повинуясь неведомому порыву, скользнула по его груди, очерчивая рельеф мускулов и… нечто иное, нечто глубоко мужское, что побуждало прижаться ближе. За закрытыми веками она видела его облик, каким он являлся в минуты их страсти: напряжённый, сосредоточенный и столь пылкий, что её уста невольно искались в ответном поцелуе.             С этим осознанием пришло и лёгкое, едва уловимое чувство страха. Что теперь? Что будет завтра, когда утренний свет развеет этот магический полумрак? Сможет ли она вернуться к прежней себе, к той Хистории, которая никогда не знала такого пламени? Или этот огонь, зажжённый в ней, будет гореть вечно, преображая?             Она повернулась, осторожно, стараясь не разбудить его, но он уже был там, в её мыслях, в её теле.             Его рука покоилась на её спине без малейшей спешки.             Вот оно, — пронеслось в её мыслях.             Вот то, о чём лишь в мечтах дозволялось грезить.             Но едва эта мысль обрела форму, как её тут же затмила другая, холодная, словно осколок льда. Хальдор.             Имя прозвучало в сознании, словно чужеродный, резкий звук, разорвавший кокон тепла и близости. Словно кто-то внезапно распахнул двери в эту тихую пещеру, впустив холодный, суровый ветер реальности. Забыть о нём было легко, слишком легко, когда мир сужался до стука сердца под щекой и аромата его кожи. Но он вернулся, словно тень, терпеливо ждавшая своего часа в тёмном углу.             Хистория медленно открыла глаза. Угли костра действительно пульсировали, но это было не сердце, а предсмертная судорога. Скоро они погаснут совсем. Как и этот момент.             Хальдор. Не мужчина. Обязанность. Не выбор, а камень, который ей предстояло тащить всю жизнь, чтобы скрепить два самых могущественных клана, чтобы обеспечить мир, который им всем был так нужен. Она знала это. Понимала. И даже гордилась своей ролью.             Но это не отменяло того, что Хальдор был... блеклым. Его руки, возможно, были сильны, но она никогда не чувствовала в них такого покоя. Его слова были правильными, взвешенными, но за ними не стояло ни одной искры, ни одной безумной ноты, что могла бы растопить её собственную ледяную броню. Он был её будущим, её долгом, её клеткой, выстроенной из золота и славы.             Но Райнер… Райнер был её сейчас. Её запретным плодом, её глотком свободы в мире, где собственное тело принадлежало не ей самой. Он был диким, неукротимым пожаром, который опалял, но дарил невероятное тепло. И с ним, лишь с ним, она познавала истинное блаженство. Не то отстранённое, пристойное счастье, кое обещали ей после бракосочетания, но это, живое, обжигающее чувство, зарождающееся в глубине чрева и разливающееся по всему телу, словно благословенный нектар.             Она прикусила губу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. За что? Какова причина дарования чувства, если оно обречено на погибель? Почему её плоть и душа избирали того, кого ей не дозволено было избрать? Что за жестокая игра затеяна богами? Зачем им даровать ей столь сладостное, но столь же мучительное наслаждение, зная, что оно принесёт лишь горе? Неужели Один, Всеотец, лишь забавляется судьбами смертных, испытывая их стойкость и смирение? Или же Фрейя, богиня любви и красоты, лишь испытывает её верность, проверяя, способна ли она отринуть земные страсти ради долга и чести?             Быть может, это испытание, ниспосланное ими, дабы закалить дух, дабы научить ценить то немногое, что ей дозволено. Или же, быть может, это кара за грехи предков, за гордыню и непокорство, что веками гнездились в роду. Но какое бы ни было предназначение сего страдания, она чувствовала себя лишь марионеткой в руках безжалостных богов, обречённой на вечные муки выбора и разлуки.             Райнер, казалось, почувствовал малейшее изменение в настроении Хистории. Большая ладонь на её спине замерла, а затем нежно, почти вопросительно сжала.             Хистория прижалась к нему ещё крепче, уткнувшись лицом в изгиб шеи. Она не хотела отвечать. Не хотела признавать, что даже здесь, в этом их маленьком, украденном раю, внешний мир просочился сквозь трещины. Она просто хотела задержаться в этом моменте, пока угли ещё не совсем остыли, пока его сердце всё ещё билось под её щекой, отгоняя тени. Потому что с ним, хоть на мгновение, она была не заложницей судьбы, а просто женщиной, которая наконец-то почувствовала себя живой. И ей было чертовски страшно от мысли, что этот огонь погаснет.             — Райнер… — голос девушки был ниточкой, едва слышной в полумраке. — То, что волнует меня сейчас не так важно.             Хистория проговорила, отводя взгляд и плотнее прижимаясь к его груди, словно ища в нём защиту от собственных мыслей. Её пальцы нервно перебирали мужские локоны, а губы беззвучно шептали молитвы.             — Что это за Чума Ледяных Душ, о которой ты… о которой я слышала? — Её пальцы, словно на ощупь, нашли его руку, крепко сжали. — Я подслушала одного из этих… Волков. Он сказал… сказал, что твой клан пал от этой напасти. Что ты проклят. И спросил, какого чёрта Ярл держит тебя рядом с наследницей. Со мной.             Райнер повернулся. Не спеша, будто вязко, выныривая из своего внутреннего мрака. Его глаза, даже в этом тусклом свете, горели. Не страхом, нет. Чего-то куда более древнего и дикого. На мгновение он замер, его тело напряглось. Он неохотно отстранился, словно боясь, что вопрос Хистории разрушит хрупкое равновесие, которое они только что обрели.             — Четвёртый клан, — хрипло начал мужчина. — Ревенсгард. Вороний Двор. Так нас звали. Жили у самого северного края. Мы были последним форпостом, последней гнилой затычкой, которая хоть как-то сдерживала тот ужас, что выползал из вечной мерзлоты.             Он замолчал. Тишина, лишь изредка нарушаемая капелью, стала плотнее, тяжелее. Потом, словно кошмар, запущенный на перемотку, он начал:             — Той ночью… — его рука, сжимавшая её, задрожала, — той ночью лёд пришёл не снаружи, а изнутри. Чума. Она превращала кровь в иней. Я видел, как мой отец, самый сильный из нас, с криком, полным ужаса, обратился в ледяного демона и сам же разорвал на части свою жену. Я видел, как матери душили своих детей, а братья с яростью охотились друг на друга. Я был там, Хистория. Видел это всё. И выжил. Не спрашивай, как. Может, потому что уже был заражён, но не так сильно. Может, потому что сам демон, что был моим отцом, не смог добить собственного сына. Но я остался один. Оболочка среди оболочек. Скитался, как тень, с единственным желанием умереть. Но смерть, похоже, имела свои извращённые планы.             Взгляд мужчины устремился куда-то за пределы пещеры, в прошлое, которое не отпускало, словно грязный любовник.             — Потом появился этот Род Райсс. Нашли меня измотанного, озлобленного, но ещё способного держать меч. Увидели во мне что-то… или, скорее, увидели, что могут из меня выжать. Предложили защиту, кров, еду. А взамен… вечную службу. Охранять тебя. Я посмотрел на их богатство, на их силу, на их уверенность, и понял, что мне ничего не осталось. Ничего, кроме этой клятвы. И я согласился. Кто я такой, чтобы отказываться от шанса, пусть и такого… унизительного?             Райнер перевёл дыхание. Взгляд, наконец, вернулся к ней, и в нём больше не было прежнего дикого огня, а лишь глубокая, неизбывная печаль.             — Ледяные души… Воины, не попавшие в Вальхаллу, — Райнер снова глубоко вздохнул, словно прогоняя призраков из своей черепушки. — Буквально оледеневшие трупы. Только не мёртвые. Понимаешь? Они ещё дышат, ещё двигаются. Только вот дыхание их такой холод, что обжигает, а плоть как иней, что въедается в кости. Идут плотной массой, как стадо голодных волков.             Хистория надула губы, словно обиженный ребёнок. Где-то позади сопела лошадь, а снаружи выла студёная песнь ночного ветра. Это звучало как байки старух, которые рассказывали детям, чтобы те не шастали по ночному лесу. Но Райнер говорил с такой непоколебимой убеждённостью, что отрицать это было просто глупо.             Она молчаливо обдумывала услышанное, пытаясь представить себе этих… существ. Не мертвецов, как она поначалу подумала, но и не живых. Лишённые души, лишённые разума, движимые лишь голодом.             Она подняла глаза, в которых читался немой вопрос: как можно сражаться с тем, что уже не является человеком? Как можно убить то, что уже мертво, но всё ещё представляет угрозу? Её взгляд скользнул по его сильному, измученному лицу, по шрамам, которые рассказывали о бесчисленных битвах.             Она медленно покачала головой, словно пытаясь прогнать навязчивые образы. Её пальцы непроизвольно коснулись амулета, висящего на шее — маленького резного тотема, подаренного ей матерью. Она закрыла глаза, шепча беззвучную молитву богине Фрейе, прося защиты и силы.             — Почему четвёртый клан стёрт из истории, Райнер? Я не видела ни единого упоминания в книгах. Как будто их никогда не существовало.             — Вы задаёте слишком умные вопросы для той, кто по идее должен быть чуть умнее сторожевой собаки.       — А тебе не кажется, что это становится странным, прыгать с «ты» на «вы»? — парировала она, чувствуя, как щёки начинают гореть.             — Они верят, что я смогу тебя защитить. И, возможно, они правы. Твой отец понимает, что мир паршивое, опасное место. И иногда, чтобы выжить, приходится иметь дело с теми, кто сам по себе опасен. А я… я тот, кто может стать твоей тенью.             Его рука прижалась к её животу.             — И, поверь мне, Хистория, — он мягко провёл носом по её виску. — Я никогда не позволю, чтобы то, что я начинаю любить, пострадало. Никогда. А ты… становишься именно этим.             Костёр погас. В чреве скалы воин, измученный долгим переходом, не сразу поддался сну. Его взгляд, привыкший высматривать врагов в морской дали и на залитых кровью полях сражений, ещё долго блуждал в полумраке пещеры. Он слышал, как фыркают лошади, привязанные к выступу, как ветер воет за узким входом, словно голодный волк. Он чувствовал запах дыма, смешанный с запахом земли и шкур, запах свободы и опасности, который был так дорог его сердцу.             Райнер поправил шкуру на плечах Хистории, удостоверившись, что ей не холодно. Она доверчиво прижалась сильнее, и он почувствовал, как напряжение медленно покидает его тело. Он закрыл глаза. Сначала сон не приходил, лишь обрывки воспоминаний. Сражения, плач матерей, ликование победителей… Но постепенно, под монотонный шум ветра, сознание помутилось. Он чувствовал, как тяжелеют веки, как расслабляются мышцы.             Хистория уснула первой. Дыхание стало ровным, а лицо, обычно гордое, смягчилось в безмятежном сне. Райнер, наблюдая за ней, невольно улыбнулся. В ней было что-то дикое и прекрасное, что-то, что заставляло сердце биться быстрее.             И он, наконец, поддался дрёме.             Ночь прошла неспокойно. Ветер усилился, завывая в расщелинах. Лошади нервно переступали с ноги на ногу, время от времени издавая тревожное ржание. Лесной кот, испуганный шумом и ищущий укрытие от ветра, шмыгнул вовнутрь, устроившись около дров.

***

            Когда первые лучи солнца пробились сквозь вход, Райнер проснулся. Блондинка ещё спала, свернувшись калачиком у его плеча. Превозмогая боль, Браун поднялся. Натопив снега, дал лошадям напиться, и сам припал к холодной воде, стараясь смыть с лица остатки сна и усталости. Каждая мышца протестовала.             Он оглядел пещеру. Золотые волосы рассыпались вдоль её лица. Райнер с тревогой заметил, что она дрожит. Холод пробирал даже сквозь толстые шкуры, а рана на его боку, несмотря на перевязку, пульсировала тупой болью. Он понимал, что нужно двигаться дальше, возвращаться, но сейчас, глядя на спящую девушку, он не мог заставить себя её разбудить.             Он осторожно развёл небольшой костёр, используя сухие ветки, собранные накануне. Пламя, робко вспыхнув, стало разгонять мрак и дарить немного тепла. Воин присел рядом, прислонившись спиной к холодной стене. Припасов едва хватит на день. Им нужно пополнить запасы. Стиснув зубы от резкой вспышки боли в боку, где рваная рана вновь напомнила о себе горячей, требовательной пульсацией, Райнер склонился над девушкой. Ещё вчера её кожа, казавшаяся в лунном свете выточенной из благородной слоновой кости, дарила ему тепло и забвение, но ныне этот жар превратился в огонь, пожирающий Хисторию изнутри.             Тяжёлое дыхание дочери ярла прерывалось сухими всхлипами, а на лбу, оттенённом разметавшимися золотыми прядями, проступали крупные капли холодного пота. Горькое осознание того, что эти иссохшие стебли не властны над ледяным дыханием Хель, жгло сильнее собственного увечья; скромные дары полей могли лишь на время отсрочить неизбежное, но не вырвать душу из цепких объятий лихорадки.             Он бросил быстрый взгляд на лошадей, беспокойно перебирающих ногами в предрассветном тумане. Путь к фьорду ярла виделся теперь бесконечной лентой, уходящей за край мира. Слишком долгой для той, чья жизнь утекала сквозь пальцы. Даже если бы Райнеру удалось избежать встречи с дозорами, гнев отца, чья честь была столь опрометчиво запятнана этой ночью, мог оказаться страшнее самой болезни. Остаться же здесь, в глуши, означало обречь Хисторию на медленную смерть под безучастным взором северных звёзд.             Единственная надежда мерцала впереди, за окутанными мраком скалами, где, по преданиям, в деревушке жила старая вёльва, ведавшая тайными тропами между мирами живых и мёртвых.             Воин с трудом поднялся, превозмогая слабость, и принялся бережно заворачивать Хисторию в тяжёлые меховые плащи. Движения, вопреки лихорадочной поспешности, были полны той трепетной нежности, которую суровые воины Севера обычно прячут за сталью доспехов.             — Мы пройдём через Волчий овраг, — прошептал он, едва касаясь губами её пылающего виска. — Пусть тропы там узки, но я не отдам тебя норнам раньше срока.             Он закрепил мешочек с травами на поясе, чувствуя, как свежая кровь вновь пропитывает повязку. Впереди ждали крутые склоны и забытые богами тропы, где каждый неверный шаг грозил падением в бездну.                    Путь через Волчий овраг встретил их недобрым шёпотом осыпающейся сланцевой крошки. Тропа, узкая, словно лезвие топора, вилась над бездной, окутанной сизым саваном тумана. Райнер, ведя лошадь в поводу и придерживая обмякшее тело Хистории, чувствовал, как каждое движение отзывается в его боку тупой, изнуряющей болью, а пропитанная кровью ткань рубахи липнет к коже.             Тишина гор в одно мгновение взорвалась надсадным хрустом. Где-то высоко над их головами древний монолит, подточенный водами, потерял опору. Сначала вниз полетели мелкие камни, забарабанив по склону, а следом за ними, нарастая подобно рёву разъярённого фенрира, обрушился каменный поток.             Времени на раздумья не осталось. Мощным рывком, стоившим ему новой вспышки тёмной пелены в глазах, Райнер дёрнул повод, заставляя лошадь прижаться к отвесной скале под небольшим гранитным козырьком. Он закрыл собой Хисторию, вминаясь спиной в холодный камень и накрывая её голову рукой, в то время как мимо, в считанных дюймах, с грохотом проносились многопудовые валуны, увлекая за собой край тропы в зияющую пустоту.             Пыль казалась серым пеплом погребального костра. Тишина давила на барабанные перепонки сильнее, чем недавний грохот. Впереди, там, где прежде пролегала тропа, теперь зиял рваный провал, обнаживший бездонное чрево. Единственной опорой оставался узкий, едва в ладонь шириной, карниз, чудом уцелевший под козырьком скалы.             Райнер чувствовал, как сознание затуманивается от потери крови, но воля, закалённая в ледяных водах северных морей, не позволяла тьме сомкнуться. Он осторожно поднял Хисторию, стараясь не тревожить её забытьё; в его руках дочь ярла казалась невесомой, точно раненая птица, чьё сердце билось едва слышно, в такт его собственному, надрывному пульсу. Одной рукой он прижимал её к груди, другой же мёртвой хваткой вцепился в поводья лошадей.             Животные, почуяв дыхание бездны, храпели и пятились, их глаза дико вращались в предрассветных сумерках.             — Шагай, проклятая тварь, — прохрипел викинг. — Либо мы пройдём, либо Один сегодня пирует в одиночестве.             Каждый шаг по крошащемуся краю был подобен танцу на острие меча. Сапоги скользили по влажному сланцу, а рана в боку при каждом движении отзывалась такой острой судорогой, будто в неё вновь и вновь вонзали раскалённое железо. Но Райнер не смотрел вниз. Его взор был прикован к едва различимым в тумане очертаниям скал впереди, а пальцы, побелевшие от напряжения, чувствовали через мех плаща жар, исходящий от кожи Хистории.             Когда под ногами наконец почувствовалась твёрдая почва, а тропа вновь расширилась, силы окончательно покинули его, но он не позволил себе упасть. Ведя за собой коней, едва переставлявших дрожащие ноги, он миновал последний поворот ущелья.             Впереди, в низине, укрытой от ветров гранитными стенами, показались тусклые огни Торнбьерга. Затерянного поселения, чьи дерновые крыши почти сливались с суровым ландшафтом. Запах торфяного дыма и скотины, прежде казавшийся бы воину зловонным, теперь почудился ему слаще ароматов заморских пряностей. Там, за крепкими частоколами, теплилась жизнь, способная дать отпор дыханию смерти.             Райнер сделал ещё один шаг, чувствуя, как мир вокруг начинает медленно вращаться, превращаясь в круговерть теней и света.                    Торнбьерг встретил их не гостеприимным треском очагов, а тем вязким, зловещим безмолвием, которое обыкновенно воцаряется там, где появление чужака приравнивается к предвестнику беды. Когда копыта изнурённых зверей коснулись вязкой грязи главной улицы, из-за низких дверных проёмов, окутанных сизым торфяным дымом, на незваных гостей уставились глаза, полные затаённого суеверного трепета.             Для жителей этой затерянной в скалах дыры Райнер выглядел выходцем из самых мрачных саг: окровавленный гигант с мертвенно-бледным лицом, чей взор горел лихорадочным огнём, вёл в поводу коней, на одном из которых безжизненным грузом лежала дева, чьи богатые одежды, пусть и испачканные дорожной пылью, выдавали в ней высокое происхождение.             — Стойте, — хриплый голос, пропитанный холодом северных ветров, заставил Райнера замереть.             Путь ему преградили несколько мужей. В их руках, привыкших к рукоятям плугов и топоров для рубки леса, сейчас опасно поблескивала сталь. Старший из них, с седой бородой, заплетённой в тугие косы, и лицом, изборождённым морщинами, сделал шаг вперёд. В его глазах читалось не только подозрение, но и страх перед тем гневом, который этот раненый воин мог обрушить на их дома, и ещё больший страх перед той невидимой смертью, что он принёс с собой на седле.             Запах сырой земли и навоза смешивался с ароматом горьких трав, пучками развешанных под стрехами хижин. Кровь притягивает кровь, а лихорадка девы может обернуться карой для всей деревни, решись они приютить беглецов.             — Мы не ищем распрей, — голос Райнера прозвучал подобно скрежету камней в жерновах, он едва узнал собственный хрип. — Но если вы не расступитесь, клянусь всеми асами, я вымощу эту дорогу вашими телами прежде, чем испущу дух.             Он не угрожал. Констатировал факт. И эта ледяная решимость, сквозившая в каждом слове, заставила общинников попятиться.             — Она умирает, — добавил он, и в этом коротком признании было больше боли, чем в его зияющей ране. Он не задумывался о собственной жизни. — Где та, что говорит с духами?             Старик медлил, переводя взгляд с окровавленного бока викинга на пылающее лицо незнакомки. Наконец, он указал костлявым пальцем в сторону самой дальней хижины, примостившейся у подножия отвесной скалы, откуда тянулся тонкий, едва заметный струйка едкого, пахнущего можжевельником дыма.             — Иди, воин, — прошептал старик, и в его голосе промелькнула тень сочувствия, смешанная с желанием поскорее спровадить чужаков со своего двора. — Но помни: вёльва берет плату, которую не всякий смертный в силах отдать.

***

            Дверь, обитая кожей морского зверя, распахнулась ещё до того, как тяжёлый кулак Райнера успел коснуться её поверхности. На пороге, в ореоле едкого, сизого дыма, стояла вёльва. Её лицо было морщинистым, а глаза, подёрнутые белесой пеленой катаракты, смотрели не на Райнера, а куда-то сквозь него, в те чертоги, где нити судеб сплетаются в причудливые узоры.             — Духи ветра не умеют хранить молчание, северянин, — её голос, подобный шелесту сухой травы на кургане, заставил остатки сил в теле воина содрогнуться. — Они шептали о твоём приходе с тех самых пор, как первая капля твоей крови оросила камни Волчьего оврага. Птицы Одина кричали о деве, чья душа балансирует на краю бездны, и о воине, чьё упрямство спорит с самой смертью.             Райнер, чувствуя, как мир вокруг него начинает распадаться на бессвязные фрагменты света и тьмы, сделал последний, сверхчеловеческий шаг внутрь хижины. Горькое осознание того, что правда о происхождении дочери ярла может стать для них обоих смертным приговором в этой глуши, заставило его собрать остатки воли для последней лжи.             — Её зовут... Эйдис, — прохрипел воин ярла, бережно опуская пылающее тело Хистории на застланное шкурами ложе. — Она — моя сестра. А я... я просто наёмник по имени Бьёрн. Спаси её... клянусь, я отдам тебе всё, что имею.             Вёльва лишь едва заметно усмехнулась. Райнеру почудилось, что её не обмануть просто так. Однако она не стала спорить. Её костлявые пальцы уже потянулись к лбу девушки, проверяя жар.             Силы, удерживавшие Райнера на ногах на протяжении бесконечных дней, иссякли в мгновение ока, стоило ему выпустить дочь ярла из рук. Кровавая пелена застлала взор, и пол хижины, пахнущий сушёным вереском и старой кровью, качнулся ему навстречу. Забытье, в которое он провалился, напоследок услышав тихий напев вёльвы, начинавшей свой ритуал над той, кого он так отчаянно пытался скрыть от взоров богов и людей. Райнер, отныне Бьёрн, теряет сознание.

***

            Сознание возвращалось к Райнеру неохотно, словно тяжёлый драккар, вязнущий в прибрежном иле. Первым, что он ощутил, был запах. Густой, удушливый аромат жжёной омелы, старого жира и горького отвара коры, пропитавший всё пространство вокруг. Боль в боку, прежде острая и пульсирующая, теперь превратилась в тупое, тягучее онемение; он чувствовал на коже холодную тяжесть свежей повязки, пахнущей смолой и чистотелом.             Блондин с трудом приоткрыл веки. Взгляд сразу же отыскал Хисторию. Она лежала неподалёку, укрытая ворохом лисьих шкур. Лихорадочный румянец, ещё недавно опалявший щеки, сменился благословенной бледностью, а дыхание стало ровным.             — Ты долго блуждал в туманах Нифльхейма, «Бьёрн», — голос вёльвы, донёсшийся из полумрака у очага, прозвучал сухим смешком, от которого по спине воина пробежал холодок.             Она сидела, сгорбившись, и помешивала в котле какое-то варево, не оборачиваясь на звук его пробуждения. Тусклый свет углей играл на костлявых плечах, обёрнутых в поношенную накидку из перьев ворона.             — Твоя ложь столь же неуклюжа, как и твоя походка с распоротым боком, — продолжила старуха, наконец повернув к нему своё лицо, на котором белесые глаза светились потусторонней прозорливостью. — Ты назвал её «Эйдис», сестрой своей, но разве братья смотрят на сестёр так, будто в их руках сосредоточена вся тяжесть мира? Разве у простых селянок руки пахнут розовым маслом и старым мёдом, а кожа не знает грубости шерстяной нити и серпа?             Райнер попытался приподняться, но резкая слабость пригвоздила обратно. Горькое осознание того, что эта женщина видит сквозь его слова так же легко, как солнечный свет проходит сквозь чистое стекло, лишило его последних крупиц уверенности.             — Твоя «Эйдис» носит на шее амулет, который стоит больше, чем вся эта деревня вместе с её жителями и скотом, — вёльва указала длинным ногтем в сторону спящей Хистории. — А твои шрамы, воин, получены не в драке за мешок зерна, а на полях, где короли делят земли. Ты привёл в мой дом дочь того, кто привык повелевать, и сделал это в час, когда небеса предвещают бурю.             Она замолчала, вглядываясь в огонь, словно читая в нём скрытые смыслы их появления.             — Жар ушёл. Духи огня насытились моими дарами и оставили её тело. Но помни: ложь, которую ты посеял здесь, может дать всходы, которые тебе не понравится жрать, когда придёт время жатвы.             Райнер сжал кулаки, чувствуя, как возвращающаяся сила медленно наполняет его жилы. Он знал, что вёльва не выдаст их просто так. Тайна, которую она теперь хранила, была её собственной силой. Но опасность, исходившая от её проницательности, была не меньше, чем от мечей воинов ярла.             Воин криво усмехнулся. Гримаса, полная горькой иронии, на мгновение вернула его лицу прежнюю суровую живость, скрыв изнурение и страх.             — Вижу, у гостеприимства Торнбьерга острые зубы и ещё более острый язык, — прохрипел он, не сводя глаз с тёмного силуэта старухи. — Удивительно, как ты ещё не правишь всеми девятью мирами, если твои духи столь охотно перемывают кости каждому встречному наёмнику. Может, они и рецепт долголетия тебе нашептали, или их познания ограничиваются лишь чужим бельём и содержимым кошелей?             Вёльва даже не шелохнулась; его слова, пропитанные ядом и воинской гордостью, разбились о её ледяное спокойствие. Она не удостоила его даже взглядом, продолжая свои мерные движения, пока наконец не сняла с огня небольшую деревянную чашу, от которой исходил густой, тяжёлый пар, пахнущий болотом и жжёной костью.             — Пей, краснобай, — коротко бросила она, протягивая ему сосуд. — Если твоё сердце столь же крепко, как твой язык, ты выживешь. Если нет — пепел твоих слов развеет ветер, а волки облизнутся на твоих конях.             В этом смрадном вареве заключена его единственная возможность снова твердо встать на ноги. Он принял чашу, чувствуя, как жар дерева обжигает ладони, и на мгновение заглянул в тёмную, непроницаемую жидкость, в которой отражался лишь тусклый свет очага.             — Твоё здоровье, мудрая женщина, — бросил он, и в этом тосте слышался явный вызов. — Надеюсь, вкус этого пойла не так ужасен, как твои пророчества.             Он сделал глоток, и в то же мгновение огненная волна прокатилась по его горлу, выжигая лёгкие и заставляя глаза слезиться. Не вино или эль. Вкус напоминал смесь сырой земли, горькой хвои и чего-то металлического, пробуждающего в памяти вкус собственной крови. Варево обожгло желудок и тут же начало растекаться по жилам странным, пульсирующим теплом, от которого онемевшая рана в боку отозвалась новой, яростной вспышкой боли, за которой последовало неожиданное облегчение.             Вёльва молча наблюдала, как он, преодолевая тошноту, допивает лекарство до дна. В белесых глазах не было ни сочувствия, ни злобы. Боги уже бросили свои кости. Какой стороной они упадут на окровавленную землю Торнбьерга?             Чаша выпала из ослабевших пальцев, глухо стукнув о земляной пол.             Стены хижины поплыли, растворяясь в седом мареве.             Реальность сменилась ледяным безмолвием его прошлого. Того самого, что было выжжено из памяти и предано забвению.             Перед внутренним взором раскинулись заснеженные пустоши родного дома, где некогда процветал Четвёртый клан. Теперь же там властвовала лишь Чума — безжалостный жнец, не оставивший после себя ни песен, ни имён. Он видел почерневшие от мороза избы и застывших в вечном сне соплеменников, чьи души так и не нашли дороги в Вальхаллу. В самом центре этого ледяного кладбища стояла его мать. Её бледное, испитое горестью лицо светилось призрачным светом, а в глазах, когда-то полных тепла, теперь отражалась лишь бесконечная пустота фьордов. Она протягивала к нему руки, и иней на ресницах казался застывшими слезами по роду, стёртому с лица земли.             Острое чувство невосполнимой утраты, горькое осознание того, что он лишь тень забытого рода, последняя искра в угасающем костре клана, сдавило грудь, не давая дышать. Но стоило холоду вечности коснуться сердца, как видение дрогнуло и начало плавиться.             Ледяные пустоши поглотил густой, молочно-белый туман, пахнущий не смертью, а нагретым вереском и солью. Из марева, сотканного из потаённых желаний и дурмана вёльвы, навстречу вышла Хистория. Она не была той изнурённой болезнью девушкой, которую он принёс на руках; глаза сияли первозданным огнём, а золотые волосы рассыпались по плечам сияющим водопадом.             В призрачном пространстве, где время замерло, они вновь оказались в объятиях той ночи, что предшествовала их бегству. Райнер чувствовал под ладонями жар кожи, ощущал каждый прерывистый вздох и трепет тела, отдающегося ему с первобытной яростью и нежностью. Танец на краю пропасти, где страсть мешалась с отчаянием, а вкус губ заглушал горечь крови. В тумане они были не дочерью ярла и раненым изгоем, а лишь двумя душами, ищущими спасения друг в друге под равнодушным взором богов.             Он погружался всё глубже в это дурманящее видение, где образы матери и возлюбленной сплетались в причудливый узор жизни и смерти, пока окончательная, тяжёлая тьма не сомкнулась над ним, обрывая нить сознания.             Туман сгущался и рассеивался, являя взору то заснеженные просторы, то уютное, хоть и спартанское, ложе, что они делили совместно. Но всякий раз, когда наваждение угрожало вновь погрузить его в холодное забвение прошлого, образ Хистории вырывал из цепких лап морока.             Она представала перед ним то пылкой возлюбленной, чьи прикосновения были слаще мёда и опаснее клинка, то хрупкой девой, чьи глаза молили о защите, а губы шептали его имя. В этих грёзах, где явь смешивалась с дурманом, он чувствовал её тело так же отчётливо, как ощущал свою собственную, ноющую рану. Золотые волосы рассыпались по подушке, точно сияющая паутина, в которой он запутывался всё сильнее, теряя границы между сном и реальностью.

***

            Свет зимнего солнца, пробивавшийся сквозь узкую отдушину в крыше, больше не казался Райнеру погребальным саваном. Когда он открыл глаза, тяжёлый морок видений рассеялся, оставив после себя лишь странное послевкусие хвои и соли. Первым, что он ощутил, была пугающая, почти забытая лёгкость: та мучительная пульсация в боку, что грызла плоть на протяжении всего пути, исчезла, сменившись едва ощутимым стягиванием молодой кожи под чистыми бинтами.             Он повернул голову и замер, боясь спугнуть это хрупкое мгновение.             Хистория сидела на своём ложе, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Тяжёлые меха сползли с плеч, открывая взору тонкую сорочку и изгиб шеи, который Райнер ещё ночью осыпал призрачными поцелуями в своём бреду. Она была бледна, как первый снег на вершинах гор, а под глазами залегли тени. Она смотрела на него пристально, с той тихой, лучистой нежностью, от которой в груди воина становилось теснее, чем в железном доспехе.             Увидев, что он очнулся, Хистория улыбнулась. Эта улыбка, слабая и чуть дрожащая, в одно мгновение перечеркнула все ужасы Волчьего оврага и призраки павшего клана.             — Ты стонал во сне, Бьёрн, — тихо произнесла она, намеренно используя его ложное имя. В голосе промелькнула искра прежнего озорства, смешанного с глубокой признательностью. — Сражался с тенями или со своей гордостью?             Насколько близко они подошли к черте, за которой нет возврата, заставило Райнера судорожно выдохнуть, но вид её живых, сияющих глаз стал для него лучшим исцелением, чем все отвары Севера.             Вёльва, хранившая до этого момента молчание, с сухим стуком поставила на грубо сколоченный стол две деревянные миски, от которых поднимался пар густой ячменной каши, сдобренной козьим жиром и сушёными ягодами. Она не смотрела на них.             — Ешьте, — бросила старуха, вытирая руки о засаленный передник. — Сила возвращается к тем, кто умеет ценить дары земли, а не только сталь мечей. Мой отвар выжег заразу, но он не наполнит ваши жилы новой кровью вместо пролитой.             Райнер приподнялся, с удивлением отмечая, что тело слушается беспрекословно. Он пересел на край её ложа, на мгновение заворожённо глядя, как солнечный луч золотит тонкие пушистые волоски на девичьей щеке. Он осторожно взял её ладонь в свою огромную, мозолистую, ещё хранившую следы въевшейся в поры дорожной грязи.             — Я думал, что потерял тебя в том овраге, — хрипло признался он. — Когда камни запели свою песнь смерти, я готов был променять свою жизнь на твой лишний вдох.             Хистория накрыла его руку своей второй ладонью. Её пальцы, хоть и слабые, сжали его кисть с неожиданной решимостью.             — Ты привёл меня к жизни, Райнер, — прошептала дочь ярла. На мгновение её взор затуманился, точно в нём отразились тени тех видений, что посещали его в забытьи. — Я слышала твой голос сквозь огонь лихорадки. Ты звал меня... и я шла на этот зов.             Старуха, закончив свои дела у очага, набросила на плечи тяжёлую накидку из вороньих перьев. Она бросила на них последний, пронзительный взгляд, в котором читалось немое предостережение, и, не проронив ни слова, вышла из хижины, плотно притворив за собой тяжёлую дверь. В помещении воцарился уютный полумрак, нарушаемый лишь потрескиванием углей.             Райнер помог Хистории добраться до стола и, усадив её на скамью, пододвинул миску с дымящейся кашей.             — Нам нельзя здесь задерживаться, — произнёс воин ярла, принимаясь за еду с жадностью человека, обманувшего голодную смерть. — Вёльва знает, кто мы, и хотя она молчит, слухи в Торнбьерге ползут быстрее, чем змеи в траве. Твой отец не из тех, кто прощает потерю сокола, даже если этот сокол сам улетел из гнезда.             Хистория медленно поднесла ложку к губам, задумчиво глядя в окно, затянутое бычьим пузырём.             — Дорога к фьорду закрыта, — твердо сказала она. — Вернуться — значит обречь тебя на казнь, а меня на постылое замужество ради искупления греха. Но и здесь оставаться… всё равно, что ждать, пока волки учуют след.             Райнер нахмурился.             — Мы двинемся к твоему дому, — Райнер, на удивление, произнёс это слишком легко. — Да простят меня асы, я буду молчать, как рыба. Солгу, если потребуется. Но я воин, Хистория. Моя жизнь — это сталь и дорожная пыль, а ты — кровь великого рода. Я верну тебя ярлу Роду.             Хистория резко опустила ложку, и та со стуком ударилась о дно миски. В её глазах, ещё недавно светившихся нежностью, вспыхнул яростный, ледяной огонь, присущий истинным дочерям конунгов.             — Ты лжец, Райнер! — Её голос дрожал от с трудом подавляемого гнева. — Ты хочешь вернуть меня в золотую клетку, где меня уже ждёт Хальдор? Ты своими руками отдашь меня человеку, который видит во мне лишь землю и союзы кланов, а не женщину? После той ночи... после всего, что мы разделили, ты готов просто передать меня из рук в руки, как военную добычу?             Он видел, как надежда в её глазах сменяется жгучей обидой. Его решение принято из честного чувства долга и желания уберечь её от нищеты изгнания никуда не исчезло.             — Хальдор даст тебе безопасность, которую я дать не в силах, — он подался вперёд, накрыв её дрожащие пальцы своей ладонью, но она резко выдернула руку. — У него есть крепости, корабли и сотни мечей. Со мной же тебя ждёт лишь голод, холодные ночи под открытым небом и вечный бег от ищеек твоего отца. Я не стану тем, кто превратит твою жизнь в пепел.             — Моя жизнь уже превратилась в пепел в ту секунду, когда я поняла, что ты дорожишь моей безопасностью больше, чем моей любовью! — Хистория вскочила со скамьи, пренебрегая слабостью в коленях. — Ты говоришь о долге, о чести кланов... Но где твоя честь перед тем, что произошло между нами? Ты боишься не за меня, Райнер. Ты боишься ответственности за мой выбор!             — Я боюсь увидеть твой труп в канаве, когда зима придёт за нами! — Рявкнул воин, тоже поднимаясь во весь рост. — Ты дочь ярла, ты не знаешь, каково это — терять всё. Мой клан стёрт из саг, Хистория. Я последний, кто несёт его имя, и я не позволю твоему роду закончиться так же бесславно из-за моей минутной слабости.             Она стояла напротив него, тяжело дыша.             — Слабость? — Это слово сорвалось с губ подобно предсмертному хрипу раненой птицы.             Хистория смотрела на него так, словно видела перед собой не доблестного воина, спасшего ей жизнь, а коварного Локи, соткавшего сеть из лжи и притворной страсти. Горечь, в одно мгновение затопившая сердце, была чернее сажи в очаге. Она чувствовала себя осквернённой, преданной тем самым человеком, которому добровольно отдала свою честь и невинность. Дары, что принадлежали только ей и богам. В его словах о «минутной слабости» она услышала приговор их любви: то, что для неё было священным союзом душ, для него, казалось, превратилось в досадную оплошность, которую можно смыть покорным возвращением в отчий дом.             — Значит, та ночь была лишь минутной слабостью? — Прошептала дочь ярла. — Моя чистота, моя любовь, всё, что я положила к твоим ногам, стоит для тебя меньше, чем одобрение моего отца и союз кланов? Ты продаёшь меня Хальдору за собственное спокойствие, Райнер!             — Хистория, клянусь всеми чертогами Асгарда, это не так! — Райнер шагнул к ней, его голос дрожал от отчаяния. Он попытался обхватить её лицо ладонями, но она отшатнулась, словно от удара. — Каждое моё слово в ту ночь было истиной. Я поклялся перед ликом богов, что ты — моя единственная, мой свет и мой смысл. Я люблю тебя так, как певец любит свою лучшую сагу, как воин любит свой меч. Но именно поэтому я не могу позволить тебе гнить в лесах. Моя преданность тебе велит мне спасти тебя от самой себя.             Он хотел продолжить, но тяжёлая дверь хижины распахнулась с оглушительным грохотом.             На пороге стояла вёльва. Накидка из вороньих перьев казалась мокрой от утренней росы, а глаза горели тревожным, недобрым светом.             — Оставьте свои стенания для вдов на погребальных кострах, — отрезала она. — Ветер сменился. У подножия холма, со стороны южных троп, замечен отряд. Знамёна с развеваются на ветру. Ярл Род не стал ждать весны, чтобы вернуть своё сокровище.             Хистория стремительным жестом смахнула слезы, оставив на бледных щеках влажные дорожки.             — Они не станут гнать коней по каменистым тропам в сумерках, — нарушила тишину вёльва. — Если воины твоего отца не лишились рассудка, они сделают привал у ручья. Будут в деревне через пару дней, не раньше. У вас есть время, чтобы договорить... или окончательно распрощаться.                    Остаток дня прошел в тягостном, липком безмолвии. Стук деревянных ложек о края мисок казался оглушительным в пустоте хижины. Райнер не поднимал глаз, чувствуя на себе невидимый груз разочарования, а Хистория, едва притронувшись к еде, смотрела в пространство, словно уже видела перед собой серые стены отцовского замка и холодный лик суженого.             Свет зимнего солнца медленно сползал по стенам, пока окончательно не утонул в густых синих тенях, окутавших Торнбьерг. Вечер принёс с собой колючий мороз и свист ветра в щелях крыши. Хистория, изнурённая болезнью и душевной бурей, в конце концов забылась беспокойным сном, свернувшись под лисьими шкурами.             Райнер сидел у затухающего очага, глядя на пляшущие искры. Перед ним стоял кубок, наполненный крепким, обжигающим мёдом, который вёльва достала из своих запасов. Алкоголь не приносил забвения. Он лишь обострял тупую боль в груди, заставляя мысли крутиться вокруг одного и того же неразрешимого узла. Старуха сидела напротив, бесшумно перебирая сушёные коренья; её присутствие было почти неощутимым, лишь иногда блики огня отражались в белесых, всевидящих глазах.             Старуха не шелохнулась, лишь её длинная тень на стене дрогнула, когда она подбросила в огонь горсть сухой полыни. Пряный, дурманящий дым поплыл к стропилам, смешиваясь с хмельными парами из кубка Райнера.             — Ты думаешь, что ведёшь её обратно к отцу, Бьёрн, — начала она вкрадчиво. — Ты видишь перед собой лишь дочь ярла, которую нужно вернуть в стойло. Но боги не смотрят на союзы кланов. Они смотрят на нити, которые уже сплелись так туго, что их не разрубит ни один меч в Мидгарде.             Райнер тяжело опустил кубок на стол, чувствуя, как хмель путает мысли, а голос вёльвы становится тягучим, точно мёд.             — О чём ты шепчешь, старая? — Проворчал воин ярла, пытаясь сфокусировать взгляд на её лице. — Какие нити? Путь ясен: я возвращаю её в фьорд, и на этом сага о «наёмнике Бьёрне» заканчивается.             Вёльва наклонилась ближе. Свет углей на мгновение зажёг в её пустых зрачках зловещее пламя. Её речь стала путаной, ветвистой, похожей на корни Иггдрасиля, уходящие в туман.             — В ту ночь, когда луна была полной, — она заговорила тише, почти невнятно. — Кровь забытого клана встретилась с кровью правящего волка. Зародилось эхо, которое заставит содрогнуться горы. Зерно упало в борозду прежде, чем ты решил сжечь поле, воин. Там, где ты видишь конец пути, Один уже начертал руну рождения. Из одной искры разгорится пламя, которое либо согреет твой род, либо испепелит его дотла... но это пламя уже несёт в себе её сердце.             Блондин нахмурился, тряхнув головой, чтобы прогнать наваждение. Его разум, привыкший к прямолинейности битвы, буксовал.             — Зерно? Пламя? Говори прямо, женщина, — голос сорвался на рык. — Ты хочешь сказать, что нас ждёт великая слава, если мы будем вместе? Что боги простят нас?             Старуха откинулась назад в тень и издала тихий, сухой смешок, в котором слышалась насмешка над человеческой слепотой. Она замолчала, сложив руки на коленях, и вновь стала похожа на неподвижное изваяние.             — Твои уши слышат слова, но разум ещё заперт в темнице из страха, — прошептала она, глядя на спящую Хисторию. — Ты сейчас не поймёшь, Бьёрн. Но когда первая весенняя трава пробьётся сквозь снег, ты вспомнишь этот вечер. Ты всё поймёшь, когда время раскроет свой кулак. А пока... пей свой мёд. Тебе понадобятся силы, чтобы нести этот дар, о котором ты ещё не ведаешь.

***

            Дни, проведённые в Торнбьерге в ожидании неизбежного, тянулись медленно, точно капли густой смолы по стволу сосны. Райнер, чьё тело окрепло благодаря заботе вёльвы, проводил часы в гнетущих раздумьях. Слова старухи о «эхе, что заставит содрогнуться горы», преследовали, возвращаясь в коротких снах вспышками золота и крови. Он смотрел на Хисторию. Бледную, отстранённую, закутанную в тяжёлые меха. Пытался разгадать тайну, сокрытую в хрупком облике, но разум, скованный страхом за будущее, отказывался верить в невозможное.             Когда наступило утро отъезда, небо затянуло серыми, низкими тучами, обещавшими холодную изморось. Сборы проходили в тяжёлом, звенящем молчании.             Покидая деревню, они чувствовали на себе десятки колючих, неприязненных взглядов. Жители Торнбьерга провожали их, точно прокажённых: мужчины угрюмо сжимали топоры, а женщины поспешно уводили детей в тени хижин, опасаясь, что проклятие, преследовавшее этих двоих, падёт на их дома.             Хистория сидела в седле прямо, словно уже примерила на себя невидимый венец будущей госпожи клана Хальдора. Лицо, точёное и застывшее, напоминало посмертную маску из белого мрамора. Она ни разу не взглянула на Райнера. Она хоронила в себе ту девушку, что шептала его имя в пылу, заменяя на стальную дочь ярла, готовую к своей участи.             Лошади мерно ступали по каменистой тропе, уводя их из Торнбьерга навстречу приближающемуся грому копыт. Где-то впереди, за пеленой тумана, уже слышался лязг металла и приглушённые команды. Отряд ярла Рода был близко.             — Помни, — наконец нарушил тишину Райнер. Голос звучал надтреснуто. — Ты ничего не знала. Ты была в бреду. Вся вина за то, что произошло...             — Оставь свои оправдания для богов, воин, — отрезала она, даже не повернув головы. — Ты уже всё решил за нас обоих. Теперь просто доверши свой «подвиг» и предай меня моему отцу.             В этот момент из-за поворота дороги показались первые всадники. Знамёна с оскаленным волком тяжело колыхались на холодном ветру, и сталь хищно блеснула в серых сумерках. Райнер выпрямился.             Гул копыт смолк, сменившись резким ржанием коней, когда два отряда — крошечный и могучий — замерли друг напротив друга на узкой каменистой гряде. Туман нехотя расступался, обнажая знакомые лица, которые Райнер не чаял увидеть вновь.             В первых рядах, на статном сером жеребце, восседала Имир. Её острый взгляд мгновенно впился в Райнера, а затем с нескрываемой тревогой переметнулся на Хисторию. Рядом с ней, тяжело дыша, замер Бертольд; на его лице отразилось такое нескрытое облегчение, что, казалось, воин готов был свалиться с седла прямо в дорожную грязь.             — Живы... — выдохнул Бертольд. — Мы искали вас шесть ночей, Райнер. После той твари след простыл, а потом этот буран...             Но радость друзей была мимолётной. Из рядов всадников выступили приближённые ярла Рода. Суровые седые ветераны.             — Дочь ярла... — Громовой голос одного из старших дружинников заставил лошадей попятиться. Он окинул Хисторию взглядом, в котором гордость за её спасение боролась с подозрением. — Ты бледна, как тень, и на тебе чужие обноски. Кто этот человек, что посмел коснуться поводьев твоего коня?             Райнер выступил вперёд, загораживая Хисторию своим плечом. Его слово сейчас станет либо щитом, либо петлёй для него самого.             — Я воин ярла, — Райнер фыркнул. Мы укрывались в Торнбьерге, пока духи болезни не отступили. Я исполнял свой долг и хранил её жизнь ценой своей крови.             Хистория молчала. Она сидела в седле, не глядя на Имир, которая тщетно пыталась поймать её взгляд, и не глядя на Райнера. Её молчание было тяжёлым, словно свинцовая туча.             — Мы вернёмся к ярлу, — отрезал предводитель отряда. — Род заждался вестей. А ты, «спаситель», отдай свой меч Бертольду. До конца пути ты будешь ехать под присмотром.             Путь назад во фьорд стал бесконечным маршем тоски. Райнер ехал в кольце вчерашних соратников, чувствуя на себе подозрительные взгляды. Имир несколько раз пыталась подъехать к Хистории, но та лишь плотнее куталась в плащ, храня ледяное безмолвие.             Весь этот путь Райнер чувствовал в затылке жгучую пустоту, а в мыслях набатом бились путаные пророчества вёльвы. Дорога, извилистая и суровая, превратилась в бесконечную пытку молчанием, прерываемую лишь ритмичным перестуком копыт. Небо над головами хмурилось, словно сами асы негодовали, взирая на это возвращение, лишённое триумфа.             Он смотрел на спину Хистории, которая ехала впереди под охраной Имир и приближенных ярла. Она ни разу не обернулась. Её хрупкий силуэт, облачённый в тяжёлый дорожный плащ, казался чужим и недосягаемым, словно между ними уже пролегла невидимая пропасть, наполненная ледяной водой.             Имир же, напротив, то и дело бросала на Райнера яростные, пронзительные взгляды. В её глазах, обычно холодных и расчётливых, плескалось подозрение, острое, как нож. Она видела перемену в Хистории. Ту едва уловимую застывшую скорбь и одновременно новую, неведомую прежде зрелость, которую не могла дать обычная лихорадка. Для Имир, знавшей дочь ярла лучше, чем кто-либо другой, это было красноречивее любых признаний.             — Ты выглядишь так, будто уже примерил на себя пеньку висельника, Райнер, — прошептала Имир, когда на узком участке тропы её лошадь оказалась рядом с ним. — Скажи мне, воин без меча, что именно ты лечил в той деревушке? Её тело или свою гордыню?             Райнер не удостоил её ответом, лишь челюсти сжались сильнее. Взгляд был прикован к горизонту, где в серой дымке уже начали проступать очертания родных гор, окружавших замок ярла Рода.             Путь пролегал через сожжённые первыми морозами долины. Лошади по колено утопали в густом тумане, который по утрам нехотя сползал со склонов, обнажая голые скелеты деревьев. Хистория ехала, словно в забытьи, игнорируя попытки Имир заговорить с ней. Она не ела, почти не пила и, казалось, превратилась в призрака самой себя. Лишь иногда, когда порыв ветра доносил до неё запах кожи и старой стали от Райнера, она вздрагивала, но тут же выпрямлялась, возвращая себе маску безразличия.             К вечеру второго дня пути они достигли перевала, с которого открывался вид на родовое гнездо. Внизу, в объятиях тёмных вод, мерцали огни крепости. Там их ждал Род, там ждала честь клана, и там ждало будущее, в котором для Райнера и Хистории не было места под общим небом. Воин чувствовал, как в груди ворочается нечто тяжёлое и тёмное.             Последние мили до крепости казались бесконечной дорогой к эшафоту. Воздух становился солоноватым и влажным, пропитанным запахом гниющих водорослей и старого камня. Могучие стены фьорда, высившиеся по обе стороны, словно смыкались над головой, превращая небо в узкую серую полосу.             Гул копыт по подъемному мосту прозвучал раскатом грома, возвещающим о конце их недолгого сна. Для Райнера каждый шаг коня по внутреннему двору вырывал из сердца кусок живой плоти. Он видел, как челядь и воины высыпали на крыльцо, как блестели на факельном свету топоры стражи. Он навсегда останется в этих стенах лишь лжецом и чужаком. Чтобы спасти Хисторию от позора, он должен навсегда похоронить правду о той ночи в горах.             Лошади остановились. В дверях главного зала показалась массивная фигура ярла Рода. Его плащ из шкуры медведя тяжело волочился по ступеням, а глаза, холодные, как льды Нифльхейма, жадно искали дочь.             Хистория первой соскользнула с седла. Она сделала это с такой механической грацией. Дочь ярла прошла мимо Райнера, даже не задев его краем своего плаща.             Райнера же грубо стащили с коня подошедшие дружинники. Его руки, ещё помнившие тепло её кожи, теперь были жёстко перехвачены грубой верёвкой. Блондина грубо поставили на колени в грязь двора. Он слышал радостный рёв толпы, приветствовавшей вернувшуюся госпожу.             — Ты вернул её, Райнер Браун, — голос Рода прогрохотал над его головой, лишённый тепла, полный лишь властной требовательности. — Ты говоришь, что спас её? Что ж, мы проверим твою правду. А пока... бросьте его в подземелье. Ни один человек из стёртого клана не будет ходить по моему дому со свободными руками, пока я не узнаю цену его «верности».             Райнера волокли по сырым камням к яме для рабов, находившуюся на задворках. Это была глубокая бревенчатая клеть, врытая в землю и накрытая сверху тяжёлой решёткой из неотёсанных сосновых стволов.             Сырой запах плесени, конского навоза и прелой соломы ударил в ноздри, когда воины с глухим гоготом столкнули его вниз. Райнер упал на колени, едва не задев плечом рану, которая тут же отозвалась злой, жалящей болью. Сверху с грохотом опустилась решётка, и тяжёлый засов отсек его от остального мира.             Здесь, в полумраке этого деревянного мешка, утопая по щиколотку в гнилом сене, он окончательно почувствовал себя зверем, загнанным в капкан. Сквозь щели в настиле он видел лишь клочок серого, равнодушного неба и сапоги стражников, мерно расхаживавших над его головой.             Тишина двора нарушалась лишь отдалённым шумом пира, начавшегося в главном чертоге: воины праздновали успешную экспедицию, и звуки рогов и пьяного смеха долетали до Райнера, словно издевательское напоминание о том, как легко мир забывает о тех, кто остался в тени. Блондин закрыл глаза, прислонившись затылком к холодным, скользким брёвнам.