Expedition

      

Глава 5

Экспедиция

            Снег скрипел под сапогами, а ледяной ветер так и норовил отхлестать по лицу, пока мы брели по этим чёртовым горным тропам. Или, по крайней мере, пока мы ждали возвращения тех, кто уже оттуда не вернулся. Атмосфера была такой же холодной и колючей, как и сама пещера, что пряталась где-то там, впереди. На самом деле, мы уже не особо-то и брели. В ожидании вестей от тех, кто ушёл раньше нас, вглубь этого белоснежного ада. От тех, кто, судя по всему, уже не вернётся. Их отсутствие висело в воздухе тяжелее свинцовых туч, застилающих вершину. Атмосфера была... ну, примерно такой же обнадеживающей, как перспектива лечь в могилу. Она была холодной, колючей и пропитанной запахом чего-то старого и жуткого, даже если мы ещё не видели саму пещеру. Эта проклятая ледяная глотка, которая пряталась где-то там, впереди, казалась самой квинтэссенцией всей нашей беды.             Рассказывали ли тебе родители сказки на ночь? Стихи?             Нет? Да? Это имеет столько значения, сколько детская колыбельная посреди этого воющего ада. Мы съежились теснее вокруг догорающего костра. Зачем мы здесь? Что мы ищем в этой ледяной пасти, которая уже поглотила лучших из нас?              

Сквозь пики гор, где снег скрипит,

Морозный ветер гонит мрак.

Там братья сгинули, и спит

Их дух во льдах, им путь — никак.

      

Не просто ветер вьюжит здесь,

То йóтун кличет из глубин.

Иль дрáугр чует плоть и спесь,

Готовя свой кровавый пир.

      

Пусть стынет кровь, пусть гаснет взгляд,

Наш топор крепок, дух остёр.

Мы встретим их, кто прячет яд,

Под грозный клич седых Богов.

      

***

            Они вернулись. То есть, не все вернулись. И те немногие, кто смог пробиться назад через метель, выглядели так, будто встретили саму Смерть, и она не забыла оставить им свой автограф. Когда они начали говорить, Род почувствовал, как в груди что-то сжалось. Чума Ледяных Душ. Все знали, что она мерзкая. Дело было не просто в заражённой земле или обмороженных трупах. Они наткнулись на... запечатанную область? Это был невидимый, но прочный как скала магический барьер. Стена. Непроходимая для обычных воинов. Похоже, топоры и щиты против этого были просто игрушками.             Ярл Род собрал совет в Большом Зале. Обычно он держался кремнем, но сейчас даже его обычно непроницаемое выражение немного дрогнуло. Он говорил о «серьёзной проблеме». Проблема? Да это была не проблема, а, мать его, катастрофа. Когда стражники ввалились в его покои, лепеча что-то про летальную проблему, надвигающую к воротам, он резко вскочил.             — Что за дьявола вы несёте?             Стражники, бледные как снег, задыхались.             — Ярл! Не проблема... она наступает! Сама зима, Ярл! Не просто мороз, а... живой холод! Он движется! И за ним... тени. Ледяные.             Кулаки Рода сжались до побелевших костяшек.             Он бегом промчался по коридорам. Воздух вокруг крепких дубовых ворот и щитов, что держали на стене, уже начал покрываться инеем. Совет был собран на скорую руку за двадцать минут, и то все самые лучшие воины были бы не прочь поспать ещё минут десять, а то и вовсе не просыпаться.             Род встал во главе стола.             — Вы слышали, что произошло, — начал он. — Те, кто вернулся... они принесли вести. Барьер пал. То, что мы называли Чумой Ледяных Душ, оказалось не просто болезнью или проклятием земли.             По залу пронёсся глухой ропот. Некоторые воины обменялись тревожными взглядами, другие сжали рукояти своих топоров.             — Там... за ней... — Род глубоко вздохнул, собираясь с силами. — Чудовища. Живой холод. Нечто, что никто из наших отцов не видывал и не слыхивал. Стражники на стенах уже видят их силуэты. Эта ледяная глотка, о которой мы говорили, раскрыла свою пасть и дышит нам в лицо.             Он обвёл взглядом собравшихся.             Райнер и Бертольд, как всегда, стояли рядом, задумчиво глядя на карту перед лицом, которую Ярл любезно положил на стол для всеобщего обозрения. Златовласый сомкнул веки, видимо, придавая зрению ясности. Карта, на которой были отмечены привычные горные перевалы, леса и поселения, сейчас казалась бессмысленным куском пергамента. Ясно, что с последней эпидемии, той, что прозвали «Лихорадкой», прошло достаточно времени, чтобы кланы смогли забыть, какого это, когда враг невидим. Когда он проникает сквозь стены, поражает самых сильных и не щадит никого. Лихорадка косила людей, выпивая силы, оставляя за собой лишь сухие, иссохшие тела. Тогда можно было лечить травами, отварами, жечь дома. Можно было бороться.             Мужчина, сквозь сомкнутые веки, видел не карту, а лица тех, кто вернулся. Их обмороженные, синюшные лица, глаза, в которых застыл нечеловеческий ужас.             Никто из них не видел того, что помнит Браун. Никто не будет вытирать тебе сопли, когда оно придёт за тобой. Когда смех замерзает на губах, не успев вырваться.             Райнер распахнул глаза. Перед внутренним взором встали картины из детства, от которых даже спустя годы он просыпался в холодном поту, а на вкус во рту ощущалась горечь гнилой воды. Его клан. Великий когда-то клан, что жил в долине у подножия.             Чума не была похожа на обычный мор. Мужчина помнил, как заболевший воин, ещё вчера грозный, сильный, вдруг начинал дрожать, словно в лихорадке, но кожа его была ледяной. Глаза тускнели, зрачки расширялись.             А мерзкий запах... сладковатый, приторный, как от забродившего мёда, смешанный с едким запахом трупного тлена. Он въедался в кожу и в волосы. Райнер вспомнил, как его мать, самая тёплая женщина, которую он знал, обняла его в последний раз, и от её объятий исходил такой холод, что казалось, кости вот-вот треснут. Кожа её была блестящей, сине-белой, как ледник, а глаза... в них уже не было тепла. Только странный, стеклянный блеск.             Он чудом выжил тогда. Был слишком молод, слишком слаб, чтобы заразиться, как говорили старейшины. Или, может быть, Чума просто решила, что он не стоит усилий. Он бежал, прячась в снегах, слыша позади себя не крики, а звенящий шелест, с которым рассыпались тела родных. Видел, как из крепости медленно выползали неясные тени, те самые Души, что теперь приближались к воротам Рода. Чуждое, зловещее, голодное.             Никто из этих воинов, сидящих сейчас вокруг стола, не видел, как их соседи по нарам, их братья по оружию, превращались в живые ледяные скульптуры, а затем рассыпались в прах.             Между колонн, что держали сводчатый потолок, промелькнул луч света. Или, по крайней мере, так ему казалось. Золотистая мышка нырнула между тяжёлыми портьерами, что отделяли вход в Зал от коридоров, и замерла в тени. Её волосы, цвета спелого зерна, блеснули в тусклом свете факелов, выдавая присутствие лишь на мгновение, прежде чем она полностью скрылась из виду. Браун прищурился, пока Бертольд докладывал Роду. Его взгляд проскользнул мимо скрывшейся девочки, не задержавшись на ней. Сейчас всё его внимание было приковано к словам, что эхом отдавались в Зале.       

***

            Род с трудом доплёлся до своих покоев. Золото огня в камине не грело, не разгоняло мрак в его собственной башке. Он рухнул в кресло. Чёрт, он был Ярлом! Он обязан был найти решение. Но разум кричал: «Идиот, его нет!»             Дверь скрипнула, и вошла Герда. Старейшина, мудрая, но сейчас выглядевшая так, будто только что вылезла из могилы. Женщина в преклонном возрасте бесшумно ступала по полу, пока не встала прямо перед его креслом. Род не поднял головы. Беззвучная гравитация Герды сжала воздух вокруг, выжимая остатки кислорода. Не требовалось слов, чтобы его нутро заныло от стыда.             — Есть одна тайна, Ярл, — начала она низким, почти зловещим шёпотом. — Мы хранили её веками. Боялись. Но теперь… нужно действовать. Нужна… чистая кровь рода Райсс. Кровь, которая несёт в себе древний дар, способный открыть то, что запечатано.             Ярл Род подскочил, словно его ударили кинжалом. Ужас скрутил внутренности.             — Ты… ты о чём, чёрт возьми?             Герда сделала шаг ближе. Если честно, даже Род испытывал дискомфорт в её присутствии. Но старался об этом не задумываться, отправляя дочь к ней на утренние занятия.             — Я о том, что древние песни не лгут, Ярл. О том, что прежде, чем мир обрушится, должна прозвучать последняя нота. Ты помнишь рассказы, которые мы шептали у костров, когда чума уже подбиралась к границам? О том, как однажды придет Спаситель? Только не с мечом, Ярл. А с кровью. Дар, что ты так презираешь, он же и наш единственный шанс.             Его мозг отчаянно цеплялся за что угодно, кроме той ужасной правды, что начинала просачиваться сквозь слова Герды. Он пытался отрицать. Но её взгляд не давал лгать самому себе. Тень прошлого обрушилась. Боль, горечь, проклятие. Он слишком хорошо помнил свою жену, которую этот чёртов дар сожрал изнутри. Эта грёбаная сила, что передавалась по женской линии. Мысли о Хистории, его дочери, которую он прятал ото всего этого дерьма… они просто разрывали его на части.             Герда, чуть подавшись вперёд, словно делясь самой запретной тайной, мучительно протянула имя: — Хистория.             Она позволила мгновению растянуться, впитывая его боль, прежде чем она закончила: — Только её кровь, её дар, может пробить этот путь.             — Нет! — Его кулак ударил по столу. — Я категорически против! Я не отдам свою дочь на растерзание этой проклятой силе!             Гнев, ужас, отчаяние. Герда стояла неподвижно, будто выточенная из базальта. Тень удлинялась и искажалась в пляшущем свете камина, становясь чем-то большим, чем просто старая женщина. Уголки губ едва заметно дрогнули в подобии безжалостной улыбки, словно она предвкушала неизбежный надлом его воли.             — Тогда выхода нет, Ярл.             Долгая, мучительная тишина. Ярл Род смотрел в огонь. Долг перед народом? Против любви к своей дочери? Судьба мира против судьбы одной девчонки? Его руки сжались, ногти впились в ладони. Он не мог. Просто не мог позволить Хистории повторить судьбу матери.             Жилка на шее Рода выступила, змеем уходя ко лбу. Внутренности скручивались в тугой, горячий узел. Он смотрел в огонь, но пламя лишь дразнило, вытягивая из тепло, оставляя мертвецкий холод в костях. Тени на стенах, казалось, танцевали в такт, вытягивая длинные, скрюченные пальцы. Долг перед народом был чёрной глыбой, давящей на грудь, а любовь к дочери — обжигающей, рвущей на части нитью, которую он пытался удержать.             Герда не двинулась. Тишина разорвалась эхом, отражаясь от каменных стен. Род чувствовал, как внутри, словно двухбитый клинок, рубятся долг и отцовская любовь. Девочка, которую он задерживал в тайне, которую он прятал от жуткой судьбы, теперь была единственным ключом. Но и смертельной ставкой за весь народ.             — Пусть умрут все остальные, — выдохнул он с тяжёлой решимостью. — Только не она.             Кровь и лёд. Любовь и война. Судьба мира висела на волоске, а Род поклялся идти до конца... даже если этот конец — падение самого себя.             Обхватив голову руками, отчаяние сменились тупой, ноющей болью. Входить никто не решался, кроме Герды. Она просто села напротив него, на скамью, безмолвно, как тень.             — Ты думаешь, это легко? — Род наконец нарушил тишину, не поднимая глаз. — Выбрать между смертью всех и смертью... её? Это не то, о чём поют в сагах.             — Легко? Нет, Ярл. Но это твоя ноша. И твоя обязанность, — Герда смотрела прямо на него. — Любовь, о которой ты говоришь, может быть самой разрушительной силой. Если она заставляет тебя закрывать глаза на страдания твоих людей. На долг.             Род резко поднял голову, его глаза были красными.             — Долг? Какой долг? Отдать свою дочь на заклание? Что ты знаешь о такой любви? Ты ведь никогда не…             — Я знаю о долге, Ярл. О долге перед родом, перед землёй, перед самой жизнью, — прервала его старейшина. Все прекрасно знали, что у неё не было ни мужа, ни детей. И, скривив свои морщинистые губы, женщина скрестила руки на груди. — Хистория родилась именно для этого. Она — пророчество. Она — ключ. Она рождена, чтобы спасти нас всех. Это её судьба. Её дар.              — Судьба… дар… — Род повторил эти слова. В голове вспыхнули картины прошлого.             Хистория. Маленькая Хистория. Как она бегала по двору. Её смех звенел, чистый и звонкий, как колокольчик. Он вспомнил, как она, совсем кроха, хватала его огромный палец своей крошечной ручкой. Сердце таяло. Вспомнил её первые шаги, её детские рисунки, где он был великим героем, а мама — прекрасной королевой. Он видел её большие, широко распахнутые глаза, когда она впервые увидела снежинку, искрящуюся на его рукаве. Её удивление, её невинность…             Его дочь. Его маленькая девочка, которая пряталась за его широкой спиной, когда надвигалась гроза. Которая прижималась к нему по ночам, когда ей снились кошмары. Как она прибегала к нему с разбитой коленкой, и он, неловкий великан, дул на ранку, обещая, что всё пройдёт. И она верила. Верила ему.             — Мой Ярл, — тихо сказала Герда, видя, как изменилось его лицо, но он уже не слышал её.             Его губы дрогнули. Глаза, обычно такие суровые, наполнились влагой. Сначала это был лишь намёк, блеск на краю ресниц, затем вода начала медленно собираться, застилая взор. Тяжёлые плечи задрожали. Он опустил голову, прикрыв лицо ладонями, и из-под них, медленно, почти нехотя, потекли горячие слёзы. Негромкий, прерывистый всхлип вырвался из его груди, а затем ещё один, и ещё. Ярл Род, грозный вождь, непоколебимый воин, плакал. Горько, как ребёнок, оплакивая не только свою обречённую дочь, но и себя. В конце концов, он всегда видел в её глазах Лайлу. Сколько бы времени не прошло, как бы долго жена не лежала где-то там, в темноте, часть её всегда будет в жилах Хистории. Она никогда не покидает их полностью, оставаясь пылинкой, искрой, живым отголоском, что напоминал о потерянной любви. Снова пережить это. Снова потерять. Он скорее сгорит в адском пламени, чем позволит этому повториться. Пусть Чума заберёт всё. Пусть весь мир замёрзнет. Но не его Хистория. Не его Лайла. Никогда.             Герда лишь смотрела, не отводя глаз.             — Ты не понимаешь, Ярл, — Род был слишком погружён в своё отчаяние, чтобы услышать. — Или не хочешь понимать.             Ярл Род мог тонуть в своём горе сколько угодно. Мог проклинать судьбу, Чуму, весь мир. Но что-то изменилось. Тяжёлые плечи перестали дрожать, слёзы иссякли. Медленно, почти ритуально, он убрал ладони от лица. Глаза, красные и опухшие, теперь смотрели не с болью, а с чудовищным, отстранённым спокойствием. Его губы растянулись в тонкую, еле заметную линию, далёкую от улыбки.             — Ты права, Герда, — каждый звук впивался в воздух, — выход есть. И да, пробить путь нужно.             Он поднялся из кресла. Движения были медленными, размеренными, будто каждый жест тщательно обдумывался. Аурой скорби от него больше не пахло, лишь ледяным, безупречным расчётом. Он обошёл стол, остановившись напротив камина.             — Существует, насколько я помню, пять воинов. Пять душ, достаточно крепких, чтобы выдержать то, что выдержать невозможно, — Род словно перечислял инвентарь, а не живых людей. — Райнер Браун. Бертольд Гувер. Эти двое, пожалуй, наиболее… подходящие. Они уже видели смерть лицом к лицу.             Он на мгновение замолчал.             — Имир Фриц. Ошибка, признаю. Женщина среди таких. Но воин. И её… природа может оказаться полезна.             Герда ожидала сломленного Ярла, но получила нечто намного хуже — бездушного стратега.             — А ещё пятеро из отряда разведчиков. Те, что без привязанностей, — Род проговорил это так, будто речь шла о снопах сена. — Они пойдут. Всю Чуму, все проклятия, весь этот грёбаный мир… пусть они заберут его с собой.             Его взгляд вернулся к старейшине, но не остановился на ней, а прошёл сквозь, к чему-то далёкому, невидимому.             — Глубоко, Герда, глубоко мне плевать на всё это. На судьбу людей, на спасение королевства, на пророчества, что вы шепчете. Мне плевать на всех, кроме неё. Если ради её покоя весь мир должен сгнить до костей, я брошу его в огонь сам. Этот путь будет открыт. Но не её ценой. Никогда.       

***

            В тусклом, дрожащем свете сидели пять фигур. Руки Бертольда нерешительно затягивали ремни крепления, которое не позволит мешкам с продовольствием упасть с лошади. Кожаные лямки, грубые и холодные, казались змеями, подобными Ёрмунганду, чьи кольца опутывают весь мир. Как же бабушка любила пугать юного великана этими сказками, рассказывая, что Мировой Змей однажды сожрёт солнце. Бертольд тряхнул головой, отгоняя старые образы.             Он проверил последний узел, дернув крепление. Мешки были закреплены плотно. В углу Арик проверял остроту своего топора, проводя пальцем по лезвию и хмурясь от малейшей зазубрины. Гуннар поправлял наплечники под кольчугой, добиваясь равномерного распределения веса. Рагнар медленно точил свой кинжал о небольшой плоский камень, сосредоточенно следя за появлением тонкой кромки. Пятый воин, Торвальд, развернул на столе грубую карту, освещая её свечой и сверяя нанесённые отметки. Тишина в хижине была плотной, нарушаемой лишь шорохом снаряжения и неровным дыханием. Они готовились к вылазке. Лошади уже ждали снаружи, привязанные у стены, готовые нести припасы и этих пятерых, которым предстояло пройти через заснеженный лес, чтобы выполнить приказ командира.             Райнер, стряхивая снег с плеч, вошёл с улицы, держа в руках короткое копьё, с наконечника которого капала подтаявшая вода. Он молча поставил его к стене и подошёл к столу, где Торвальд рассматривал карту. Его взгляд скользнул по отмеченным местам, затем поднялся на собравшихся.             Думал блондин лишь о том, что, возможно, он больше сюда не вернётся. Сердце неприятно ухнуло в груди, и он постарался спрятать чувство как можно глубже, где этому самое место. Обычно, когда воина провожают в путь, жёны плачут поблизости, моля Одина даровать ему силу в бою, а Тора — уберечь от лютого холода и недругов. Они приносили скромные жертвы Фрейе, прося её благословить их мужей в дальнем походе и вернуть домой целыми. Сегодня же была тишина, нарушаемая слабым скрипом деревьев за стенами и мерным дыханием ждущих. Ни жён, ни детей, ни прощальных слов. Ярл собрал последнее отрепье для вылазки, о чём-то умалчивая. Райнер провёл шершавой ладонью по подбородку, ощущая шершавость щетины на лице. Волк, сидящий рядом, поднял голову. Грим. Самец с пепельно-серой шерстью и мощным телосложением. Его сестра, Сага, предпочитала ждать снаружи. Мужчина опустился на корточки рядом с Гримом, обхватив шею зверя рукой. Он зарылся пальцами в жёсткий мех, почесывая его за ухом, и Грим привалился к нему, тихо выдохнув.             Имир, поправляя ремни на груди, перешагнула порог. Высокая и статная, она несла в себе суровую красоту северных земель. За спиной виднелся колчан с десятком стрел.             — Торвальд, — голос Имир был низким и спокойным. — Все готово? Сага беспокойна. Слышит что-то, чего не слышим мы.             Торвальд оторвался от карты, подняв взгляд.             — Ещё мгновение. Ждём только твоего выхода. Лошади нагружены, провизия проверена. Рагнар, Гуннар, вы будете идти первыми. Арик, Бертольд — по флангам. Имир, Райнер, вы замыкающие.             Райнер поднялся с пола, кивнув.             — А что будет, когда мы вернёмся? — Спросил Гуннар, его голос звучал чуть громче обычного в напряжённой тишине. — Если вернёмся. Лес этой ночью недружелюбен, а за ним…             Торвальд отбросил карту, сложив её пополам.             — Когда вернёмся, будем пить эль и вспоминать этот поход. А пока, будем держаться вместе. Каждый шаг должен быть обдуман. Нам не нужна слава мертвецов, нам нужна победа. Имир, ты уверена в том, что Сага ничего не пропустит?             Имир кивнула, потянув за тетиву лука.             — Она никогда не ошибается. Свежий снег облегчит путь и скроет следы, но он также и приглушит звуки. Нужно быть вдвойне внимательными. За нами не должно быть хвоста. И впереди не должно быть внезапных сюрпризов.             — Именно, — подтвердил Торвальд, направляясь к выходу. — Тогда пойдём.       

***

            Сердце Хистории билось, как дикий кречет, пойманный в западню. В эту ночь всё стало только хуже. Когда стало известно, кто отправляется в экспедицию, она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Райнер. Он всегда был в числе тех, кто первым вызывался на самые опасные задания, но это… это было другое. Слишком много скрытности, слишком много молчания со стороны отца. Каждый жест, каждое слово командира, даже его непроницаемое лицо, кричали об опасности, которая неслась на них из снежной тьмы. Хистория отвернулась от окна, за которым танцевали тени от факелов, отбрасываемые ветром. Её пальцы крепко сжали край грубого платья. В эти времена любая привязанность была уязвимостью, а сейчас, когда каждый воин на счету, показывать её было сродни предательству. Но образ Райнера, его тихая сила, его взгляд, который лишь с ней одной становился мягче, неотступно стоял перед глазами. Он уйдёт. И может не вернуться. Эта мысль жгла внутри, холоднее любого северного ветра. Она хотела броситься к нему, умолять остаться, но знала, что это бесполезно. Воинский долг был для него превыше всего. Все, что ей оставалось — сжимать кулаки и молить богов, чтобы он вернулся.             Злость закипала. Девушка могла сколько угодно сверлить взглядом окно, но это не отменит приказа. Хальдор, наверное, ждал, когда она придёт к нему, ведь что ещё остаётся делать молодой девице? Плакать у окна? Скорбеть о чужой судьбе, когда её собственная была уже предрешена? Ни за что. Она не была такой.             На нижнем этаже раздавался гул и ропот, смешанный со стуком сапог и звяканьем оружия. Последние приготовления. Она слышала, как командир отдаёт короткие, отрывистые приказы, как Гуннар громко смеётся, пытаясь развеять напряжение, как Бертольд ворчит, что не все крепления на месте. И среди всего этого она знала, что Райнер был там, затаивший дыхание перед прыжком в неизвестность. Блондинка резко развернулась, её коса хлестнула по плечу. Пусть Хальдор ждёт её слёз. Сегодня он их не получит. Она была дочерью ярла, и пусть её удел — сидеть дома, она не будет сидеть безвольно. Если Райнер уходит, то она, по крайней мере, должна знать, почему, и попытаться сделать хоть что-то, что в её силах. Она спустилась по скрипучей лестнице, резко уходя вбок, когда один из стражников прошёл мимо в сторону оружейной. Задержав дыхание, Хистория была счастлива, что мать, по крайней мере, однажды показала норки для мышек.             Темнота внутри стены обволокла, густая и тяжёлая, пахнущая пылью и старым деревом. Узкий проход едва позволял развернуться. Каждый шаг, каждый шорох одежды казался оглушительным. Внизу, сквозь тонкие щели между брёвнами, доносились голоса, топот ног, скрип дверей. Она сжалась, прислушиваясь. Один из воинов громко звякнул кольчугой, совсем рядом, казалось, его локоть мог проткнуть стену, и Хистория инстинктивно втянула голову в плечи. Сквозь одну из щелей она видела спину Арика, стоявшего всего в паре шагов от её укрытия, его широкий силуэт отбрасывал тень на противоположную стену. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выдаст её присутствие. Любой неверный звук, любой скрип половицы и её обнаружат. Мысли лихорадочно метались: что она скажет? Что она вообще, блять, делает? Как объяснит, что крадётся по тайным ходам, когда ей велено оставаться в покоях? Но мысль о Райнере, о его уходе, гнала вперёд, заставляя затаить дыхание и двигаться дальше, словно тень. Она должна была увидеть его, хоть на мгновение.             Она медленно продвигалась вперёд, ощупывая шершавые стены кончиками пальцев, стараясь не задеть ни одну выступающую щепку. Воздух в проходе был затхлым и холодным, но Хистория не чувствовала ничего, кроме жгучего желания увидеть его. Один раз она чуть не вскрикнула, когда под ногой предательски скрипнула старая доска, но общий шум внизу заглушил звук. Она замерла, прижавшись к стене, пока сердце не вернулось в привычный ритм. Через очередную узкую щель она увидела широкую спину Райнера. Он стоял у входа, поправляя тяжёлую накидку из шкуры, а рядом с ним, словно тень, примостился Грим. Волк, казалось, чувствовал чужое присутствие. Уши дёрнулись. Он коротко повёл носом в сторону стены, где пряталась Хистория, но тут же переключил внимание на своего хозяина. Внезапно Торвальд поднял руку. Воины начали движение. Хистория видела, как один за другим они покидают хижину. Райнер был последним. Он бросил взгляд на место, где только что стоял, затем на стену, за которой пряталась Хистория. На мгновение ей показалось, что он что-то почувствовал, что их взгляды встретились сквозь толщу дерева и камня. Но затем он повернулся и вышел в ночь, а Грим последовал за ним скользящей тенью. Проход, через который они так долго готовились выйти, опустел. Хистория осталась одна в темноте, а звуки уходящего отряда постепенно затихли, утонув в шуме ночи. Она прикусила нижнюю губу. Ей захотелось пнуть что-нибудь, но было куда разумнее (или гораздо глупее) придумать что-то другое, что обеспечит ей хоть и маленькую, но победу.             В чём же заключался её план? Возможно, в том, что у этого не было никакой логики. Поддавшись чувствам, блондинка не могла позволить ему уйти одному, не попытавшись сделать хоть что-то. Она незаметно проскользнула в конюшню. Там, в самом дальнем стойле, ожидала Фрейя — её молодая кобыла с гривой цвета лунного света и покладистым нравом.             Среди общего смятения никто не обратил внимания на то, как Хистория незаметно взяла лёгкое дорожное седло и уздечку. Руки дрожали, когда она набрасывала потник на спину животного, закрепляла подпруги. Седло, которое обычно помогал ей затянуть конюх, сейчас казалось неподъёмно тяжёлым. Кожа была жёсткой, пряжки плохо поддавались в темноте. Каждый шорох, каждый скрип пугал её до мурашек, заставляя замирать и прислушиваться. Ей казалось, что дыхание, стук сердца били колоколом по всему помещению и отец прямо сейчас прибежит, чтобы оттащить её в комнату и преподать урок. Ладони потели. В любой момент мог появиться стражник, конюх… И тогда её безумный план рухнет.             Наконец, с неимоверным усилием, она набросила на Фрейю походный мешок, спрятанный заранее, с небольшим количеством припасов и своим кинжалом. Она потянула за недоуздок, и Фрейя, почуяв необычное время и тревогу хозяйки, тихо заржала, но тут же умолкла под её успокаивающей ладонью. Теперь оставалось лишь выбраться из замка, не привлекая внимания. Задача казалась почти невыполнимой, но отступать Хистория не собиралась. Нужно выждать, подготовить одежду, и тогда…             Она оставила Фрейю в дальнем стойле, накинув на неё попону, чтобы скрыть снаряжение. Сердце всё ещё колотилось, отзываясь тяжёлыми ударами в груди. Теперь нужно было вернуться в свои покои, не попавшись никому на глаза. Словно тень, девушка скользнула из конюшни, выбирая самые тёмные уголки коридоров. Добравшись до своей комнаты, она быстро заперла дверь на деревянный засов, который едва держался. Отбросив в сторону своё повседневное платье, она начала спешно одеваться. Не тяжёлая кольчуга воина, а практичная и тёплая одежда для путешествия: плотные шерстяные штаны, несколько слоёв туник, тёплый меховой жилет и тёмно-синий плащ, который сливался бы с ночной мглой. Она крепко заплела свою косу, спрятав её под капюшоном. Руки двигались автоматически, но в голове бушевала буря мыслей. Каждый узел, каждая застёжка были шагом навстречу неизвестности. Она была уверена в своём решении, но холодный страх всё же пробирал до костей. Что, если она не найдёт их? Что, если она станет лишь обузой? Или, что ещё хуже, её поймают до того, как она даже успеет выйти за ворота?             Сжимая в руке фамильный кинжал, она подошла к окну. Снаружи было тихо, лишь завывал ветер. Луна пряталась за облаками, но сквозь пелену всё ещё можно было разглядеть очертания. Ей предстояло пройти через двор, мимо спящих стражников, мимо главного входа, который обычно был заперт и тщательно охранялся. Но она знала о потайной калитке в дальней стене, ведущей прямо к старым конюшням, где Фрейя уже ждала. Это был единственный путь, и ей оставалось лишь молиться, чтобы боги были на её стороне.       

***

      Семеро жеребцов осторожно продвигались по снегу. Копыта глухо ступали по свежевыпавшему, ещё не слежавшемуся слою. Сколько дней они уже в пути, никто не мог сказать с точностью: один бесконечный переход слился с другим, ночь сменяла ночь, принося лишь новый слой снега и более жгучий мороз. Небо оставалось серым и неприветливым, укутывая мир в непроглядную пелену, стирая горизонт и делая каждое утро похожим на предыдущее. Лошади, некогда полные сил, теперь тяжело дышали. Снежинки кружились в неистовом танце, залепляя глаза и оседая на ресницах белой изморозью, превращая лица в безликие маски. Седьмая лошадь несла на себе дополнительные мешки с провизией, которая таяла так же быстро, как надежда, и запасными стрелами, которые могли понадобиться в любой момент.             Видимость была плохой. Смутные очертания деревьев вырисовывались впереди, словно призрачные стражи древнего леса. Сага шла впереди. Тёмный силуэт почти растворялся в метели. Она неслась бесшумно, едва касаясь снега. За ней, внимательно следя за каждым движением Саги, ехал Рагнар.             Отряд двигался медленно. Никто не проронил ни слова. Лишь редкие поскрипывания сёдел и фырканье лошадей нарушали тишину, которая казалась такой плотной, что её можно было потрогать.             Спустя, казалось, целую вечность, Гуннар нарушил молчание.             — Долго ещё? Кажется, мы уже проехали половину пути до Старой Заставы, а никакой Заставы и в помине нет.             Торвальд, ехавший чуть позади Рагнара, ответил без эмоций:             — Мы не идём к Заставе, Гуннар. Изначальный путь был отвлекающим манёвром. Сага ведёт нас к древним руинам за Проклятым Ущельем.             Арик, до этого молчаливый, нахмурился.             — Руины? Там не было никого уже сотню лет. Что мы ищем там в такую ночь? Ярл ясно сказал…             — Ярл сказал, что мы ищем то, что потеряли, — перебил его Торвальд. — Подробности он оставил при себе, что необычно. Но я верю, его причины весомы.             Рагнар, не оборачиваясь, произнёс:             — Руины — гиблое место. Звери избегают их, даже зимой. Если там что-то есть, оно будет ждать нас. Сага нервничает, командир.             Имир, чей взор был прикован к движущейся впереди волчице, кивнула.             — Она не просто ищет след. Она вынюхивает опасность. Этот запах… он чужой. Не звериный.             Райнер, державший поводья так крепко, что костяшки пальцев побелели, тихо добавил:             — И не человеческий, как мы его знаем. Старые легенды…             — Легенды оставим для стариков у очага, — отрезал Торвальд. — Мы здесь не для того, чтобы пугаться сказок. Мы здесь, чтобы найти то, что ярл назвал «Ключом к спасению» или «Вестником беды». И уничтожить последнее, если оно таковым окажется. Будьте готовы к любой встрече. Отныне и до рассвета.             — Вам самим не кажется всё это бредом?             Райнер закатил глаза под капюшоном, пока его взгляд не зацепился за нечто на краю видимости, там, где метель немного поредела. Маленькая, едва различимая точка двигалась сквозь снежный вихрь в их направлении, слишком быстро для дикого зверя, слишком бесшумно для обычного путника. Он напрягся, выпрямившись в седле.             — Командир, — остальные мгновенно насторожились.             Торвальд, заметив изменение в позе Райнера, поднял руку, останавливая отряд. Сага, шедшая впереди, резко остановилась. Шерсть на загривке встала дыбом. Имир уже поднимала свой лук, а пальцы нащупывали стрелу в колчане. Арик и Гуннар выхватили свои топоры, Бертольд и Рагнар сжимали рукояти мечей.             — Кто там?             Метель на мгновение разыгралась сильнее, потом отступила, словно открывая завесу. Точка обрела форму. Маленькая, но отважная фигура на коне, с развевающейся косой, стремительно неслась к ним, игнорируя бурю. Райнер почувствовал, как сердце пропускает удар. Его глаза широко распахнулись под капюшоном.             — Не может быть…             Наконец, когда фигура приблизилась достаточно, чтобы её можно было ясно различить, все замерли. Дочь ярла, одетая в дорожный плащ, верхом на своей светлогривой Фрейе, которая тяжело дышала, но продолжала нестись вперёд. Её лицо было бледным от холода. Райнер рванулся вперёд, преодолевая сугробы. Он подхватил дочь ярла, когда она, пошатываясь, соскользнула с седла, едва удерживаясь на ногах. Её тело мелко дрожало от холода и потрясения. Она подняла на него глаза, полные такой отчаянной решимости, что у него перехватило дыхание. Снежинки таяли на её бледных ресницах.             — Я… я просто не могла… — Прошептала она, слова застревали в замёрзшем горле.             На мгновение все остальные застыли в оцепенении, наблюдая за этой невероятной сценой. Дочь ярла, та, кого они знали как принцессу, стояла здесь, дрожащая от холода, обнимая Райнера так, словно от этого зависела её жизнь. Никто не произнёс ни слова. Мужчина прижал её крепче, пытаясь согреть своим теплом, пока сердце разрывалось от боли и невероятного, глупого счастья.             Тишина, казавшаяся невыносимой, внезапно взорвалась.             — Какого черта?! — Голос Товальда прорезал морозный воздух, полный ярости. Он спрыгнул с лошади, сделав несколько быстрых шагов вперёд. — Что эта девчонка ярла здесь делает?! Ты что, с ума сошла, княжна?! Это не прогулка по двору!             Он резко указал на метель, которая вновь набирала силу, подбрасывая снег в воздух.             — Мы пытаемся выжить! И ты, со своим золотым конем и нежной кожей, хочешь быть обузой?! Из-за тебя нас всех найдут! Из-за тебя мы сдохнем! Возвращайся к своему папочке, пока не поздно!             Хистория вздрогнула, но не отступила. Она оторвалась от Райнера, хотя её всё ещё била дрожь, и подняла подбородок, глядя прямо в глаза Товальду.             — Я не обуза!             Райнер шагнул вперёд, вставая между Хисторией и Товальдом.             — Довольно, — Райнер вытянул руку вперёд, не давая здоровяку придвинуться ближе. — Она приняла своё решение.             — Своё решение?! — Лицо Товальда стала пунцовым от гнева. — Её решение убьёт нас всех! Ты несешь ответственность за команду, Райнер! А не за принцессу, которая возомнила себя героиней! Это конец. Нас найдут. Мы проиграли.             Райнер думал о том, как же на секунду в нём вспыхнула такая же ярость, когда он только увидел девушку верхом на лошади. Ему захотелось закинуть Хисторию себе за спину и отвести обратно, туда, где безопасно, где ярл не даст её никому в обиду, но ярость растаяла, как только он почувствовал её ледяное тело в своих руках и услышал дрожь в голосе. Если он прогонит её, то растопчет не только гордость, но и что-то глубже, более хрупкое.             Его взгляд метнулся к остальным. Никто не знал, что делать. Райнер понимал любого из них. Но отказать ей? Не сейчас, не здесь.             Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце.             — Я знаю, что это выглядит безумием, — мужчина отвёл глаза в сторону. — И я знаю риски. Но она здесь. И мы не можем бросить её на произвол судьбы в такой метели. Это не обсуждается.             Товальд ухмыльнулся. Злой, горький смех вырвался из его груди.             — Не обсуждается? Да ты что, ослеп?! Её поиски начнутся через пару часов, если не раньше! И они найдут нас! Найдут и нас, и её! А потом повесят за то, что мы не вернули её целой и невредимой, или что ещё хуже — за то, что мы «похитили» её!             Райнер не ответил сразу. Он был, конечно, прав отчасти, но златовласый знал, что в этом всём можно найти лазейку.             — Мы не бросим её, — повторил Райнер. — Но мы должны двигаться быстрее. Она пойдет с нами. Я беру на себя ответственность.             Товальд что-то прорычал, но мужчина уже отвернулся, направляясь к Хистории. Он снял свой тяжёлый шерстяной шарф, который защищал шею и нижнюю часть лица, и осторожно обмотал им шею девушки, затем подтянул капюшон её плаща повыше.             — Ты уверена в этом? — Тихо спросил он, глядя ей в глаза. — Обратного пути не будет.             Она кивнула.             — Абсолютно уверена, Райнер.             Что-ж, с этого момента у них действительно не было пути обратно. Блондинка вновь запрыгнула верхом на лошадь, сжала поводья, пока светловолосый воин, быстрым шагом отошёл в сторону. Его собственный конь, могучий вороной, нетерпеливо бил копытом по мёрзлой земле, выпуская облачка пара из ноздрей. Райнер одним сильным движением взметнулся в седло, поводья легли в привычную, потрёпанную перчатку. Он окинул взглядом притихший отряд, а после все двинулись в том же ритме.             И что-то тянуло её. С того момента, как Хистория настигла цели, сердце всё равно нервно трепалось в груди. Словно шёпотом, невидимая нить тянула её к чему-то, о чём она сама знать не могла. Приходилось щуриться, наблюдать за другими и угадывать настроение более ворчливых, но ответ не приходил. На секунду ей показалось, будто это лишь предчувствие чего-то дурного. Но это было иначе, глубже, настойчивее. Словно невидимая, но ощутимая нить, сплетённая из чего-то древнего, тянула её вперёд.             Воздух вокруг них менялся. Он становился разрежённым, и одновременно обжигал морозом. Лес редел, уступая место почти голой, каменистой пустоши, где лишь редкие колючие кусты цеплялись за мёрзлую землю. Сильнее становился этот беззвучный зов, который Хистория не могла ни понять, ни сопротивляться ему.             Грудь сдавило. Глаза потемнели. Затем, сквозь редкий туман, она увидела её. Стена. Она высилась до самого неба, прозрачная, словно отполированный, невидимый лёд, но ощущалась каждой клеточкой кожи. Не отражала, не светилась, но искажала мир за собой, делая его зыбким и нереальным. Она, как зомбированная, позволила Фрейе идти вперёд, но внезапно мужская рука схватила её за плечо.             — Что с тобой? — Бертольд свёл брови, подмечая, как у княжны естественный цвет лица сменился молочным заревом. А что оставалось ей? Кивать, как солдатик? Если бы сама Хистория знала ответ на этот вопрос, то с удовольствием поделилась. Но слова застряли в горле, растаяли, как иней. Она могла лишь растерянно моргнуть, пока сила натягивает её к барьеру, словно нить к игле. В потемневших глазах не было ни страха, ни даже удивления, лишь странная, бездумная неизбежность, которая перекрывала все прочие мысли. Рука Бертольда на плече казалась чужой, ненужной помехой, что мешала ей выполнить приказ.             — Хистория! — Голос Райнера, прозвучавший резко и близко, заставил её вздрогнуть. Он подъехал совсем рядом, его конь фыркал, беспокойно переступая. — Что там? Ты что-то видишь?             Она не могла ответить. Всё её внимание, каждый нерв, каждая клеточка кожи были прикованы к этой прозрачной, манящей преграде. Остальной мир поблек. Стал размытым пятном на периферии сознания. Только стена, и эта необъяснимая, отчаянная потребность быть рядом с ней, прикоснуться. Она почувствовала, как воля растворяется. Отряд замедлил ход. Викинги переглядывались. Стряхнув руку, девушка пошла дальше, минуя остолбеневшего Бертольда. Княжна неслась неспешным шагом, словно марионетка.             Вот она. Прямо перед ней. Прозрачная, холодная, но такая притягательная. Хистория вытянула руку, медленно, почти ритуально, и её пальцы коснулись невидимой глади.             В тот же миг мир вокруг взорвался светом. Изнутри стены хлынул поток мягкого, молочно-голубого сияния. Оно не обожгло, не причинило боль. Прошло сквозь неё, насквозь, как тёплая река. По телу пробежали мурашки. Не от холода. От невиданной доселе мощи, пробуждающейся внутри.             Сияние разливалось во все стороны, заливая лес, обледеневшие камни, фигуры остолбеневших викингов и их коней. Воздух наполнился незримым гулом, словно сама земля вздохнула. Великое препятствие начало таять. Медленно, словно ледяная глыба под весенним солнцем, её контуры стали размываться, искажаться, растворяясь в воздухе белёсыми, мерцающими частицами. Секунда, другая. И там, где мгновение назад возвышалась неприступная преграда, осталась лишь дрожащая пелена, сквозь которую открывался путь. Стена исчезла, оставив после себя лишь лёгкий, холодный ветерок и абсолютную тишину.             Хистория вздохнула. Она раскинула руки в стороны, словно пытаясь обнять весь этот лес. Ресницы трепетали, пока из ладоней лучился свет, подобный ангельскому пророчеству. Тонкая паутина вен, скользящая по рукам, была не менее яркой. Вся она была похожа на звезду, посланную с небес. Прекрасная. Ангельская. Кадык Райнера дёрнулся, но никто не смог проронить слова. Свет, что струился из ладоней, медленно угас, втягиваясь обратно в тело, оставляя лишь лёгкое покалывание на коже и глубокое, странное спокойствие.             Товальд отшатнулся от своего коня. Лицо побледнело. Райнер, напротив, лишь крепче сжал поводья, пытаясь осмыслить увиденное.             Что это было?             Златовласый глубоко вдохнул, пытаясь вернуть самообладание. Он подавил дрожь, что пробежала по спине. Какая бы сила ни дремала в этой хрупкой девушке, она только что открыла им путь туда, куда тысяча копий и секир не смогли бы пробиться. И в месте с этим, на «маячок» отреагировали издалека.       

***

            Едва рассеялась пелена, как земля застонала от низкого, утробного рыка. Звук был такой, что казалось, его родила сама преисподняя. Из тени, прилипшей к дальним скалам, вывалилась тварь. Не зверь. Не чудовище. Это был, мать его, кошмар наяву.             Оно было огромным. Крупнее самого проклятого лося, с шерстью цвета северной ночи. Глаза — два угля в адской печи. Пасть — мясная лавка, полная бритв, да ещё и с запахом серы. Когти? Могли вспороть и камень, и череп.             Первыми полетели кони. Их вопли смешались с испуганным ржанием, когда зверь в мгновение ока перекусил шею одному из скакунов, отбросив тушу в сторону, как мешок с дерьмом. Топоры и мечи мелькали. Хистория, всё ещё будто под чарами, застыла, когда тварь, игнорируя мечущихся воинов, развернулась и попёрла прямо на неё. Оно почувствовало её. Источник магии. Инстинкт вопил «Беги!», но ноги приросли к земле. Она видела лишь два пылающих красных глаза. В следующий миг Райнер. Сука. Он выскочил из седла, оттолкнул её кобылу к чертям и встал прямо между Хисторией и смертью. Топор блеснул, да вот только это был жест отчаяния, а не бойца. Тварь не замедлилась. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Лапа размером с щит. Мощный удар, сокрушительный. Райнер взлетел, как тряпка, и приложился к камню. Кровь. Много крови. Он замер. Монстр окинул его взглядом: «Ну, ты мне не интересен». И снова на Хисторию.             Но викинги… они тупые, но не совсем. В этот раз они не растерялись. Поняли, кто тут цель. Развернулись. Набросились на чудовище с утроенной яростью. Битва превратилась в кровавую мешанину, где сталь звенела, а плоть рвалась. Зверь рвал их, а они его, но без толку. Отряд раскололся к чертям, утаскивая часть бойцов за собой, в глубь редкого леса.             А она? Стояла. Одна. С хрипящим, истекающим кровью Райнером, который лежал на земле, его дыхание было прерывистым и слабым. Звуки битвы постепенно затихали вдали, уносясь эхом, оставляя её наедине с тишиной, холодом и ебучей, кровавой реальностью. Глупая Фрейя мелькала на горизонте. Кобыла убежала, только копыта сверкали, а Браун скрипел зубами, пытаясь встать. Ноги под ним дрожали, как сухие ветки на ветру, и каждый вздох вырывался из груди с влажным, булькающим хрипом.             Хистория смотрела на него, и в голове шумело. Вся эта магия, что только что хлынула из неё, теперь казалась бесполезным, ебучим трюком. Нахрена тебе сила, когда твой единственный щит лежит в собственной крови? Мир сузился до этих нескольких метров: он, она, кровь, да проклятый холод, что пробирал до костей. Ничего больше.             — Уходи, — его глаза, полные дикой боли, метнулись к ней, потом к едва различимой тропе. — Не стой... как истукан...             Он попытался оттолкнуться рукой, но та лишь скользнула по окровавленному камню. Хрип. Ещё хрип. Каждая попытка подняться только рвала тело сильнее.             — Я... я не могу, — прошептала она, слова застревали в горле, горькие, как пепел. Что она могла сделать? На что, к чертям собачьим, надеяться? Отряд, разорванный на куски, увлечённый в какую-то другую, далёкую бойню? Её собственный дар, который только что открыл путь, но не мог остановить когти зверя? Бесполезно. Она просто стояла там, маленькая, хрупкая, среди этого северного ада, и смотрела, как её спаситель умирает.             В конце концов, она поднялась. Нашла силы на то, чтобы добраться до ближайшего жеребца, который не успел смыться. Один из тех, что тащили припасы, ещё дышал, дрожал всем телом, но держался на ногах. Хистория схватила его за узду, притянула к себе, игнорируя вспышки страха.             Нет, сука. Не так.             Промелькнуло в голове. Она не могла бросить его. Не после всего.             Она ползком вернулась к Райнеру. Его дыхание стало ещё более слабым.             — Райнер! — Почти закричала она, тряся его за плечо. — Ты слышишь меня?! Ты не сдохнешь здесь!             Он застонал, дёрнулся. Глаза приоткрылись, мутные, полные боли и какого-то потустороннего осознания.             — У... уходи...             — Заткнись! — Рявкнула дочь ярла. Где взялись эти силы, она не знала. Ярость? Отчаяние? Похуй. — Мы уходим вместе.             Сквозь зубы, она подтянула его. Это был ад. Её маленькие руки цеплялись за его тяжёлое, окровавленное тело, мышцы горели, рвались. Каждый дюйм, что она протаскивала его по камням, отдавался невыносимой болью. Кровь Райнера пачкала её одежду, руки. Но она не останавливалась, кряхтя, стискивая зубы, волоча его, как мешок с трупами, к жеребцу.             Наконец, с нечеловеческим усилием, она подняла его достаточно высоко, чтобы он мог опереться на бок коня.             — Держись! — Выплюнула девушка, просунув его руку в упряжь, а потом привязав его к седлу куском верёвки из мешка. — Хоть за гриву, хоть за свой хер, но держись!             Она быстро проверила мешки на спине коня. Сухпайки. Вода. Всё ещё на месте. Почти чудо.             Взобралась на жеребца, села перед ним, одной рукой поддерживая его голову, другой крепко сжимая поводья. Конь дрожал, но стоял.             Они двинулись. Медленно. Болезненно. Звуки битвы за спиной всё ещё доносились редкими, приглушёнными криками, но быстро таяли вдали. Холод пронизывал до костей. Райнер повис на боку жеребца, его голова качалась в такт шагам, каждый выдох был хрипом, каждый толчок мукой. Хистория чувствовала вес, кровь, агонию. Тропа была усыпана камнями, корни деревьев торчали из мёрзлой земли. Часы превратились в бесконечное марево. Когда вдалеке, среди обледеневших скал, показалось чёрное пятно, зияющий провал в камне. Вход в пещеру, Хистория почувствовала, как по ней прокатилась волна изнеможения, но облегчения было больше. Добрались. Добрались.       

***

            Провалились в пещеру, как мешки, сброшенные с обрыва. Внутри холод, но не такой пронизывающий, как снаружи. Глубже. Зато тишина. Хистория спрыгнула с жеребца, почти рухнула. Руки горели, ноги не слушались. Но Райнер. Она не могла его оставить. Стянуть его с коня — отдельный ад. Тело как свинцовая гиря, скользкое от свежей, ещё тёплой крови. Руки жгло, мышцы выли, но она тянула, тащила, словно привязанный бурлак.             Металась по углам, как дикий зверёк. Искала, где сквозняк не вывернет кишки. Нашла. У самого дальнего камня, где воздух стоял почти неподвижно. Быстро дёрнула мешки с жеребца. Не с провизией, а те, что потяжелее. Там шкуры. Рвала узлы, плевать на сломанные ногти. Вытряхнула, расстелила толстым слоем, как гнездо для раненой птицы. Потом вернулась к Райнеру. Ещё раз. Собрать все силы, что остались. Подтянуть. Протащить. Каждый стон Райнера как нож по сердцу, но она не останавливалась, кряхтела, цеплялась за его одежду, за волосы. Наконец, он оказался на шкурах. Отвалилась рядом, задыхаясь. Его бледное лицо и запекшаяся кровь.             Надо видеть. Надо, блять, понять.             Мысли метались в голове.             Руки дрожали, когда она начала рвать его одежду. Шарф, туника, рубашка. Всё было пропитано кровью, прилипшим к коже, рвалось с трудом. Он почти не реагировал, лишь хрипел. Она снимала слой за слоем, пока не обнажила его верхнюю часть тела.             И тогда она увидела её. Рана. Глубокая. Рваная. Прямо поперёк груди и живота. Три длинных, чёрных полосы. Мясо торчало наружу, кровь не спеша сочилась, смешиваясь с грязью. От раны пахло гнилью и смертью.             Хисторию чуть не вырвало. Что делать?             Она начала рыться в мешках. Нашла флягу с водой, хоть и ледяной. Ещё какие-то обрывки ткани, предназначенные для обмотки утвари, да пару кусков сушёного мяса. И никакого, мать его, лекарства. Порвала свою рубашку, плевать. Смочила кусок водой, дрожащими пальцами приложила к ране, пытаясь смыть кровь и грязь. Он застонал. Она обмотала его грудь, как могла, прижимая лохмотья к плоти, чтобы хоть как-то остановить этот проклятый поток. Узлы завязывала криво, но крепко, затягивая до боли в своих пальцах. Всё, что могла. Больше она не знала. Просто смотрела на него, прислушиваясь к его слабому, булькающему дыханию, пока вокруг царила зловещая тишина.             Блондинка сидела рядом, свернувшись в комок, обхватив колени, пока кровь, наконец, не пошла на убыль. Медленно. Мучительно. Каждый раз, когда казалось, что струйка затихла, из раны вновь проступала тёмная капля. Она слушала хрипы, чувствовала, как холодеет его кожа, а сама дрожала так, что зубы стучали, отдаваясь эхом в мёртвой тишине пещеры. Время перестало существовать, растворилось в этом ожидании между жизнью и смертью. Она просто ждала. Ждала, пока проклятая кровь не остановится, не запечатает себя.             И когда она, наконец, смогла выдохнуть. Когда поток стал тонкими нитями, а потом и вовсе замер, застывая тёмными корками на бледной коже. Её накрыло. Холод. Сон. Это было не просто утомление, а ебучая, липкая дремота, которая тянула её вниз, обещая забвение. Глаза слипались, веки тяжелели, голова падала на его грудь. Всё пошло по пизде, и ей хотелось просто провалиться в эту чёрную бездну.             Нет!             Пронеслось в голове, остро, как ледяная игла. Нельзя. Не сейчас.             Она подняла руку. Замахнулась.             Хлоп!             Пощёчина звонкая, резкая, словно кнут. В ушах зазвенело. Ещё.             Хлоп!             Другая щека горела, глаза слезились от боли, но туман в голове начал рассеиваться. Горячо. Живо.             Надо было двигаться. Костёр. Огонь. Это было единственное, что могло хоть как-то их вытащить. Проблема? Она не знала, как его разжечь. Никогда не держала в руках кремня, никогда не разводила огонь без слуг или викингов. Но выбора не было.             Она поднялась на дрожащих ногах, заставила себя встать, игнорируя дикую слабость. Оглядела пещеру. Камни. Вон там, потемневшие ветки. Сушняк. Нашла несколько сухих веток, мелких прутиков, как будто сама земля подсказывала. Нарвала пучок сухой травы, что росла у входа. Сгребла в небольшую кучу.             Затем дело было за искрой.             — Как это делают? — Прошипела она себе под нос, чувствуя себя полной идиоткой. Нашла два подходящих камня. Большой, плоский, и поменьше, острый. С силой, которой, казалось, у неё уже не было, ударила один о другой.             Дзынь!             Ничего.             Дзынь!             Опять.             Дзынь-дзынь-дзынь!             Руки натёрлись до мозолей, пальцы болели, но она била и била, стискивая зубы, пока вдруг, из-под удара, не вылетела крошечная, оранжевая искорка. И ещё одна. И ещё!             Она склонилась над кучей сухой травы, поднося к ней камни, и била, била, била, чувствуя, как отчаяние смешивается с зарождающейся надеждой. И вот, наконец, одна из искр упала на трут, и над травой поднялась тонкая струйка дыма. Чуть-чуть. Еле заметно. Хистория дула, осторожно, медленно, словно боясь спугнуть это крошечное чудо. Дула, дула, дула, пока дым не стал плотнее, пока не потянуло запахом гари, и, наконец, из сердца травяного гнезда не вырвался крошечный, пляшущий огонёк.             Пламя. Боже. Пламя. Она быстро подбросила мелкие прутики, затем ветки потолще. Огонь жадно принялся за еду, разгораясь, прогоняя тени, медленно, но верно отвоёвывая у холода кусочек пространства. Её первый костёр. Её, блять, спасение.       

***

            Огонь разгорался, танцуя рыжими языками по стенам пещеры, отгоняя мрак и холод. Стало чуть теплее, живей. Хистория, вымотанная до нитки, заставила себя двинуться дальше. Схватив за узду жеребца, она потянула его поближе к огню, к одному из дальних углов, где было достаточно места. Разгрузила животное, свалив мешки в одну кучу, привязала его к торчащему камню, чтобы не сбежал снова. Животное устало фыркнуло, опуская голову.             Прошло несколько часов. Или вечность. Она не знала. Просто двигалась, как заведённая. Разложила припасы: сушёное мясо, немного зерна, пара фляг. Всё, что оставалось. Главное — вода. Воды в флягах было мало, и та замёрзла. Снег. Вон там, у входа, его было полно. Нашла какой-то старый котелок, чудом оказавшийся в одном из мешков, и пошла набирать.             Вернувшись, поставила котелок прямо на огонь. Снег начал шипеть, таять, превращаясь в мутную воду. Когда она, наконец, стала достаточно тёплой, Хистория снова склонилась над Райнером. От его раны всё ещё тянуло сладковатым запахом крови. Она взяла чистый кусок ткани… Ну, оторвала от своей же рубахи. И осторожно, дюйм за дюймом, начала обмывать порезы.             — Дыши, — прошептала она, когда он вздрогнул от прикосновения тёплой воды. — Просто дыши.             Промывала, оттирала грязь, меняла повязки на новые, хоть и такие же самодельные. Укутала его поплотнее шкурами, подложила под голову кусок сложенной ткани. Приподняла его голову, поднесла к губам тёплую воду из котелка. Он не пил. Не мог. Пришлось по каплям заливать ему в рот, стараясь, чтобы не захлебнулся. Часть проливалась. Но хоть что-то.             Она сидела рядом, словно часовой. Каждые десять минут проверяла его дыхание, прикладывала ладонь к груди, пытаясь уловить хоть какую-то стабильность. Её собственное тело ныло, глаза слипались. Хистория боролась со сном, с холодом, с отчаянием. Кормила огонь сухими ветками, следила за температурой.             И вот, когда рассвет, серый и унылый, начал прокрадываться сквозь отверстие в пещере, она почувствовала. Не резкое изменение, а медленное, почти незаметное. Его дыхание. Оно стало ровнее. Глубже. Пропали булькающие хрипы, пропало присвистывание. Оно просто... стало дыханием. Слабым, да. Тяжёлым, да. Но стабильным.             Хистория рухнула на колени рядом с ним, обхватив голову руками. Истошный, беззвучный крик облегчения вырвался из её груди, оставляя пустоту, но и невыносимое счастье. Он дышал. И всё. Конец. Больше не могла. Ни секунды. Руки онемели, ноги превратились в вату. Глаза, красные от дыма и недосыпа, уже не могли сфокусироваться. Её собственное тело рухнуло, словно старая стена под натиском бури. Она просто сползла рядом с ним, не на мягкие шкуры, нет. Прямо на холодные камни, что уже успели нагреться немного от огня. Голова стукнулась о что-то твёрдое, но она даже не почувствовала.             Последняя мысль, что пронзила её угасающее сознание: Жив…             И потом тьма. Глубокая. Чёрная. Без снов, без кошмаров, без холода, без боли. Просто ничего. И это ничто было самым желанным подарком, который только могла преподнести эта проклятая, жестокая земля. Она провалилась в сон. Мёртвый сон истощения. Как камень, брошенный в бездонную пропасть.       

***

            Сколько времени прошло? День? Два?             Пещера снова тонула в сумраке. Костёр, её первое чудо, почти погас. Тлеющие угли едва дышали, выпуская редкие струйки дыма, и холод снова начал подползать, лизать кожу ледяным языком. Хистория провалилась в этот сон, как в прорубь, и теперь медленно выныривала, сквозь густую, вязкую темноту.             Её разбудил не холод. Её разбудило прикосновение.             Чужая, но странно знакомая рука. Медленно. Бережно. Провела по её грязным, спутанным волосам, что прилипли к лицу после всех этих часов ада. Легко. Почти ласково.             Хистория вздрогнула, моргнула. Или ей просто приснилось? Но нет. Ощущение было слишком реальным. Её тело, застывшее на камнях, тут же напряглось. Кто, к чертям собачьим? Тварь? Другие викинги?             Она заставила себя открыть глаза. Слипшиеся веки еле поднялись, явив взору полумрак. И силуэт. Наклонившийся над ней. Большой. Широкий. От него пахло кровью и потом, но и каким-то слабым, живым теплом.             Сердце рухнуло вниз, потом взлетело, ударив в рёбра. Райнер.             Он. Его лицо, измученное, бледное, с чёрными провалами под глазами, было совсем близко. Чудом выживший. А в его глазах, тускло мерцающих в свете умирающих углей, было что-то новое. Что-то, чего она никогда не видела в этом. Что-то, похожее на... спасибо. Она посчитала это прикосновение таким нежным, мягким, что ей не хотелось просыпаться. Отныне она не лежала на камнях, а рядом с ним на этой подстилке. Блондинка ощущала его дыхание на своей щеке и как шероховатые пальцы выводят узоры по линии роста волос.             Его пальцы всё ещё медленно перебирали её волосы. Прикосновение было... неправильным. Не таким, как когда он толкал её в сторону или рявкал приказы. Мягкое. Такое мягкое, что пугающе. Она почувствовала, как румянец ползёт по её щекам, горячий и внезапный. Никогда. Никогда раньше они не были так близко. Не вот так. Впервые они были наедине. Настоящие, блядь, наедине, без криков, без суеты, без проклятых чудовищ, разрывающих мир на части. Только они. И это, почему-то, смущало её до чёртиков.             Райнер убрал руку. Она почувствовала прохладу там, где только что была его ладонь.             — Ну что... — его голос был хриплым, низким, едва слышным шёпотом, но таким... нежным. Словно он боялся разбить хрусталь. — Отведала, что такое настоящие приключения?             Он слабо улыбнулся. Эта улыбка была настолько далёка от его обычной, наглой ухмылки, что Хистория растерялась. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли. Что говорить? Что было? Что она чуть не остолбенела от страха? Что была готова сбежать? Или что не могла его бросить?             — Ты... ты в порядке? — Наконец выдавила она, чувствуя себя глупой. Он, блять, весь в крови, а она спрашивает.             — В порядке? — Его смешок был похож на шелест листьев. — Нет, я совсем не в порядке. Но... жив. Благодаря тебе.             И тут её пробило. Эти слова, произнесённые так, из его уст, звучали иначе. Не как очередная глупая похвала, а как... что-то очень личное. Она снова почувствовала, как щёки горят. Опустила взгляд на свои грязные руки. Никогда не думала, что викинг, который вечно смотрел на неё как на обузу, может сказать нечто подобное. И это новое, странное ощущение, прорастающее в груди, было… смущающим, да. Ещё и… немного теплым. Она всё ещё смотрела на свои руки, будто там можно было найти ответы.             — Почему, Хистория? — Непривычно мягкий тон нарушил тишину. — Почему ты здесь? Отчего сбежала из дома, зачем попёрлась за отрядом, зная, куда нас отправили? Это не женское дело, не дело…             Он тяжело вздохнул. Даже этот звук был осторожным, словно каждое движение давалось ему с трудом. Его глаза, серые, уставшие, но цепкие, требовали ответа. Прямого. Честного.             Её голова резко поднялась. Румянец на щеках стал ещё ярче, но теперь это был не смущение, а гнев. За него. За себя.             — Почему? — Выплюнула она, но голос дрогнул. — Потому что я не могла… не могла оставить тебя. Вот так. Не могла смотреть, как мой отец… он отправляет вас всех на самоубийство! Ты же знал это! Все знали.             Слова вырвались из неё, как лавина, несущая за собой всё, что накопилось. Её глаза горели, отражая умирающие угли.             — Это не потому, что я княжна. Это потому, что я… я просто не могла. Не могла сидеть и ждать, пока… пока вы умираете.             Браун смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое. Удивление, понимание, а потом… что-то ещё. Что-то голодное. Он медленно поднял здоровую руку. Пальцы, всё ещё с засохшей кровью, осторожно коснулись её щеки. Обожгли.             Воздух в пещере сгустился. Холод снаружи, жар внутри. Каждое биение её сердца отдавалось в ушах, заглушая мир. Её взгляд, полный вызова, встретился с его взглядом, полным... желанием. Эта близость, эта откровенность, эта тонкая грань между жизнью и смертью, которую они только что перешли вместе, всё это обрушилось.             — Хистория… — Его большой палец медленно погладил кожу под её глазом.             Она больше не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать. Жар его кожи. Его запах. Его взгляд, прикованный к её губам. Она сама не заметила, как подалась вперёд. Он подался ей навстречу. Медленно. Неумолимо.             Их губы столкнулись.             Сначала это было робко, нежно, словно пробное касание. Потом — взрыв. Голодный, отчаянный, всепоглощающий. Райнер застонал, притягивая её ближе, насколько позволяла рана. Его свободная рука зарылась в её волосы, распуская косу. Её ладони легли на его грудь, ощущая тепло кожи, биение сердца под рваными повязками.             Поцелуй углубился. Вкус крови и соли на его губах смешался с её собственным запахом. Их дыхание сбилось в единый, рваный ритм. Страсть, запертая внутри, вырвалась наружу, обжигая, сжигая всё на своём пути. Это было неправильно. Невозможно. Но живо. Чёрт возьми, как же это было живо. Мурашки по её животу ушли вниз. Она вновь ощутила то самое чувство, за которое стыдили незамужних девиц. Оно расползалось по бёдрам, низу живота, а голова шла кругом. Может, ей всё это вообще снится?             — Райнер, подожди. Мы не… — Конечно, она хочет сказать о том, что это неправильно. Хистория оторвалась от него, тяжело дыша. Губы горели. Она хотела сказать, что это неправильно. В голове вопили голоса предков, правила, законы. Она — чистой крови, рождённая править. А он? Грязнокровка, явившийся неизвестно откуда. Воин, которому она ничего не должна. Он запятнает её. Этот поцелуй, эта дикая жажда. Всё это было противно её воспитанию. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, но не от смущения, а от стыда за свои мысли. И от того, что, чёрт возьми, ей хотелось большего.             Райнер не спорил. Его рука, что до этого крепко держала её за затылок, медленно опустилась. Пальцы скользнули по щеке, оставляя обжигающий след.             — Слушай своё сердце, княжна, — голос был низким, но совершенно лишённым обычной дерзости. Мягким, таким мягким, что её пробрало до костей. — Все эти ваши долбаные правила, что они тебе дали? Холод и страх. И… — он усмехнулся, но это была не насмешка, а что-то вроде нежной дразнилки, — и не пытайся врать. Я видел, как ты смотришь на меня, Хистория. Твои глаза... они говорят больше, чем все твои клятвы перед Одином. Как влюблённая дурочка, которая думает, что её чувства — это позор.             Её лицо вспыхнуло ещё сильнее.             — Я не... я не влюблённая дурочка! — Вырвалось из неё, но это звучало жалко, слабо, даже для неё самой. — И ты… ты не… мой отец, мой народ…             Он просто держал её взгляд. Эти уставшие глаза, казалось, видели её насквозь. Видели глубже, чем она сама себя видела.             — Твой отец оставил тебя умирать. Твой народ оставил нас умирать. А я… я с тобой. И, похоже, ты со мной. Неужели это ничего не значит? Неужели это хуже, чем их проклятые слова о крови и долге?             Горькая, жуткая правда. Проклятые правила, чистота крови… они не спасли ни его, ни её. Только он, весь в грязи и крови, стоял между ней и смертью. И теперь он лежал здесь, живой, дышащий. Из-за неё. Из-за того, что она не смогла его бросить.             Она замолчала. Её взгляд метнулся к его ране, потом снова к глазам. Упрямство ушло. Сдалась. Открылась.             — Я не знаю, — прошептала, чувствуя, как слёзы закипают на глазах. Не от грусти. От чего-то другого. От этой новой, пугающей ясности. — Я просто… не знаю.             Он улыбнулся. Райнер медленно протянул руку, и на этот раз Хистория сама подалась навстречу. Его пальцы снова зарылись в её волосы, притягивая её ближе, пока их губы снова не встретились. Этот второй поцелуй был глубже, без слов. Она рефлекторно свела бёдра вместе, ведь тело того хотела, и застонала прямо мужчине в губы. Хистория ощутила, как у него на затылке встают волосы дыбом от этого звука. Воин с трудом отцепился от её губ, начал спускаться ниже, оставляя нежные поцелуи на лебединой шее.             Хистория ощутила, как у него на затылке встают волосы дыбом от этого звука. Воин с трудом отцепился от её губ, начал спускаться ниже, оставляя нежные, обжигающие поцелуи на лебединой шее. Его губы обжигали кожу, вызывая новую волну мурашек, и она запрокинула голову, выгнувшись ему навстречу.             Его пальцы, грубые, но теперь удивительно ловкие, скользнули к завязкам её плаща. Ни слова. Только хриплое дыхание, их собственное, и треск углей. Плащ соскользнул с плеч, упав на шкуры, обнажив тонкую тунику. Холодный воздух тут же коснулся кожи, но это был лишь мимолётный шок. Внутренний жар мгновенно поглотил его.             Поцелуи Райнера стали смелее. Ещё ниже. Он целовал ключицы, потом медленно, нетерпеливо расстегнул или разорвал завязки на тунике. Ткань сползла, открывая плечи, потом грудь, тонкую, бледную кожу, что давно не видела солнца. Его взгляд, тёмный и голодный, задержался на её теле, и Хистория почувствовала, как снова загорается внутри этот дикий, первобытный огонь.             Он не спешил. Туника упала, потом нижняя рубашка, оставив её почти голой. Лишь тонкие нити нижнего белья прикрывали самое сокровенное. Райнер застонал ей в грудь, прижимаясь всем телом, чувствуя её тепло, её дрожь, её полное, безмолвное согласие.             — Моя…             Хистория прикупила губу. Она обняла его, прижимая крепче. Девушка водила руками по мощным лопаткам, чувствуя, как под кожей играют мышцы, словно перекатывающиеся камни. Зарывалась кончиками пальцев в жёсткий волосяной покров на мускулистой и поджарой груди, ощущая её плотность, тепло, влажный запах пота и земли.             Это было… впервые. Впервые её пальцы касались не шёлка или холодной стали, а вот такой, настоящей плоти. Твёрдой, горячей, с неровностями шрамов, с пульсирующей под ладонями жизнью. Она «читала» его тело, словно незнакомый, но жутко притягательный свиток. Каждая выпуклость мышц, каждая линия, каждый жёсткий волосок под пальцами. Всё было новым, диким, невероятно чужим и одновременно… своим.             Но тут же, рядом с этим жгучим любопытством, вспыхнул стыд. Что она, блять, делает? Зачем так бесстыдно изучает его? Её руки замерли, готовые отпрянуть. Хистория почувствовала себя маленькой, голой, убогой. Стыд обжёг щёки, заставляя голову чуть вжаться в плечи, а взгляд опуститься. Мужчина ухмыльнулся. Его крепкие пальцы, что до этого крепко держали её за талию, перехватили ладони, которые так нерешительно замерли на его груди.             — Ну-ну, княжна, — прохрипел он почти ласково, но с этой чертовщинкой, которая всегда была ему присуща. — Нечего стесняться. Я же вижу, как тебе интересно.             Он мягко развёл её ладони, затем приложил их обратно к своей груди, чуть выше раны, проводя по выступающим рёбрам, по горячей коже, по жёстким волоскам.             — Ну же. Ты же хотела узнать, каково это. Не надо отстраняться.             Он словно читал её, грёбаный викинг, видел каждую её потаённую мысль, каждую запретную жажду. Стыд отошёл на второй план, уступая место этому новому, дикому, всепоглощающему любопытству. Её пальцы снова начали скользить по его телу. Она училась. И он позволял ей это, чуть откинув голову, с закрытыми глазами, с лёгкой, довольной усмешкой на губах.             Вся одежда плавно оказалась на полу. Последние лоскуты ткани упали на холодный камень. Княжна выгнулась, опуская взгляд вниз, и замерла. Её дыхание оборвалось.             Вот оно.             Длинная плоть стояла, налитая кровью и жизнью. Огромная. Твёрдая. Пульсирующая. Боже. Это было… слишком много. Слишком реально. Она прикусила губу, чувствуя, как лицо обжигает жар. Не знала, что делать при таком зрелище. Её разум заклинило. Словно дикий зверь, увидавший неведомую ловушку, она хотела отпрянуть, спрятаться.             Райнер снова ухмыльнулся. Его взгляд был прямым, наглым, но не злым. Он видел её испуг. Перехватил её дрожащую ладонь, которая сжалась в кулак, инстинктивно, от страха и неведомого.             — Ну-ну.             Его пальцы были сильнее. Он медленно разжал её ладонь, крепко, но безболезненно. Приложил её. Прямо туда.             Сначала она сжала кулак, пытаясь вырваться. Её тело напряглось, каждая мышца взбунтовалась. Неизвестность, эта дикая, животная маскулинность, пугала до дрожи. И позже… она коснулась. Ощутила горячую, гладкую кожу, твёрдость, пульсирующую жизнь под своими пальцами. Дико. Первобытно.             Бёдра раздвинуты. Райнер подался вперёд. Он был готов. Напряжённый, почти рычащий от желания.             Но девушка на секунду его остановила. Её рука, что только что так несмело обхватывала его, дрогнула, прижимаясь к его бедру. Взгляд внезапно помутнел.                   — Райнер… — Она была нетронута. Не знала, что это такое. Никогда. Тело хотело, мозг орал.             Райнер замедлился. Замер. Он отстранился буквально на дюйм.             — Не бойся.             Пальцы, грубые, но такие нежные, коснулись её лица, стёрли невидимую слезу. Он поцеловал её в лоб, потом в кончик носа. Кивок. Едва заметный. Но он был.             Мужчина снова подался вперёд. Медленно. Бережно. Вдохнул её запах, почувствовал, как она вздрагивает, как цепляется за его плечи.             Первый толчок был осторожным, едва заметным. Вздох. Сдавленный стон. Боль. Она прикусила губу. Её тело напряглось, но он не остановился. Он ждал, позволяя ей привыкнуть, адаптироваться, почувствовать. Потом снова. Медленно. Глубже.             Её глаза широко распахнулись, то ли от боли, то ли от нового, невыносимого ощущения, которое теперь заполняло её до краёв. Он прижался к ней, его лоб коснулся её лба, его губы шептали что-то неразборчивое, что-то успокаивающее, пока он двигался. Плавно. Чувствуя каждый её мускул, каждый её нерв. Он входил в неё не только телом, но и всем своим существом, пытаясь быть максимально нежным. Боль постепенно отступала, сменяясь новым, диким, незнакомым наслаждением, что разливалось по телу горячей, сладкой волной.             Стоны, всхлипы, влажные звуки. Всё слилось воедино. И наслаждение вырвалось единым потоком, заполняя внутренности.             Её тело выгнулось дугой. Глаза распахнулись, но видели лишь темноту. Она вцепилась в его спину, ногти впивались в кожу, не чувствуя боли. Только этот дикий, всепоглощающий оргазм, что накрыл её с головой. Он был грубым, неправильным.             Она кричала. Или стонала. Не знала. Звуки вырывались из горла, дикие и незнакомые. Мышцы свело судорогой. Её таз подпрыгивал навстречу его движению. Вся она, от макушки до кончиков пальцев, взорвалась. Бесконечность. Пустота. И заполненность одновременно.             Райнер почувствовал. Услышал её крик. Почувствовал, как она сжимается вокруг него, как её тело сотрясается в конвульсиях. Он держал её, прижимая к себе, целуя в мокрые волосы, в лоб и в висок. Он ждал. И когда Хистория, наконец, упала обратно, тяжёлая, дрожащая, вся в поту, он крепко обнял её, нежно, бережно, словно она была самым хрупким и самым ценным сокровищем на этом проклятом свете.             Мир замедлился. Дрожь постепенно угасла. Дыхание успокоилось. Девушка лежала, прижавшись щекой к его влажной груди, чувствуя, как сердце бешено колотится.             Он был внутри.             — Так горячо...             Блондинка сжала его бёдрами, не давая отстраниться. Жадно. Ей хотелось, чтобы он оставался там, внутри, как можно дольше, чтобы это тепло не исчезало. Белая эссенция, что теперь, горячая и липкая, наполняла её изнутри, была ещё одним шоком. Она ощутила её скольжение и присутствие.             Княжна чувствовала себя расплавленной, пустой и до краёв наполненной одновременно.             — Моя… ты… моя…             Она не отвечала. Не могла. Только крепче прижималась к нему, вдыхая его запах. Кровь, пот, мужество и что-то, что теперь было неотъемлемо её. Когда Райнер вышел, её стенки затрепетали. Жар ушёл, оставляя за собой внезапную, почти болезненную пустоту, которая тут же затянулась какой-то странной, ноющей болью. Бульканьем, горячая, липкая сперма вытекла, пачкая бёдра, стекая по внутренней стороне ляжек.             Ощущение было… неловким. И интимным до чёртиков. Она чувствовала себя голой, раскрытой, но при этом… очищенной. Словно из неё вымыли всё старое, весь стыд, все запреты. Тело ныло.             Райнер тяжело опустился рядом с ней, прижимаясь всем телом. Он был таким же мокрым от пота. Мужчина уткнулся носом в её волосы. Тишина. Только их прерывистое дыхание, тихий треск углей и далёкий свист ветра снаружи.             — Скажи это...             — Что сказать?             Хистория, облизнув губы, повернула голову. Райнер был слишком влюблённым. И на ум шло только одно.             — Я люблю тебя.             — Я люблю тебя.