Глава 1

Её поезд прибывает на вокзал Паддингтон глубокой ночью. Одри заказывает такси и выходит на улицу, вставая под навес, защищающий от мелкого, назойливого дождя. Рука сама тянется к сумочке, нащупывает пачку сигарет. Она закуривает, делая первую глубокую затяжку, и тут же, чертыхаясь, прижимает сигарету к мокрой стене. Оранжевая точка с шипением гаснет. Одри выбрасывает смятый фильтр в урну. Несколько месяцев борьбы с дурной привычкой — и всё это рушится в одну секунду из-за старого, как мир, рефлекса. Лондон ещё даже не успел по-настоящему коснуться её, а уже диктует свои правила. В салоне такси играет меланхоличный саксофон. Одри сбрасывает сабо с уставших ног, поджимая ступни под себя, и смотрит в окно, занавешенное сеткой моросящего дождя. Фары машин рисуют на мокром асфальте длинные световые полосы, где-то слышна полицейская сирена. Над водой нависают чёрные силуэты доков. Впереди начинаются Старые Кварталы, которые десять лет назад хотели снести, но затем переделали под сквоты. Родной, любимый Лондон… В предрассветный час жизнь этого города замедляет свой бег, но не замирает совсем — ещё горят неоновые вывески баров и стрип-клубов, да редкие прохожие сливаются с его теневой архитектурой. Одри просит остановить недалеко от Бромптона, за пару кварталов от её нового дома. Ей нужно пройтись, увидеть город не через стекло автомобиля, заново ощутить его кожей. Одри давно не боится темноты, научившись усмирять свои тревоги. Она выкатывает маленький чемодан, и тот неловко подскакивает на стыках плиток. Вся её жизнь оказалась слишком компактной, смогла уместиться в одном чемодане. И Одри не может сдержать усмешку от этой мысли. В Лондоне дышится иначе. Воздух здесь густой и влажный, насыщенный ароматами, которые она когда-то знала наизусть: запах жареного нута из арабской закусочной, сладковатый дымок уличных грилей, едкий шлейф сырости от реки. Теперь её дыхание изучает лондонский воздух заново. Белесые клубы ночного тумана клубятся над крышами, словно пар от дыхания спящего гиганта. Стеклянная витрина галереи, отразив на миг холодный свет луны, кажется закрывшимся глазом. Тихо так, что собственное сердце начинает чувствовать настойчивый, подземный гул — шёпот самого города, отражающегося от асфальта. Ночь сгущается, готовясь уступить место рассвету. Цепь уличных фонарей, словно земной Млечный Путь, теряется в бездонной тьме переулков, и кажется, будто последнее такси спешно увозит в небытие остатки дня. Пройдя пару кварталов, она наконец останавливается у своего нового дома в тупике позади «Харродса» и достаёт ключи.

***

Два года. Порой Одри казалось, что прошла целая жизнь, а порой — что она просто вышла из комнаты общежития всего на минуту и вот-вот вернётся. Два года это достаточный срок, чтобы построить новую жизнь, как строят крепость: камень за камнем, стараясь не оставлять щелей для прошлого. Но не достаточный для того, чтобы обмануть память. Да, на теле памяти не осталось ни ран, ни кровоточащих ссадин, только лишь одно имя всё равно болит. Она смогла отрезать «Гудлам», Майкла, Кладиса, Корнуолл, точно некротизированную ткань, но имя Малека всё ещё живёт в ней, как отсечённый эстамп, даже несмотря на то, что он никак не проявил себя за эти два года. Единственным напоминанием о том, что Малек всё-таки существовал в жизни девушки, был банковский счёт, открытый на её имя. В тот страшный день, изредка всё ещё преследовавший Одри в кошмарах, Малек перевёл ей сумму с пятью нулями. И Одри никогда не прикасалась к этим деньгам. Взяв в деканате справку о пройденных модулях и текущих оценках, она подала прошение о сдаче выпускных экзаменов экстерном. Формально такая возможность существовала всегда, но на практике к ней прибегали единицы. Ей, как блестящей студентке, конечно, разрешили сдать экзамены досрочно, но Одри понимала, что последний семестр для неё превратится в ад. Она почти прописалась в библиотеке, изучая не только обязательную программу, но и материалы оксфордских курсов, которые находились в открытом доступе. Девушка прекрасно понимала, что степень бакалавра в Квинсборо проигрывает дипломам из более известных университетов, а значит, единственным её шансом были блестящие академические результаты. Решение поступать в Оксфорд родилось из отчаяния. Переехав из Лондона после получения диплома, Одри ещё несколько месяцев провела за книгами, готовясь к вступительным. Не без помощи приёмных родителей она сняла скромную квартирку на окраине и почти не выходила из неё, штудируя Эвересты научной литературы. Пока мозг был занят учёбой, у него не оставалось сил на кошмары. Изредка звонила Рут, но прежняя дружба дала трещину, когда Одри отдалилась от неё. Вернувшись из «Гудлама», она чувствовала себя так, словно её по блату выпустили из ада. После такого было сложно вернуться к привычному ритму и хотя бы начать выходить из квартиры. Но со временем страх притупился, и вся её жизнь оказалась подчинена жёсткому графику, такому, чтобы в нём не осталось места для воспоминаний. Одри рискнула начать изучение сложной экспериментальной ветви психологии с такими отраслями как психофизиология, нейрокогнитивистика, а также методы воздействия на память. Своё мотивационное письмо она переписывала ровно пятнадцать раз. А когда она получила приглашение на собеседование, то её вырвало от нервного перенапряжения. Письмо о зачислении пришло спустя три недели. Одри предложили место на факультете экспериментальной психологии и скромную стипендию, которой едва хватало на жизнь. Но всё, что почувствовала девушка в тот момент, — колоссальное облегчение и ликование, смешанное с горечью. Она никогда не интересовалась, что стало с Малеком и его отцом. Она просто вычеркнула прошлое из своей новой жизни.

***

В Лондоне стоит летняя жара. Горячий и влажный воздух насыщен запахами раскалённого асфальта, выхлопных газов и дыма от уличных грилей. Но Одри всё равно надевает деловой серый костюм и шёлковую блузку цвета слоновой кости. Образ дополняет лёгкий макияж и дымчатые очки без диоптрий. Не так давно она обрезала волосы и покрасила их в пепельный блонд, что придало ей немного мальчишеского шарма. Но сейчас Одри выглядит взрослой, собранной и деловитой. Ни следа от прежней разбитой девчонки, какой она покидала город. Сегодня её первый рабочий день в клинике Найтингейл. Она проходит через залитый солнцем холл, знакомится с коллегами, принимает ключи от своего рабочего кабинета. Он совсем крошечный, но уютный; в нём стоит приятный запах воска для полировки мебели, смешанный с нотами лаванды из керамического диффузора. Тёплый свет от настольной лампы с зелёным абажуром мягко ложится на стопки профессиональной литературы, оставшейся от прежних психологов, работавших здесь. Она вешает на стену свой диплом из Квинсборо и ставит на стол симпатичного керамического кота, подаренного Мэрилин. Это придаёт кабинету обжитости, и Одри удовлетворённо улыбается, садясь за стол. Пальцы сами тянутся к распечатке. Её первая клиентка. Фелония Клэр, 32 года. Офицер полиции Метрополитен. Направлена на консультацию от полицейского управления. В голове звучит наказ её супервизора, Джоан: «Слушай и не перебивай. Не давай советов. Если видишь, что человек представляет опасность для себя или других, то сразу направляй ко мне. Если сомневаешься — делай то же самое. И помни, твоя задача не изменить жизнь этого человека за отведённый ему час, а понять, куда его направить». В дверь стучат. Три чётких отрывистых удара, заставляющие невольно вздрогнуть. — Войдите, — голос Одри звучит ровно, хотя ладони успевают стать влажными. — Мисс Мартин? — у вошедшей женщины низкий хрипловатый голос, но с неожиданно красивыми модуляциями. Одри приветливо улыбается. — Добрый день, мисс Клэр. Проходите, садитесь там, где вам удобно, — Одри жестом указывает на два кресла и небольшой диван. Фелония бегло оценивает обстановку и без колебаний выбирает кресло у стены, спиной к двери. Одри мысленно отмечает, что это выбор человека, привыкшего контролировать пространство. — Меня направили из управления столичной полиции, — начинает Фелония без преамбулы, не дожидаясь, пока Одри задаст ей свой вопрос. — Официальная формулировка отдела кадров — «трудности с регуляцией аффективных состояний». Если не отмечусь у специалиста и не предоставлю заключение о психологической устойчивости, то о повышении до детектива могу забыть, — уголок её рта дёргается в невесёлой усмешке. — А что бы вы сказали неофициально? — мягко спрашивает Одри, позволив себе расслабить плечи и принять более открытую позу. Фелония медленно переводит на неё тяжёлый, тёмный взгляд. Одри кажется, он обладает физическим весом. — Неофициально? У меня нет «трудностей с регуляцией». Но есть работа, на которой зачастую нужно принимать быстрые решения. — Но что-то же привело вас сюда, —подмечает Одри. — Что-то, что заставило сотрудников вашего управления поставить этот штамп. Фелония устало выдыхает и закатывает глаза. — Поверьте, если бы не эта грёбаная бумажка, меня бы здесь не было. — И всё-таки, мисс Клэр, вы можете рассказать о ситуациях, когда вы не контролировали свой гнев, свои деструктивные эмоции? Как и в чём это проявлялось? — Ищете лазейку, чтобы уличить меня в обмане и свести до уровня странной дамочки, у которой не все дома? — хмыкает Фелония, закинув ногу на ногу. — Мы просто беседуем, мисс Клэр, — Одри выдерживает её взгляд. — Более того, не в моей компетенции делать какие-либо медицинские или служебные заключения. Моя задача — выслушать, понять и направить. Только так я смогу вам помочь. Фелония несколько секунд молча изучает её, словно пытаясь разгадать, в чём подвох. Наконец, она откидывается на спинку кресла, её плечи чуть опускаются. — Окей, док, — Фелония вновь закатывает глаза, всем видом показывая, что ей совсем не хочется разговаривать с Одри. — Это был обычный вызов в дешёвый паб на окраине Гринвича. Подрались два мужика, обдолбанные в стельку дешёвым феном. Один из них схватил барменшу, совсем ещё девчонку, и приставил к её шее горлышко разбитой бутылки. Осколки уже впились в кожу, по шее струилась кровь, и ей явно было очень больно. Подонок кричал, что убьёт всех нас, легавых ублюдков, если мы сунемся к нему. Я предупредила его один раз. Затем второй. А на третий я сломала ему запястье, — она вызывающе смотрит на Одри. — Скажете, что я не права и нужно было прочитать ему лекцию о морали вместо болевого захвата? — Нет, не скажу, — Одри понимающе смотрит на девушку. — В данной ситуации ваши действия выглядят оправданными. Вы нейтрализовали угрозу и, вероятно, спасли жизнь барменше. — Звучит круче, чем есть на самом деле. Оставшийся вечер я писала рапорт, потому что этот козёл оказался сынком влиятельного мэна, — Фелония грустно вздыхает. — Я спрошу вас о другом. Что вы чувствовали в тот самый момент? Фелония отводит взгляд, уставившись на книжный шкаф, но Одри замечает, как напрягаются мышцы её шеи. — Страх за девчонку-барменшу, — нехотя произносит она. — А потом… потом пришла ярость. Я видела кровь на шее девочки, и понимала, что ещё секунда — и он перережет ей сонную артерию. Мой коллега буквально умолял попытаться договориться с ним, но ярость была сильнее. Да и мудацкий это был совет, по правде говоря. С такими невозможно договориться. — Когда вас накрыла ярость, вы ещё контролировали свои действия или сработали на автомате? — Не знаю, — тихо признаётся она. — Я не помню, как это было. В памяти остался только его крик. Сначала мне вообще показалось, что это сделала не я. В голове был сплошной белый шум. Одри ставит пометку в блокноте. — Эти вспышки гнева… как часто они происходят и где? Только на работе или в обычной жизни тоже? Фелония вздыхает и выпрямляется на кресле. — Только на работе. В последнее время у меня всё идёт наперекосяк. Особенно когда вижу… — она резко замолкает, стискивая челюсти. — Когда видите что? — мягко подталкивает её Одри. Девушка смотрит в пространство перед собой, и её глаза становятся стеклянными. — Трупы. Особенно детей. Или когда вижу насильников, которые улыбаются на допросе. Тогда внутри всё замирает и включается белый шум. Я перестаю думать и начинаю действовать. Не подумайте, я вовсе не горжусь тем, что избила очередного подонка. Я полицейский, и я должна действовать в рамках закона. Жаль только, что закон не позволяет хорошенько отделать подобных уродов. Одри делает очередную пометку в блокноте и поднимает на неё взгляд. — Фелония, — говорит она тихо. — То, что вы описываете, похоже на очень мощный защитный механизм. Психика пытается отгородиться от того, с чем не может справиться. В вашем случае она не справляется с яростью или болью, поэтому просто отключается, а тело действует на автопилоте. Часто — разрушительно. — Я не могу себе этого позволить, мне нужно ясное сознание, — отвечает она. — А кто-нибудь говорил вам, что можно иначе? Что можно чувствовать боль и гнев, но при этом не причинять вреда другим и не заниматься саморазрушением? Фелония скептически смотрит на Одри и ничего не отвечает. Одри задаёт ещё несколько вопросов, но девушка окончательно замыкается в себе. И Одри терзает ощущение, что Фелония ей многое недоговаривает. — Хорошо, — голос Одри намеренно сохраняет нейтральность. — Я направлю ваше дело на рассмотрение. Обычно это занимает несколько дней. Фелония кивает, и в её глазах мелькает едва уловимое облегчение. Она уже мысленно вычеркивает этот пункт из своего списка дел. — Есть ли что-то ещё, о чём вы хотели бы сказать, пока вы здесь? — задает Одри стандартный заключительный вопрос. — Что-то, что не связано напрямую с работой? Фелония уже поднимается с кресла, поправляя манжеты своего кожаного пиджака. — Со всем остальным я разберусь сама. Спасибо, доктор.

***

Две недели с её возвращения в Лондон проносятся незаметно. Она несколько раз навещает приёмных родителей, записывается в бассейн, прогуливается по магазинам с Рут. Жизнь возвращается в привычную колею, и Одри чувствует себя счастливой и свободной. Она даже скачивает приложение для знакомств, решив, что готова к свиданиям, но постоянно откладывает создание профиля, убеждая себя, что сделает это чуть позже. Всё идёт слишком хорошо. Пока в один из дней, просматривая электронные карты пациентов на предстоящую неделю, она не видит его имя. Малек Синнер. Одри чувствует, как слабеют пальцы, а зрение поглощает знакомая мгла. Сквозь эту мглу в памяти всплывает его образ, разрозненный, как обрывки киноплёнки. Её тщательно заштопанная душа вновь трещит по швам, и в ней просыпается знакомая боль. Он вновь пришёл её сломать. Нет сил, нет желания снова впутываться в этот водоворот — в гипнотический танец слов, в смыкание рук, которые обжигают и удерживают, в это вечное, кочевое чувство, что она сирота в его вселенной, добровольная пленница. Воспоминания обходятся дорого — это жалящий мёд, это мёртвая вода всех их прошлых расставаний. О какой свободе может идти речь? Её больше нет. Есть только эта дорога назад. Она не слышит, как входит секретарь, чтобы забрать подписанные документы. Не видит, как заходит солнце, и длинные тени бегут по стенам, окрашивая мир в багровые и лиловые тона. Она сидит, вцепившись в подлокотники кресла, будто это единственное, что удерживает ее от падения в бездну. Каждый вдох даётся с усилием. Одри буквально чувствует новое, чужое небо, нависшее ней предвестником страшной бури, грозившееся её раздавить. И вот он стоит на пороге её кабинета в четверг, ровно в 18:00. На нём простая белая рубашка и джинсы, и в таком расслабленном образе он выглядит моложе и беззаботнее. Но привычная маска безразличия на лице не даёт забыть, кто перед ней. Малек закрывает дверь, и кабинет превращается в аквариум с застывшим воздухом, где она, как обескровленная рыба, медленно кружит вокруг одной и той же точки. — Это какая-то шутка? — холодно спрашивает Одри, не предлагая ему присесть. Ей нужно взять себя в руки, но уже забытая беспомощность от его присутствия пробивается сквозь вены воспоминаний, отравляя кровь. — О чём вы, мисс Мартин? — непринуждённо спрашивает он, опускаясь в кресло напротив. Одри делает глубокий вдох, заставляя себя отрешиться от его взгляда. Это немного помогает. — Значит, очередная провокация. Что тебе от меня нужно, Малек? — Помнится, ты говорила, что мне самому нужна терапия. Я просто последовал твоему совету. Пришло время разобраться со своими демонами. У Одри вырывается горький смешок. — Ты думаешь, я в это поверю? Ошибаешься. Я больше не та глупая влюблённая дурочка, которую так легко приманить на сахарок обещаний. И не покорная собачка, которая будет сидеть у твоих ног с верностью спаниеля. — Одри, Одри, — Малек качает головой. — Ты по-прежнему цепляешься за прошлое. Но два года это очень большой срок для того, чтобы отпустить старые чувства и старые обиды. Поверь, у меня нет цели испортить тебе жизнь. Одри скрещивает руки на груди, понимая, что не стоит показывать ему, что она на грани истерики. Эта больная, неправильная любовь всё ещё врезана в плоть, оставив рельефные рубцы там, где когда-то билось живое сердце. Ей хочется выставить его вон, а затем отправиться в первый попавшийся бар и напиваться до тех пор, пока дыра в сердце не перестанет болеть. Но она не даст ему такого удовольствия, не позволит увидеть, что он всё ещё может раскачивать её, как маятник. Поэтому решает спокойно выслушать проклятого Синнера и уже потом послать к его чёрту. Одри стискивает зубы, готовая вытерпеть неизбежную боль. — Тогда будем кратки. Какая у тебя цель, Малек? Он делает небольшую паузу, собираясь с мыслями, и его взгляд на мгновение становится серьёзным. — Ты удивишься, но я хочу искупить вину, — Малек вздыхает и устало потирает переносицу. — Осенью я уезжаю из Лондона. Мне предложили должность профессора клинической психологии в Нью-Йоркском университете. Но перед тем, как я уеду, я предлагаю тебе себя в качестве кейса, а также протекцию в клинику Маклина. Я помню, что ты не выиграла конкурс на грант, и это тоже отчасти моя вина. Ведь я украл у тебя время, уверенность, ресурсы, не так ли? Его слова — нож, поворачивающийся в ране. Она чувствует приступ тошноты. — Ты здесь не при чём, — выдавливает Одри. — Возможно. Но я всё равно хочу дать тебе этот шанс. Ты заслуживаешь большего. — Покупаешь индульгенцию для того, чтобы не попасть в ад? — усмехается Одри. — Никак уверовал в Бога, Малек? — Дерзишь, — Малек улыбается углом рта. — Что ж, имеешь на это полное право. Я подожду, пока ты вдоволь наупражняешься в остроумии. Одри переводит дух, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает, сменяясь ледяным спокойствием. Она не позволит ему задавать тон этой беседы. — Как ты меня нашёл? И откуда узнал, что я в Лондоне? Он смотрит на неё с лёгким удивлением, будто ответ лежит на поверхности. — Деньги, Одри. Ты не тронула счёт, но он активен. Я получаю уведомление о каждой попытке входа в онлайн-банк. Две недели назад ты проверяла баланс, и IP-адрес был лондонским. Дальше — дело техники. Это так просто и цинично, что чувство унижения захлёстывает с новой, уже позабытой силой. У неё ощущение, что он пытался контролировать её даже на расстоянии. — Надеюсь, ты уже понял, что мне не нужны твои деньги, — сквозь зубы говорит она. — Закрой этот счёт. — Это твоё право, — он пожимает плечами. — Но у меня есть вопрос. Я дал тебе крупную сумму, и эти деньги могли проспонсировать не только твоё образование, но и переезд, включая покупку квартиры и недорогого автомобиля. Но ты предпочла не трогать их. Я настолько противен тебе, Одри? Одри замирает. Она смотрит на него, на человека, который является одновременно и самым ярким светом, и самой густой тьмой в её жизни, чувствуя себя орхидеей, что тянется к садовнику-палачу. Рядом с ним все обретает болезненную остроту. Желание становится лезвием, надежда — ядом. Он отпустил её, позволив выпорхнуть из клетки, но он и есть та самая решётка, через которую не перелететь. — Нет, — честно отвечает она, глядя прямо в его глаза, в которых разлита мёртвая, скованная льдом ночь. — Не противен. — Тогда почему? — настаивает он. — Часть этих денег ты заработала, стажируясь в клинике. — Я их не заслужила, — тихо говорит она. — Правильнее было бы перевести всю сумму семье Кладиса в качестве компенсации. В воздухе повисает напряжённая тишина. — Я не ослышался? Того самого Кладиса, который хотел тебя изнасиловать? Ты хотела бы одарить деньгами насильника? — холодно спрашивает Малек, поднимая бровь. — Ты прекрасно знаешь, что он не владел собой в тот день, — нервно замечает Одри, чувствуя, как сердце начинает стучать сильнее, стоит ей вспомнить тот ужасный вечер. Его дикие глаза, запах ментола и пота, грубые руки… Она сглатывает комок в горле. — Твой отец… он сотворил с ним это. — Мне всё равно, владел он собой или нет, — отрезает Малек. — Факт в том, что всё могло закончиться плачевно для тебя, и это единственное, что имеет значение. Но мы отвлеклись. Если тебе так уж необходимо знать, что ты заслужила эти деньги, то давай заключим сделку. Ты — психотерапевт. Я — твой бывший… ну, назовём это источником глубокой психологической травмы. Ты заработаешь эти деньги сессиями со мной и сможешь наконец-то позволить себе жить так, как этого заслуживаешь. Одри не верит своим ушам. — Ты сошёл с ума! — Вполне возможно, — соглашается он. — И ты это проверишь. — Пытаешься поставить на мне очередной эксперимент? — Одри вне себя от злости. — Хочется понаблюдать, как я буду бороться с тобой и с нашим прошлым? — Отчасти, — не отрицает Малек. — Мне интересно, как ты будешь пытаться исцелить человека, которого одновременно презираешь и… — он обрывает себя, но неоконченная фраза повисает в воздухе. — В Найнтингейле работаю психологом, не психотерапевтом. У меня нет права проводить глубокую терапию. Исцелить тебя я в любом случае не смогу. — Это всего лишь детали. Соглашайся, Одри. Я предлагаю тебе действенный способ избавиться от меня навсегда. А потом я уеду, и мы больше не встретимся. В Лондоне меня ничего не держит. Одри смотрит на него, и её охватывает смешанное чувство ужаса и странного, извращённого любопытства. Это самый чудовищный, самый манипулятивный поступок, на который он был способен. И в то же время — вдруг единственный шанс выйти из этой игры на её условиях? Выйти и навсегда забыть о Малеке. Сердце начинает стучать громче от этой мысли. — Подумай над моим предложением, Одри. Дай мне шанс сделать для тебя хоть что-то действительно хорошее, — Малек встаёт и поворачивается, чтобы уйти. — Малек! — окликает его Одри. Он замирает, не оборачиваясь, лишь слегка склоняет голову набок, давая понять, что слушает. — Да? — Что стало с твоим отцом? Я… — Одри замолкает, не желая говорить о том, что панически боялась искать что-то о Синнерах. Особенно о Малеке, любое воспоминание о котором причиняло ещё и нестерпимую боль. Что любая случайная статья или упоминание о «Гудламе» заставляли сердце бешено колотиться, вмиг разгоняясь до панической атаки. Что она несколько месяцев жила в страхе, что за ней придут. Малек оборачивается. — Как ты понимаешь, всё, что было на твоей флешке, было и у меня. Часть этой информации попала в руки влиятельным людям, у которых были свои счёты с моим отцом, поэтому расследование прошло быстро и без лишней шумихи. Слишком много грязи могло всплыть наружу, слишком многие были заинтересованы в том, чтобы Майкл Синнер исчез, не успев раскрыть рта. Доказательств хватило, чтобы отца осудили, но последствия травмы головы оказались необратимыми, и его признали психически нестабильным. Быстро прогрессирующая сосудистая деменция. Я его не навещаю, если ты об этом, — сухо сообщает Малек. В голове у Одри проносятся обрывки воспоминаний. Какая ирония. Властный Майкл Синнер, с его раздутым эго и уверенностью бога, играющего людьми, теперь беспомощный старик, чей разум распадается на кусочки. Одри с удовлетворением думает, что он это заслужил, но в глубине души она чувствует себя виноватой. Ведь это из-за неё Майкл получил тот роковой удар. — Меня, как ты понимаешь, не осудили. У них не было прямых доказательств моей причастности к преступлениям отца, — продолжает Малек тем же сухим и бесстрастным тоном. — А ты был причастен? — спрашивает Одри внезапно одеревеневшими губами. Она почему-то всегда рисовала в воображении Малека как жертву, как бунтующего сына. Тот факт, что он мог быть не просто свидетелем, а соучастником, настолько чудовищен, что её психика отказывается его принимать. Она замирает в ожидании ответа, и тот звучит мгновенно, без малейшей заминки. — Нет. Одри чувствует его ложь. Короткое «нет» обвивается вокруг её шеи, словно медленно затягивающаяся петля. — До скорой встречи, Одри, — произносит он, уже открывая дверь. На пороге Малек на мгновение останавливается, бросив последний взгляд через плечо. — Надеюсь, она всё-таки состоится.