Глава 2

Она видит его через два года, и мир не рушится, и не останавливается сердце. Нет, жизнь продолжается дальше: уличный шум Лондона по-прежнему обнимает слух, а воздух, насыщенный солнцем и выхлопами, липнет к разгорячённой коже. Одри выходит на улицу и закуривает, наплевав на своё же обещание бросить. Ей нужно успокоиться. От нервов девушку подташнивает. Сердце бьётся в судорожной пляске Святого Витта, и его ритм отзывается в висках стуком ритуальных барабанов. Два года назад её мир раскололся, как арктический шельф, и она осталась одна на дрейфующей льдине. Вокруг не было ничего, кроме страха и белой пустоты одиночества. Ей хотелось лечь и позволить холоду сделать свою работу, но воля к жизни — упрямая, как корень, пробивающий камень, — заставила встать и идти дальше. «Любовные раны не смертельны» — так сказал ей Малек, и Одри старалась держать это утверждение в голове. Теперь у неё есть свой кабинет. Её личный теменос, уголок порядка, который она может противопоставить окружающему хаосу. Небольшая комната с видом на внутренний двор клиники, сейчас залитый июльским солнцем. Место, куда нет хода демонам прошлого. Куда она не готова впустить Малека, человека, который может всё это разрушить.

***

Дома Одри включает ноутбук, чтобы проверить электронную почту, которую не открывала больше двух недель. Среди спама и чеков из кофеен она замечает новое сообщение, отправленное с адреса, который заставляет её сердце пропустить удар. Не дав себе времени подумать, Одри открывает письмо, мельком глянув на дату. Оно отправлено неделю назад. Одри, Я знаю, ты не ожидала этого письма, и, возможно, сейчас захочешь его удалить. Не делай этого. Я слежу за твоими успехами и знаю, что ты поступила в Оксфорд. К слову, твоя статья о посттравматическом синдроме у жертв деструктивных культов особенно блестяща и написана с той пронзительной интимностью, которую не купишь за гранты. Я горжусь тобой, хотя понимаю, что после всего, что было, мои слова ничего не значат. Мне нужна твоя помощь. Я хочу, чтобы ты стала моим терапевтом, так как ты единственный человек, который знает о моих демонах. В обмен я могу помочь тебе с трудоустройством в клинику Маклина. Если откажешься, я пойму. Но я надеюсь, ты скажешь «да». Малек. Одри закрывает глаза. Воспоминания затапливают её с головой, и она отдаётся им, позволяя воспроизводить то, что тщательно заперла в своём сердце. Это всё ещё больно, но под рёбрами больше не саднит. Она идёт на кухню и наливает кофе. Затем забирается с ногами на подоконник, прислонившись к стеклу, чтобы охладить пылающий лоб. Почему она вообще думает об этом? Она должна была отказать ему ещё в клинике, а это письмо немедленно удалить, заблокировать его адрес, забыть о его существовании. Она берёт телефон, вновь заходит в почту и пересчитывает это письмо. Он следил за её успехами... Зачем? Очередное враньё или попытка искренности? Одри закрывает глаза. Она всё ещё его любит. Эта любовь кажется несовершенной, незавершённой, как сонеты Данте, но воля всё ещё очерчена этим чувством. И да, чёрт возьми, сейчас её сознание работает чисто по-женски, желая доказать, что она больше не та девочка, которая стояла перед ним на коленях, как освистанная стриптизёрша. Она стала сильнее и больше не позволит ему играть с ней. Она докажет ему, что и он может быть проигравшим. Или это только ловушка, которую она сама себе расставляет? Одри отбрасывает эти мысли и возвращается к ноутбуку, чтобы напечатать ответ. Каждое слово кажется борьбой между разумом, который кричит «беги», и сердцем, которое шепчет «останься». Малек, Твоё письмо застало меня врасплох. Извини, что не увидела его сразу. Но именно оно заставило меня принять это решение. Я не знаю, чего ты хочешь на самом деле, однако, если ты серьёзно настроен на терапию, я согласна. Только одно условие: наше общение будет сугубо профессиональным. Никаких игр, никаких манипуляций. Если ты согласен, приходи в мой кабинет в клинике в пятницу, 18:00. Но имей в виду, что я должна буду рассказывать о наших сеансах своей наставнице. Одри. Перед тем, как отправить письмо, она перечитывает его трижды. В её сознании оживает новый виток вопросов. Почему она соглашается? Ведь сделка с ним в любом случае будет фаустовской. Потому что он может дать ей шанс доказать себе и миру, что она достойна? Потому что, несмотря на боль, она верит, что может помочь Малеку? Потому что хочет узнать, действительно ли он причастен к преступлениям своего отца? Нет, это всё не то. Если быть честной с собой — потому что где-то в глубине души она хочет увидеть его снова, почувствовать тот огонь, который когда-то сжигал её изнутри. Она ненавидит себя за это, но всё равно нажимает «Отправить». Ответ приходит быстро. Малек: Нет, никаких посторонних. Давай встретимся в пятницу на парковке у колледжа, как обычно, и я найду, где нам поговорить. Поверь, у меня нет никаких дурных мыслей в отношении тебя, и я не стану выбирать уединённое место. Одри закусывает губу. Это уже нарушение границ — он начинает диктовать свои условия. Но, отбросив эмоции, она понимает его логику: колледж летом пустынен, в его крыле остаются только несколько аспирантов, работающих над диссертациями. Он всё ещё профессор, а значит, имеет доступ к аудиториям в любое время. К тому же, колледж нейтральная территория. И она отправляет короткое: Хорошо.

***

В пятницу она приезжает на десять минут раньше. Парковка колледжа абсолютно пуста. Воздух звенит от зноя. Пока она расплачивается с таксистом, в боковом стекле возникает тень. Малек. Он открывает дверь такси до того, как её пальцы успевают коснуться ручки. — Мне нравится ваша пунктуальность, мисс Мартин, — говорит он, и в его голосе сквозит знакомый оттенок снисходительности. — Идём, я проведу тебя. Одри выходит из машины, игнорируя его протянутую руку. — Я знаю дорогу, Малек. Я проучилась здесь несколько лет. — Не торопись с выводами, — парирует он, мягко касаясь её локтя, направляя к боковому входу. — Основной корпус на ремонте, поэтому нам придётся пройти через профессорский холл. А там ты точно не была. Его прикосновение обжигает. Но Одри не отстраняется, а просто ускоряет шаг, заставляя его руку соскользнуть. — Тогда веди. Они поднимаются на четвёртый этаж. Малек открывает тяжелую дубовую дверь в аудиторию с номером 404 и делает приглашающий жест. Комната залита вечерним солнцем. Столы расставлены полукругом, на одном из них — два картонных стаканчика кофе. — Я не помню, какой ты любишь кофе, поэтому взял на свой вкус. Кофе, правда, дрянной, из автомата. Но зато как в старые добрые времена, — тонко улыбается он. Одри чувствует лёгкий укол досады от этих слов. Он не помнит... Но она всё равно благодарит и проходит мимо него к противоположному концу стола. Малек садится напротив, небрежно закинув ногу на ногу. Намётанный взгляд Одри чувствует в его движениях лёгкую напряжённость, как будто он сам не знает, чего ожидать. Луч закатного солнца ложится между ними демаркационной линией, выхватывая частицы пыли, танцующие в воздухе. Сердце её бьётся ровно, но внутри всё переворачивается, замиксовываясь в смесь страха и жажды. Точно у изгнанника, что тоскует по своему острову. — Прежде чем мы начнем, я хочу установить правила, — говорит Одри, и в голосе её слышится лёд. — Всё, что было между нами в прошлом, остаётся в прошлом. Здесь ты мой клиент, а я твой психолог. Если ты переступишь границы, я откажусь продолжать, и наше соглашение потеряет силу. Это ясно? Улыбка Малека, которая когда-то заставляла её мир рушиться и возрождаться, блекнет, в глазах мелькает тень удивления. Он наклоняет голову, словно оценивая эту новую Одри. — Всё так серьёзно, мисс Мартин? — произносит он, растягивая слова. Лицо Одри остаётся непроницаемым. — Хорошо, я понял. Я принимаю твои правила. Что дальше? Попросишь меня нарисовать дерево? Одри делает глубокий вдох, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. Она открывает сумку, достаёт блокнот и диктофон. — С твоего согласия я буду записывать наши разговоры. — Как пожелаешь, Одри, — спокойно говорит он. Она откашливается. — Для начала мне нужно понять твой запрос. Почему ты здесь? Что ты хочешь проработать? — Одри, ты же знаешь, я не из тех, у кого есть аккуратно выписанный список проблем. Может, мне просто захотелось посидеть напротив тебя и послушать, как ты задаёшь свои умные вопросы? Или это не считается запросом? Его слова — попытка уколоть, но Одри готова к этому. Она позволяет себе крошечную усмешку. — Хочешь, чтобы я сформулировала их за тебя? — Это было бы интересно. Ты всегда была проницательной, Одри. — Если у тебя нет конкретного запроса, то давай поговорим о детстве. Что ты готов мне рассказать? — перенаправляет она, используя технику рефрейминга, не давая разговору перейти в плоскость личного. — Даже так, — Малек подаётся вперёд. — Почему именно о детстве? — Мы все, так или иначе, приходим к диалогу с детскими версиями самих себя. Это мотив вечного возвращения. Его глаза цвета штормового моря задерживаются на ней, и у Одри замирает сердце. Она ждёт очередной подколки, но он неожиданно мирно говорит: — Если моё детство чему меня и научило, так это терпению и искусству наблюдения. У меня было достаточно времени для этого, — он делает паузу, его взгляд теряется где-то за её спиной, становясь расфокусированным. Словно он вглядывается в свою память. — Сложно быть единственным ребёнком в семье, которая считает, что ты должен быть лучшим во всём. Ты обязан быть безупречным. Живым воплощением их амбиций. Отец был поистине господином в научном мире — гением среди учёных, сыном гения. Он взял в жёны мою мать, когда той было восемнадцать, выбрав её только потому, что её семья клялась, что она умна, здорова и плодородна. Брак был выгодным: она — единственная наследница, поэтому после смерти всех её родных, солидное состояние семьи перешло бы в руки её мужу, — Малек горько улыбается, и эта улыбка искажает его черты, делая их на мгновение почти мальчишескими. — Я видел её фото до замужества. Она была похожа на русалку с глубоким синим морем в глазах. Но отец сломал её, как ломал всё, к чему прикасался. Одри слушает, отключив эмоции. Но что-то теплое и жалостливое к тому мальчику, которым он был, пробивает её защиту. — Ты хорошо её помнишь? — мягко спрашивает Одри. — Всё, что у меня есть, — разрозненные осколки. Как будто кто-то разбил вазу, а мне позволили подобрать лишь несколько черепков. Она умерла слишком рано, чтобы я успел запомнить её настолько, чтобы образ матери служил мне утешением, — Малек задумывается, и Одри не прерывает его, давая время. — Я помню море там, в Корнуолле. Мы приехали на пляж, потому что я часто болел, и мать настояла на том, что мне необходим морской воздух. С нами был брат отца, дядюшка Базз, и ему, по большей части было наплевать на меня и на маму. Он служил молчаливым наблюдателем, курил трубку и смотрел на горизонт, словно ждал, что мать выкинет что-то из ряда вон. Они оба относились к ней, как к непредсказуемому зверьку, — его голос смягчается, в нём появляются почти нежные нотки. — Она была такая красивая и нездешняя, почти призрачная в свете бледного весеннего солнца. Я искал ракушки, а она строила песчаный замок, радуясь совсем, как девчонка. Набегающие волны норовили разрушить его, и она позвала меня рыть ров вокруг замка. Она говорила, что наш замок устоит, потому что мы вместе, мы команда. Потом мы бросали в воду плоские камни-голыши, стараясь бросить так, чтобы они прыгали по волнам. Она смотрела на меня и улыбалась — не той пустой улыбкой, что дома, а настоящей, как будто я действительно её сын. Это одно из тёплых воспоминаний о ней. Оно такое яркое, что я почти уверен — я его выдумал. Или дополнил, чтобы было за что зацепиться. Потому что на обратном пути она плакала всю дорогу, и я снова перестал для неё существовать. Одри чувствует, как к горлу подкатывает ком. Его история бьёт в её собственную боль. Она знает, каково это, быть никем, искать в глазах значимого взрослого любовь, но находить лишь холод. В том ребёнке, каким был Малек, она видит отражение собственного одиночества. — Тебе больно от этого воспоминания? — спрашивает Одри неосознанно, и в её голосе проскальзывает отзвук участия. Девушка тут же корит себя за это: нельзя показывать эмпатию так явно, нельзя размывать только что выстроенные границы. — Я до сих пор вижу тот берег, её песчаный замок, расходящиеся круги на воде. Столько лет прошло, а я всё ещё там, бросаю камни. — Ты винишь её в том, что она умерла? Он смотрит на неё, и в его взгляде — бездонная пропасть. — Я думаю, что если бы спас её, не дал отцу сломать, то не стал бы таким…монстром, — Малек усмехается. — Но я был слишком мал, когда она решила уйти из жизни. Она умерла, а я научился быть эгоистом. Так было проще выжить. Отец учил меня: бери, что хочешь, и не думай о последствиях. Одри задаёт ещё несколько вопросов, и Малек охотно отвечает на них. — Ты так откровенен со мной. Это неожиданно, — говорит Одри, закрывая блокнот. На его губах появляется та самая, знакомая до боли, снисходительная улыбка. — А ты ждала чего-то другого? — склабится Малек. — Впрочем, откровение за откровение. Как ты жила эти два года, Одри? Ответь, мне правда нужно это знать, — поспешно добавляет он, видя, как меняется выражение её лица. — Зачем? — знакомый холод оплетает её голос, возвращая ему профессиональную бесстрастность. — Дурацкое чувство вины, — отвечает Малек со смесью раздражения и горечи. Как будто он сам удивлён своей откровенностью. — Ты не должна была видеть смерть Кладиса и спасать свою жизнь, убегая от него в этом проклятом лесу, — он говорит быстро, словно торопясь выплюнуть эти слова, пока они не обожгут ему горло. — Первое время за тобой присматривал мой человек для твоей же безопасности, но затем ты уехала из Лондона, и твои следы затерялись. Я потратил немало усилий, прежде чем узнал, где ты. Одри позволяет себе холодную улыбку, маскируя гнев. Малек переходил границы. — Всё это звучит не очень здоро́во, Малек. Меня пугает то, что ты следил за мной. Особенно после того, как ты бросил подачку в виде неоднозначного сообщения и вычеркнул из своей жизни, — она не может удержаться от ядовитой шпильки. — Ты уходишь от ответа, — настаивает он. — Я же открылся тебе, Одри, показал... ту часть себя, которую не видел никто. Одри замирает. Малек Синнер вновь пытается переиграть её. Теперь она видит в нём не мальчика, который хоронит свою мать снова и снова в руинах собственной души, а циничного манипулятора, пытающегося усыпить её бдительность грустной историей собственного детства, навязав свои правила. Ей хочется ударить его по лицу за это театральное страдание. Ударить так, чтобы его маска наконец разбилась, и она увидела, что под ней — живая плоть, которая может кровоточить. Он смотрит на неё, ожидая, что она дрогнет, что позволит этому мальчику-хамелеону из его рассказа проникнуть под кожу и дальше, забраться в душу. Но её душа теперь имеет архитектуру бункера. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня, Малек. Мы здесь для работы с твоими внутренними конфликтами, — говорит Одри и выключает диктофон. — Пожалуй, для первого раза достаточно. Встретимся в следующую пятницу, в это же время. Если ты всё ещё считаешь, что тебе необходимы эти встречи. Его взгляд темнеет, но он никак не показывает своё недовольство. — Ты даже не представляешь, насколько. Хорошо, мисс Мартин, — он поднимается и протягивает руку. Одри несмело пожимает её. Пульсация в точке соприкосновения их ладоней ощущается такой интенсивной, что ей кажется, будто он чувствует бешеный стук её сердца через кожу. — С тобой приятно работать. И да, тебе очень идёт новая стрижка. Делает глаза ещё более бездонными. Одри кивает, не позволяя этому, пусть и небрежному комплименту, достать до сердца. — До свидания, Малек.

***

Вечером понедельника у неё очередная встреча с Фелонией. Этот сеанс уже третий, а она всё ещё закрыта и не желает идти на контакт. Сегодня на ней чёрная водолазка и, несмотря на жару, тяжёлая кожаная куртка с заклёпками. Иссиня-чёрные волосы убраны в небрежный пучок, открывая худое, скуластое лицо. Она занимает своё привычное место, спиной к стене, и весь её вид выражает невыносимую скуку. — Рада вас видеть, Фелония, — приветливо говорит Одри. Ей некомфортно от равнодушного взгляда девушки, и она стремится разрядить обстановку. — Хотите чаю? У меня есть травяной, с мятой. — Добрый день, док, — Фелония упрямо называет её доктором, но Одри не собирается её поправлять. Она убеждена, что та делает это специально. — Нет, спасибо. Давайте сразу к делу. Одри не настаивает. Она привычно открывает блокнот и включает диктофон. — На прошлой сессии мы обсуждали триггеры, которые вызывают ваши деструктивные проявления — вспышки ярости, которые вы описывали как «потерю контроля». Расскажите, как прошла ваша неделя? Были ли моменты, когда вы чувствовали приближение этого состояния? Фелония делает небольшую паузу, прежде чем ответить. — Нет, всё в порядке. — А на работе? Были ли ситуации, в которых на вас снова накатывала ярость? — Только при виде кипы протоколов, которые я должна заполнить. Работа копа чаще всего связана с тонной бумаг, и если бы я злилась на каждую, то уже взорвалась бы, как граната. Одри позволяет себе улыбку. Эта девушка неуловимо приятна ей, и она задаёт ей ещё несколько отвлечённых вопросов, стремясь разговорить. Но Фелония по-прежнему закрыта, и даже вопросы о работе не вызывают в ней особых чувств. — Фелония, — мягко начинает Одри, —когда вы говорите о работе, в вашем голосе нет гнева. Нет даже фрустрации. Фелония устало смотрит на неё. — И? Я не понимаю, к чему вы клоните. — К тому, что гнев — это живая эмоция, которая требует энергии. А вы… — Одри слегка склоняет голову, — …выглядите истощённой и измученной. Это может быть признаком выгорания. Трагические, раскосые глаза Фелонии сужаются. На секунду в них мелькает усталость, столь всепоглощающая, что за нею не остаётся места даже для возмущения словами Одри. Это взгляд человека, дошедшего до самого края и смотрящего в пустоту. Но Фелония тут же восстанавливает контроль. Она выпрямляется и нервным движением поправляет волосы. — У меня тяжёлая работа. Усталость — это нормально. — Конечно, — Одри не спорит. Интуитивно она понимает, что не стоит на неё давить. — Но, тем не менее, многие полицейские сталкиваются с эмоциональным выгоранием, и это не слабость, а сигнал, что нужно позаботиться о себе. Я не пытаюсь вас заставить открыться прямо сейчас — терапия работает в вашем темпе. Но давайте подумаем: на прошлой сессии вы упоминали, что ярость помогает вам выживать в работе. А если она уходит, что остаётся? Пустота? Или что-то другое? Фелония отворачивается к окну, всем своим видом показывая, что не намерена продолжать. Одри еле слышно вздыхает. — Я не собираюсь заставлять вас говорить о том, о чем вы не готовы. Но и не могу работать с маской. Это пустая трата моего и вашего времени. Приходите, когда будете действительно готовы рассказать о том, что вас мучает. Если вам так будет проще, можем встретиться в неформальной обстановке, в парке или кафе. Считайте это моей протянутой рукой помощи. — Зачем вам это? — спрашивает Фелония. — Вы же не моя подруга. — Я просто хочу вам помочь. К тому же это моя работа, помогать другим людям решить проблемы, которые отравляют им жизнь. И да, мисс Клэр, терапия — это партнёрство, а не допрос. Если неформальная встреча поможет вам расслабиться, то почему нет? Для многих людей легче выговориться или поговорить о сложных вещах вне кабинета психолога. Фелония хмыкает и поднимается, грациозно потягиваясь, как большая кошка. — Думаю, мы закончили. Я не люблю сюрпризы, док, поэтому встретимся через неделю в вашем кабинете. Надеюсь, вы очень скоро поймёте, что у меня нет никаких проблем.

***

Одри выходит из здания клиники вслед за Фелонией. Вечерний воздух прохладен и влажен, словно город вдохнул полной грудью после душного дня. Её мысли всё ещё крутятся вокруг сложных рабочих вопросов. Она жмурится, пытаясь стряхнуть с себя остаточное напряжение, и в этот момент слышит его. — Одри. Её имя в его устах звучит как нота, открывающая симфонию. Предательское и глупое сердце тут же ёкает, сбившись с ритма. Она рефлекторно оборачивается. Малек стоит у своего авто, небрежно прислонившись к капоту. — Я подвезу тебя, — говорит он, и в его тоне нет места предложению или просьбе. Малек отталкивается от машины, делая шаг ближе. Его тень накрывает её словно плащаница. Закатное солнце подсвечивает его лицо, обостряя резкие черты, и на миг он кажется ей волком, вышедшим из леса, чтобы утащить её в чащу. Одри сжимает ручку сумки до побелевших костяшек. — Продолжаешь следить за мной? Это начинает походить на обсессию, — она обходит его, чтобы выйти из ворот клиники, но он оказывается быстрее. Лёгкое, почти танцующее движение — и он преграждает ей дорогу, заполнив собой всё пространство. — Одри, не упрямься. Позволь мне просто отвезти тебя домой и поговорить. Не как психолог и его клиент, а как два взрослых человека, у которых есть общее прошлое. — Я сказала нет, — её голос обретает твёрдость. — Одри, пожалуйста, — он властно хватает её за руку, пальцы сжимаются на тонком запястье, словно тиски. — Пусти! — она не делает попытки вырваться. Одри помнит эти игры. Сопротивление лишь разжигало его, превращаясь в извращённую прелюдию. — Это не займёт много времени, — говорит он почти ласково и тянет её в сторону своего седана. — Эй, красавчик, отпусти её. Фелония стоит на парковке, держа руку с сигаретой чуть на отлёте. Её узкие, как у пантеры глаза, скользят по лицу Одри, задерживаясь на Малеке, вцепившемся в запястье девушки, и в них вспыхивает холодное презрение. Одри пользуется моментом его замешательства и вырывается, чувствуя, как кровь снова приливает к онемевшим пальцам. — Всё нормально, мисс Клэр, — говорит она, стараясь не смотреть на Малека. — Мы просто разговариваем. — Не похоже, — Фелония затягивается, выпуская дым через нос. — Когда «просто разговаривают», не хватают так, словно хотят сломать кисть. У тебя какие-то проблемы с пониманием слова «нет», мистер…? — Не твоё дело, — бросает Малек. Его взгляд, скользнув по Фелонии, возвращается к Одри. Он поднимает руки, словно сдаваясь. — Как пожелаешь, Одри. Но этот разговор мы обязательно продолжим. Фелония докуривает сигарету, провожая его взглядом, пока машина не скрывается за поворотом, затем поворачивается к Одри. — Бывший? — спрашивает она с неожиданным пониманием. Одри невольно улыбается. Какое плоское, невыразительное слово для того, кем был для неё Малек. Он — пропасть. Болезнь. Бог и Дьявол в одном лице. — Можно сказать и так, — уклончиво отвечает она. — Спасибо, что вступились. Вы были не обязаны. Фелония хмыкает, засовывая руки в карманы. — Кто знает, что на уме у таких парней. Хватка у него серьёзная. Видимо, привык всегда брать то, что он хочет. Одри морщится, потирая ноющее запястье. Да, он всегда брал. А она… она почему-то всегда это ему позволяла. — Ещё раз спасибо. Я пойду. — Ага, — Фелония расслабленно поводит плечом, — До встречи, док. Одри кивает. Она делает несколько шагов, когда её догоняет голос Фелонии. И на этот раз она говорит без насмешки, а с нерешительной прямотой. — Вы что-то говорили о неформальной встрече?.. — Фелония мнётся, словно внутри неё идёт серьёзная борьба. — Я на колёсах, могу подвезти, — она машет в сторону старенького «форда фиеста» цвета кобальта. Одри замедляет шаг. Как психолог она тут же взвешивает все варианты. В знакомой для неё обстановке Фелония может быть более открыта. Возможно, это её единственный шанс вывести закрытую и колючую девушку на откровенность. Одри колеблется, но всё же решает воспользоваться предложением. — Спасибо, это очень любезно с вашей стороны, — Одри тепло улыбается ей. — У нас будет примерно полчаса. Я живу в Редбридже. — Разберёмся. В салоне пахнет сигаретами и горьким парфюмом Фелонии. На зеркале заднего вида болтается маленький кристалл, в котором преломляются лучи заката. Одри устраивается на сидении и защёлкивает ремень безопасности. Фелония плавно трогается с места, ловко вписавшись в поток автомобилей, и сразу же попадает в пробку. — Дерьмо, — коротко ругается девушка, откидывая голову на подголовник. — Чувствую, это надолго. — Вы торопитесь? — спрашивает Одри. — Может, я лучше доеду на метро?.. — Всё нормально. Просто ненавижу пробки. Что может быть хуже, чем просто стоять на одном месте, дыша бензином, изредка дёргаясь вперёд? — Понимаю. Поэтому стараюсь ездить на метро. Но, Фелония, во всём можно найти и положительные стороны. — Можете звать меня Фел, — говорит она неожиданно. — Фелония звучит слишком претенциозно. — Тогда и вы можете называть меня просто Одри. — Одри, — Фел улыбается. — Звучит, как имя из старого романа. — А Фелония как из древнегреческой трагедии, — Одри возвращает ей улыбку. — Ваше имя что-то означает? Или родители просто сочли его красивым? Фел на секунду задумывается, глядя на бесконечную ленту машин впереди. — Хотела бы я знать. Но, к сожалению, уже не узнаю. Видите ли, я не знаю своих родителей. Меня подбросили к дверям монастырского приюта. Когда я была ребёнком и пыталась узнать хоть что-нибудь о себе, воспитатели говорили, что имя мне дали по наименованию месяца — февраль. Уже потом, став гораздо старше, я порылась в интернете и узнала, что на самом деле имя Фелония обозначает предательство или тяжкое преступление. Может, так оно и есть. — Извините, — тихо говорит Одри, чувствуя в её словах затаённую боль. — Я не хотела… — Да ладно, — Фел отмахивается, но Одри замечает, как сжимаются на руле её пальцы, как нервно она переводит рычаг передачи. — Это было давно. Ещё несколько кварталов они проезжают в молчании. Первые огни мелькают за стеклом, отражаясь в задумчивых глазах Фел. Одри уже собирается задать свой подготовленный, профессиональный вопрос, как Фел сама нарушает тишину. — А этот ваш бывший часто достаёт? У вас были такие испуганные глаза, когда он схватил вас за руку. Одри вздыхает. Даже Рут не знала всех подробностей её отношений с Малеком, и совершенно точно она не намерена делиться ими со своей клиенткой. Пусть та и вызывала симпатию. Но «эффект попутчика» здесь не сработает. — Он… сложный человек. И наша история была сложной, — отвечает Одри. — Простите, мне неприятна эта тема. — Извините, док, — Фел перестраивается в другой ряд. — Нервничаю из-за того, что никак не могу быть с вами откровенной и честно рассказать о том, что меня гнетёт. Вроде как я должна помогать вам, но на деле... — Я не давлю на вас, — понимающе говорит Одри. — Всему своё время. Фел кивает. Одри смотрит на её отражение в боковом зеркале, невольно отмечая необычную и притягательную внешность девушки. Эти почти чёрные, трагические глаза, высокие скулы, острые, почти рубленые черты лица, упрямо сжатые губы. И при всем этом есть в ней удивительная, почти болезненная хрупкость в очертаниях скул, в том, как глубокая тень ложится в их впадины, в лёгкой, неконтролируемой дрожи длинных пальцев. Не то чтобы Одри разбиралась в женской красоте, но лицо её клиентки хочется разглядывать. Фел перехватывает её взгляд, и Одри слегка смущается. От неловкости её спасает лишь то, что они почти приехали. — Следующий поворот направо, серое здание с аркой, — указывает Одри. Фел паркуется у тротуара и выключает зажигание. Салон погружается в тишину, нарушаемую лишь тиканьем остывающего двигателя. — Спасибо, Фел, — говорит Одри с неподдельной теплотой. — Не только за то, что подвезли, а ещё и за компанию. Это была самая спокойная поездка за последнее время. Одри ловит это неуловимое чувство — лёгкую, едва зародившуюся симпатию. Она похожа на первый луч солнца, пробивающийся сквозь бурю. Ещё хрупкая, почти невесомая, но уже несущая в себе обещание чего-то нового. Фел слегка смущается, переводя взгляд на руль. — Да бросьте, Одри, обычная поездка. Не за что. Но Одри замечает, как уголки её губ дрогнули в полуулыбке, которая становится всё более открытой. — Тогда до понедельника, — Одри открывает дверь, и в салон врывается прохлада. — Доброго вечера, Фел. — Доброго вечера, Одри.