Глава 11. Эпилог

Завтра Рождество. Снег валит уже третий час, укутывая город снежной ватой, будто ёлочную игрушку. Оксфорд исчезает. Сначала исчезают крыши, потом фонари на той стороне улицы, их свет теперь только угадывается сквозь пелену. Где-то негромко звонят колокола. На диване громоздятся коробки. Квадратные, прямоугольные, пузатые, перевязанные золотыми и серебряными ленточками. Бутылка хорошего бургундского, заботливо укутанная в мягкую бумагу, примостилась между пакетом с орехами и коробкой любимых шоколадных конфет Мэрилин. Теперь в список её друзей добавляются Фелония и Калеб. И пусть с последним у неё ничего не сложилось, другом он оказывается неплохим. Одри обхватывает двумя руками кружку с глинтвейном и уютно устраивается в кресле. Поезд через несколько часов, и она уже представляет завтрашний день, одновременно предвкушая его и боясь. Каждый приезд к приёмным родителям был возвращением к разным версиям себя. К девочке-подростку с тонкими косичками, которую удочерили, но никогда не давали почувствовать себя чужой. К девушке, которая смущённо прятала глаза, когда Роберт вешал её университетские грамоты на стену в гостиной. К женщине, которая каждый раз замирала на пороге, думая о том, ждут ли её ещё в этом доме? Она допивает глинтвейн и смотрит на часы. Пора собираться. Уже совсем стемнело. Снег падает за стеклом крупными хлопьями, словно сам Господь взбивает перину для своих уставших ангелов. Она включает радио, поймав какую-то рождественскую станцию, и голос Фрэнка Синатры разрушает безмолвие квартиры, обещая белую, белую, белую Рождественскую ночь. Одри аккуратно укладывает подарки в дорожную сумку, проверяет билеты, ключи и документы. Гасит гирлянды и выходит в прихожую, на ходу наматывая шарф. Дверной звонок заставляет её подпрыгнуть. Она совершенно точно не ждала гостей. — Кого там чёрт принёс? — бормочет она, открывая дверь, догадываясь, что это может быть соседка. Но мир замирает, потому что за дверью стоит Малек. И это настолько нереально, что он кажется галлюцинацией. Ноги её слабеют. — Впустишь или будем играть в гляделки до утра? — спрашивает он. Одри машинально отступает в сторону, и он входит. Она молча смотрит на то, как Малек стряхивает снег с плеч и оглядывает маленькую прихожую с её единственным украшением — венком на двери. — С Рождеством, Одри. Она молчит. Слова застревают в горле, словно его набили землёй. Она столько раз представляла эту минуту, столько раз репетировала, что скажет ему, если он вернётся. Но теперь не может вымолвить и слова. Её хватает только на то, чтобы закрыть дверь. Одри поворачивается, и они оказываются друг напротив друга. Расстояние между ними меньше вытянутой руки, но кажется, что они стоят по разные стороны океана. — Зачем ты приехал? — спрашивает она наконец. Он медленно снимает пальто, будто давая ей время привыкнуть к своему присутствию, и вешает его на крючок. — Скай уехала. Вернулась в Лондон. — И ты сразу побежал ко мне? Какая предсказуемость. — Не сразу. — Он усмехается. — Перед этим я много думал. — И к чему привели раздумья? — К тому, что я сейчас здесь. Поговорим? — Я уезжаю, Малек, — она демонстрирует ему билеты. — Поезд через два часа, и я уже опаздываю. — Я вижу, — он кивает на её сумку. — Тяжёлая? — Не твоё дело. — Мое, если я могу помочь. Она моргает, не понимая. — Помочь? Чем? — Подвезти тебя до вокзала, — пожимает он плечами. — Я на машине, а судя по тому, что творится на улице, за такси ты отвалишь кругленькую сумму. Если вообще дождёшься. — Зачем тебе это? — спросила она тихо. — Затем, что я хочу поговорить, — отвечает он просто. — Даже если дорога займёт всего полчаса. — Я еду к родителям. — Ох, Одри. Я не напрашиваюсь в гости. Просто довезу тебя до вокзала. И Одри сдаётся. Он подхватывает сумку так легко, будто она ничего не весит, хотя Одри знает её истинные габариты. Выходит первым, придерживая дверь. Снег летит в лицо, заставляя щуриться. Малек небрежно забрасывает её сумку в багажник. — Садись, — говорит он, открывая перед ней дверь. — Замёрзнешь. В салоне пахнет его запахом. За окнами медленно проплывает город. Витрины магазинов сияют, как шкатулки с драгоценностями. На Хай-стрит небольшая пробка. Малек молчит, и это молчание затягивается. Однако Одри благодарна ему за возможность успокоиться. Она начинает рассматривать витрины. За стеклом самого крупного универмага виден рождественский вертеп. Волхвы протягивают младенцу Христу смартфон в подарочной упаковке, электросамокат и сертификаты. Одри сначала фыркает, а затем, не выдержав, смеётся. — Что такое? — удивлённо спрашивает Малек. — Посмотри на витрину. Это гениально. — Действительно, — усмехается он. Волхвы с подарочными сертификатами. Иисус с айфоном. Мария с хештегом #родыбезболи. — Там и овечки в свитерах, — добавляет Одри, всё ещё смеясь. Он подхватывает её смех, и девушке вдруг становится так тепло и легко, словно никакой разлуки не было. Словно они всегда были вместе. Но эта иллюзия рассеивается, стоит машине вновь тронуться. — Я не знаю, с чего начать, — говорит Малек, стоит тишине наступить вновь. — Серьёзно, не знаю. Я понимаю, что все мои реплики и красивые оправдания— дерьмо. Я даже не знаю, зачем я здесь… то есть, знаю. Но сказать это вслух… это как будто признаться в чём-то постыдном. — Начни с правды, — тихо говорит Одри. — Знать бы ещё, в чём она, эта правда, — он приспускает стекло, позволяя снегу ворваться в салон. — Я разорвал помолвку, вернулся в Лондон. И я до сих пор не понимаю, что именно я к тебе чувствую. Это не любовь, не ненависть, не привычка, не похоть — всё сразу и ничего по-настоящему. Всё равно, что смотреть в воду без дна. Её хочется вычерпать, потому что если я не вижу дна, то не знаю, куда ступать, и от этого начинается паника. Как в детстве, когда хочется заорать и бежать куда глаза глядят. Одри молчит, подавляя желание смотреть на него, не отрываясь. — Это не конфликт между головой и сердцем, Одри. Не то банальное «разум говорит одно, а чувства — другое». В нашей эмоциональной матрице мы умеем держать десятки взаимоисключающих состояний одновременно. Я могу одновременно ненавидеть тебя и молиться, чтобы ты никогда не исчезла. Могу презирать твою слабость и боготворить её. Могу хотеть тебя до дрожи в коленях и в ту же секунду мечтать, чтобы ты исчезла из моей жизни навсегда. Я жонглирую этими противоречиями так же легко, как циркач жонглирует горящими факелами. Но чувства нельзя подбросить и поймать в нужный момент. Их нельзя разложить по полочкам. И от этого мне хочется выжечь всё к чертям, чтобы осталась только зола. Он замолкает и сжимает руль так, что кожа скрипит под его пальцами. — Я не знаю, что я к тебе чувствую. Но я знаю, что без тебя я не чувствую ничего. Авто тормозит у здания вокзала. И Малек, наконец, поворачивается к ней. — Приехали. Дворники ритмично слизывают снег с лобового стекла, и этот звук — ш-ш-ш, ш-ш-ш — похож на дыхание умирающего. Одри закусывает губу. Рано или поздно он должен был вернуться. Рана всегда ведёт тебя по следу, ибо это след крови. Её рана — это он. И она привела его обратно. Или они оба бредут по этим следам, не в силах свернуть, не в силах забыть, не в силах начать сначала, но уже с другими людьми. — Спасибо, что подвёз, — выдыхает она. — Мне пора, поезд через сорок минут. — Это всё, что ты можешь мне сказать? — он явно растерян. Человек, который всегда знал, что сказать, что сделать, как повернуть ситуацию в свою пользу — сейчас сидит и смотрит на неё, как боксёр, получивший удар под дых. — Я не собираюсь продолжать ждать тебя всю жизнь, Малек. Она выходит из машины, подальше от его невозможной, разрывающей душу близости. Малек выходит следом. Достаёт сумку из багажника и передат её Одри. Девушка перекидывает ремень через плечо и идёт к возкалу. — Одри... Она не оборачивается, стараясь не думать о том, что он стоит там, за её спиной, и смотрит вслед. Одри заходит в здание вокзала, и шум толпы — то, что ей сейчас нужно. Она находит нужную платформу и садится на скамейку. Рядом дремлет старик в вязаной шапке. Она смотрит на табло, где горит время отправления, поезд уже через тридцать минут. Однако время тянется бесконечно. Минуты ползут, как улитки. Люди приходят и уходят. То и дело звучит механический голос, прерываемый чужими возгласами. А она сидит и смотрит в одну точку, пытаясь собрать себя по кусочкам. Не выдержав томительного ожидания, Одри выходит на улицу, нашарив в сумке пачку сигарет. Поджигает одну, нервно затягиваясь, не замечая, что снег стекает с её лица, как слёзы. От никотина кружится голова. — Одри. Он находит её, вырастая из пелены снегопада. Белая мгла кутает фонари в коконы, отчего его глаза кажутся совсем чёрными. Словно на неё смотрит сама бездна. Она шагает к ней сквозь рой снежинок. Его губы холодны, как выпавший снег. Когда он целует её, она словно чувствует, как в гортань втекает стылая река. Миллионы ледяных игл впиваются в нёбо, оставляют на языке ожоги. Сигарета падает из ослабевших пальцев. Снег тает на их губах, превращая поцелуй в половодье, смывающее плотины приличий. Она тонет в нём, как тонут в полынье. Все слова, что умерли в её груди за эти месяцы, воскресают и бьются о рёбра стаей белых птиц. — Не уходи, драгоценная, — говорит он, почти не разрывая поцелуя. Его пальцы впиваются в затылок, притягивая ближе. Одри отстраняется, пытаясь унять сбившееся дыхание. — Думаешь, всё так просто? — Да, так просто. Поезда до Лондона ходят каждый час, я изучил расписание. Останься сегодня со мной. — Только сегодня? — усмехается Одри. — На одну ночь. На один день. Навсегда. Вечность, — каждое его слово сопровождается поцелуем. В уголок губ. В висок. В щёку, мокрую от снега. В закрытые веки, под которыми уже нет слёз — только свет, только он, только этот бесконечный снегопад. — Малек… — Не надо, Одри. Я знаю, что мне ничем не искупить своей вины перед тобой. Но я хотя бы попробую. — Я опоздаю на поезд, — бессильно произносит она. — Я куплю тебе новый билет. Так ты остаёшься? — спрашивает он с надеждой. — Я осталась в ту секунду, когда ты меня поцеловал, — честно отвечает Одри. И он вновь целует её, уместив горячие ладони на заледеневших щеках.

***

Они не включают свет. В комнате достаточно тьмы, но Одри всё равно видит Малека так отчётливо, что в который раз захватывает дух от его красоты. Два года разлуки стираются в одно мгновение, оставляя лишь обострённое, почти болезненное ощущение реальности. Малек опускается на колени перед кроватью. Одри проводит рукой по его волосам, всё ещё мокрым от снега. — Раздень меня, — просит она, радуясь, что полумрак скрывает румянец на её щеках. И он раздевает. Медленно и осторожно, словно снимая покровы с даров, которые отнесёт к алтарю. Он снимает всё. Свитер ползёт вверх, открывая живот, на коже остаются полосы от бюстгальтера — следы, похожие на письмена, которые предстоит прочесть губами. Она поднимает руки, помогая ему, и в этом жесте есть что-то детское, доверчивое. То, что заставляет его сердце сжаться. — Ты прекрасна, — говорит он, поднимая глаза. Одри перед ним обнажённая, белокожая, совершенно неземная в этих волнах лунного света, смыкающихся над её телом. Руки дёргаются, чтобы прикрыть грудь. Он ловит её запястья, мягко, но твёрдо отводя их в стороны. — Не прячься, благоволенная, — шепчет он, касаясь губами ее виска. — Я хочу видеть тебя. Она смущённо отводит взгляд. Малек избавляется от одежды и ложится рядом. Их тела встречаются — горячее и горячее, живое и живое. Одри проводит рукой по его спине, пальцы считают позвонки, как чётки, как бусины, на которые нанизаны все их предыдущие жизни. Она смотрит на него, на его узкие бёдра, на мышцы живота, напряжённые даже в покое, на ключицы, выступающие так отчётливо, что хотелось провести по ним языком, чувствуя соль и горечь. Она тает под его ртом. Выгибается, вцепившись пальцами в его волосы, не то отталкивая, не то прижимая ближе. Он спускается ниже. Губами по рёбрам, животу, прокладывая поцелуями дорожку, что ведёт вниз, в то самое место, где она уже влажная и готовая. Он разводит её ноги коленом, и она подчиняется. Дёргается, закусив губу, чтобы не закричать. Его язык входит в неё раньше, чем плоть. Каждый стон, каждый вздох, каждый изгиб её бедер под его ладонями есть и прощение, и приговор. Малек чувствует, как что-то в нём ломается и тут же сплавляется заново, но уже не так, как прежде — теперь с осознанием хрупкости и ценности этого соединения. В эти минуты не существует ни прошлого, ни будущего, только жаркое, влажное настоящее, где он тонет, и единственным спасением было утонуть глубже. Сразу два пальца скользят внутрь, и Одри задыхается от новых ощущений. Он двигает ими медленно, нарочито лениво, рассматривая её лицо. — Смотри на меня, Одри, — приказывает он. — Я слишком соскучился по твоему довольному лицу. Он добавляет третий палец, растягивая её. Бёдра двигаются в такт его руке, насаживаясь, умоляя о большем. И это зрелище стоит того, чтобы оставить свою прошлую жизнь. Ради неё. Он нависает над ней, и в его глазах то же, что и в её — голод, неутолённость и бесконечность. Она тянется к нему, целуя в губы, слизывая с них её собственный вкус. — Я люблю, — шепчет она между поцелуями. — Лю-блю. Слово разваливается на части, превращается в стон, когда он входит в неё. В такт их движениям где-то вдали взрываются звёзды, и их осколки золотым дождем сыплются им на плечи. Темнота, кажется, начинает пульсировать, становясь то багровой, как внутренности граната, то чёрной, как бездна. Вместо слов он обводит языком её ухо. Это прикосновение обещает медленную агонию, проникая до самой сердцевины слуха. Он переворачивает её лицом вниз, и она утыкается щекой в простынь, хранящую запах его тела. Язык Малека проходится по позвоночнику, как кисть каллиграфа, выводящего суры. Ладонь давит на поясницу, заставляя прогнуться. Рука гладит ягодицы, сжимает, раздвигает. Теперь он входит в неё сзади — одним глубоким толчком, до упора. Она вскрикивает от внезапной полноты, от того, как он заполняет её всю. Он не даёт ей привыкнуть, двигаясь сильно и ритмично, прижимая её бёдра к своим, вдавливая в матрас. Остаётся только ритм. Только стук крови в висках. В полумраке, под аккомпанемент их сбитого дыхания, Одри приходит на ум таинственная алхимия их связи. Ей грезится, что она может вобрать его целиком, до последней частицы, до атома, чтобы он, утратив форму, навсегда остался в ней в виде тепла, пульсации, воспоминания. Он должен был перестать быть «другим», чтобы стать её самой интимной, сокровенной тайной. Для него же этот акт — клятва, выжженная на коже. Он покачивается в ней, как лодка на волнах. Мелкая рябь удовольствия поднимается к горлу, заливает рот солёным криком. Им мало просто быть друг в друге, им надо войти под кожу, стать кровью. Она внутри него — в его стоне, в хрипе, в пульсе, бьющемся в его члене. Её собственные стоны танцуют у него на губах. Волна оргазма накрывает её. Разбивается о скалы позвоночника, разлетается брызгами по нервам. Она дрожит, сжимаясь вокруг него, принимая, благословляя, умирая и воскресая в одной секунде. Он кончает следом, уткнувшись лицом в её плечо, кусая кожу, чтобы не завыть от того наслаждения, что разрывает изнутри.Она обхватывает его ногами, не отпуская. Его губы находят её шею — целуют, прикусывают, оставляя следы. И в этом мгновении нет ни прошлого, ни будущего — только они, живые и настоящие, сплетённые так тесно, что уже невозможно понять, где кончается один и начинается другой...

***

Как ни странно, утром Малек не исчезает. За окном — серое небо и по-прежнему идёт снег. Одри смотрит на часы: девять утра. Она неловко выбирается из его объятий, стараясь не разбудить. Идёт в ванну и смотрит на себя в зеркало. В отражении улыбается чужая и красивая девушка, которая никак не может быть Одри. — Пойдём куда-нибудь, поедим? А потом я отвезу тебя на вокзал, как обещал. Решай сама, — говорит Малек, входя вслед за ней в ванную. — Кажется, ты обещал мне вечность. — Вечность начинается с завтрака, — парирует он. Когда они выходят из кофейни, с неба вовсю валит мокрый снег вперемешку с градом. Смеясь, они бегут перебежками от одного крыльца к другому, прикрывая руками лица. — Сюда! — кричит Малек, и они ныряют под тяжёлый каменный козырек церковного крыльца. Одри прислоняется к стене, ловя ртом воздух. Малек стряхивает снег с её волос — бережно, будто снимает венец. Внутри церкви поют. Тропарь Рождества звучит сквозь приоткрытые двери, смешиваясь с снегопадом и возносясь в белое небо. — Зайдём? — предлагает Одри. — Хоть согреемся. — Лучше я вызову такси. — Брось. Сегодня же Рождество, — Одри смело входит внутрь. Церковь горит огнями — тысячи свечей отражаются в золоте иконостаса. Здесь полно народу, люди стоят буквально дыханием к дыханию. Одри пробирается вглубь, и Малек следует за ней, не отпуская её руки. Для них находится местечко. Узкое пространство у колонны, где можно встать вдвоём, тесно прижавшись друг к другу. — Христос рождается, — поёт хор. — Славите! — Никогда не любил Рождество, — бормочет Малек. — Но, пожалуй, готов пересмотреть свои взгляды. — Он поворачивается к Одри и гладит её скулы. — Ты вошла в мою жизнь, как Бог вошёл в мир, и я могу просить только об одном — не исчезай. Он отстраняется, посмотрев ей в глаза. В них горят свечи — сотни маленьких огней, отражающихся в бездне. — Как там говорится в Песне Песней? Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её. Ни снежные бури, ни годы молчания, ни все мои попытки выжечь тебя из памяти — ничто не способно. Он наклоняется и целует её прямо под сводами церкви. — Это всё, что я могу сказать. Она закрывает глаза, отвечая на поцелуй. В этом поцелуе — всё. Прошлое и будущее. Боль и надежда. Конец и начало. Она понимает, что этого достаточно. На свете есть три вида великих финалов: месть, трагедия и прощение. Она не хочет мстить. Она не хочет трагедии. Она выбирает прощение. Счастливый конец — это не более чем пауза, затянувшееся дыхание перед следующим падением. Но только прощение открывает путь в будущее. — С Рождеством, Одри, — шепчет он в её волосы. — С Рождеством, Малек, — отвечает она, впервые чувствуя, что он не солгал ей в признании.