Часть 1

Воздух пропитан запахом крови, дыма и зелий. Заклинания исцеления мерцают в воздухе, оставляя после себя тусклые следы света, будто отблески погибших надежд. Гермиона Грейнджер не спит уже вторые сутки. Веки горят, руки дрожат, но она продолжает работать. Колдомедик Ордена Феникса не имеет права на усталость. В лазарете — хаос: раненые кричат, кто-то шепчет молитвы, давно утратившие силу... На соседнем столе мадам Помфри заклинанием заживляет глубокий порез на груди молодого парня. Её глаза усталые, но точные — за годы войны она видела всё. — Давление падает, — бросает Помфри. — Эпинефрин, — отзывается Гермиона, не поднимая взгляда. Она шепчет заклинание, и магическая нить запечатывает рану. Мужчина выдыхает — жив. Один из десятков, кого им удалось спасти от смерти этой ночью. В углу зала горит пара ламп — магический свет нестабилен, мигает, как дыхание умирающего. На полу следы крови и зелий, перепачканные кровью бинты, пустые флаконы. Гермиона машинально убирает прядь волос со лба и снова берётся за следующий стол. На нём мальчишка — не старше восемнадцати. У него почти не видно лица. Вместо него только кожа, опалённая чёрным проклятьем. Она застывает на миг. «Тёмная магия. Опять они использовали её на наших». Сердце сжимается, но она подавляет эмоции. Позволить себе чувствовать — значит потерять контроль. — Он не жилец, — шепчет Помфри. — Пока дышит — будем бороться, — отвечает она. Мадам Помфри молча кивает. За эти годы Гермиона стала почти такой же, как она — холодной, выносливой, будто сама соткана из стали и боли. Во время работы она всегда максимально сосредоточена. За стенами госпиталя грохочет очередной взрыв. Пыль осыпается с потолка, кто-то вскрикивает. Гермиона не отвлекается. Её палочка движется ровно, точно. Когда всё заканчивается — ближе к рассвету — она наконец позволяет себе сесть. На столе перед ней флакон с нетронутым зельем бодрости. Гермиона смотрит в мутную поверхность, как в зеркало, и не узнаёт себя.

***

Рассвет подкрадывается блеклым светом, скользит по стенам, освещая пустые флаконы и больничные койки. Лазарет стихает — остаются лишь редкие стоны и глухое дыхание тех, кого удалось спасти. Гермиона пытается отмыть руки, но кровь уже въелась в кожу, будто отпечаток всех, кого не успела спасти. — Гермиона, — голос Рона звучит мягко, устало. Он стоит у входа, плечи опущены, волосы спутаны, на лице — сажа и боль. Он подходит ближе, чуть неуверенно касается её руки и склоняется, оставляя поцелуй на щеке. — Ты опять не спала, — шепчет он. — Было не до сна, — отвечает она, и голос её тих, почти равнодушен. Она пытается улыбнуться — механически, как будто вспоминает, как это делается. Когда-то от его прикосновения у неё дрожали руки. Сейчас — ничего. Только равнодушие. Только привычка быть рядом. Рон смотрит на неё с тем же прежним теплом, будто между ними ничего не изменилось. А Гермиона молчит. Не потому что не хочет сказать правду — просто сейчас не время. Не сейчас, когда каждый день кто-то умирает, а надежда держится на нитке. Проще держаться за иллюзию — за то, что когда всё закончится, у них будет шанс. Хотя она уже давно знает: любовь иногда не переживает войны. Когда Рон уходит, в лазарете снова становится тихо. Только слабое гудение магических ламп да хриплое дыхание тех, кто ещё жив. Гермиона медленно садится на край койки, где недавно лежал раненый, и впервые за долгое время позволяет себе просто сидеть. В груди пусто. Ни боли, ни страха — просто пустота. «Мы не выиграем эту войну…» — мысль приходит внезапно, и она не отталкивает её. Просто принимает её, как неизбежность. Сколько бы зелий она ни сварила, сколько бы заклинаний ни произнесла — слишком много потерь, слишком мало сил у солдат. Она вспоминает карты, над которыми склонились Гарри и Кингсли: красные метки врагов — как капли крови. Их всё больше. А зелёных, тех, что обозначают союзников, — с каждым днём меньше. Все в Ордене делают вид, что надеются. Гарри — потому что не может иначе. Рон — потому что боится признать правду. А Гермиона — потому что если она перестанет верить, всё рухнет окончательно. Но где-то глубоко внутри она уже знает: вера не спасает, когда заканчиваются зелья, люди и время. Она смотрит на свои руки — исцарапанные, дрожащие. Когда-то этими руками она писала эссе о силе выбора и справедливости. Теперь — лечит раненных. «Может, Орден и правда не победит… Может, в этот раз зло просто сильнее.» Гермиона закрывает глаза. На секунду ей кажется, что всё стихло — будто сама война сделала паузу, чтобы выдохнуть. И в этой паузе, между двумя ударами сердца, ей страшно не от смерти, а от мысли, что всё это — зря.

***

Кухня старая, пахнет пылью, травами и едой. Гермиона сидит за деревянным столом, обхватив кружку обеими руками. Жидкость давно остыла, на поверхности тонкая плёнка — как след времени. Она не помнит, когда наливала этот чай. Всё тело ломит от усталости. Веки тяжелые, мысли путаются. Пять минут. Всего пять минут покоя... Она не замечает, как голова опускается на сложенные на столе руки. Мир меркнет. Шум войны уходит — остаётся только тишина, такая глубокая, что кажется, будто её больше нет. — Это полная чушь! — голос Гарри режет тишину, как удар хлыстом. Гермиона вздрагивает. Горло пересохло, в груди — тяжесть. Она не сразу понимает, где находится. Веки поднимаются с усилием, взгляд цепляется за тусклый свет лампы. — Нужно обдумать, прежде чем отказываться, — говорит другой голос, низкий, уверенный. Кингсли. Что происходит? Сердце начинает биться быстрее. Гермиона моргает, пытаясь стряхнуть остатки сна. Из соседней комнаты слышится хлопок по столу. — Обдумать?! — кричит Рон, и голос его сорван, будто он спорит уже давно. — Ты шутишь, Кингсли? После всего, что он сделал?! Гермиона быстро встаёт, кружка опрокидывается, а чай растекается по столу. Босые ступни жжёт холодный пол. Она идёт в коридор, не до конца понимая, что её ждёт, но внутри уже ощущает тревогу, почти нехорошее предчувствие. Из комнаты доносится приглушённый голос Гарри: — Мы не можем ему доверять. Гермиона моргает, окончательно просыпаясь, и делает шаг вперёд. Сон, как и усталость, уходит в одно мгновение. — В чём дело? — спрашивает Гермиона, наконец собравшись с мыслями и остановившись в дверном проёме. Все трое мгновенно переводят на неё взгляд. Тишина будто густеет, становится ощутимой. — Скажешь ей сам? — Гарри смотрит на Кингсли, в его глазах смесь усталости и тревоги. Рон хмурится, кулаки сжаты: — Вы в своём уме? Это даже не может обсуждаться! Гермиона делает шаг вперёд, чувствуя, как напряжение сжимает грудь: — Скажите наконец, что произошло, — выдыхает она ровно, но в голосе звучит стальная усталость. Кингсли опускает взгляд и тяжело вздыхает: — Малфой… Предложил нам сделку. Мир словно замирает на мгновение. Гермиона слышит только собственное сердцебиение, которое ускорило ритм при упоминании этого имени...