Часть 2

Сердце Гермионы бешено стучит в груди, ладони сжимаются в кулаки. Этот человек — генерал армии, правая рука Лорда, символ всего, что они пытались победить. Она сжимает зубы, хмурится. Сделка? Какая сделка может быть с ним? Что вообще он может предложить? Мысли роем крутятся в голове, каждое предположение страшнее предыдущего: предательство, ловушка, магическая хитрость… — Прошу вас, пройдёмте на кухню, чтобы шум не потревожил остальных, — тихо говорит Кингсли. Он ведёт их прочь из комнаты, но Гермиона идёт медленно, не отводя взгляда, словно пытаясь подготовиться к тому, что произойдёт. Каждый шаг отдаётся в голове эхом: Враг предлагает сделку. Как это возможно? Кухня встречает их тусклым светом, запахом остывшего чая и душистых трав. Гермиона садится за стол, пытаясь сосредоточиться, но внутри всё бурлит — страх, недоверие, гнев и странное, тревожное любопытство. Кингсли глубоко вздыхает, устало опуская взгляд на Гермиону: — Малфой приходил ко мне лично. Её сердце сжимается. Тяжесть имени, тяжесть всего, что оно значит. — Волан-де-Морт слаб… — продолжает Кингсли. — Он может жить только благодаря специальным зельям. В этот момент его взгляд скользит прямо на Гермиону. Холодно, спокойно, но с такой силой, что она чувствует себя под прицелом: — Малфой хочет, чтобы эти зелья варила ты. Гермиона моргает, пытаясь осознать сказанное. В голове мгновенно вспыхивают тысячи мыслей: Как можно доверять этому человеку? Что будет с Орденом, если я откажусь? Кингсли делает паузу, словно проверяя, справляется ли она с тяжестью услышанного: — Если мы согласимся… — его голос тихий, но весомый, — Он обещал снабжать Орден разведданными, давать время и возможность подготовиться к следующему удару. Гермиона сжимает пальцы в кулаки под столом. Внутри буря сомнений: мораль или стратегия, долг или ненависть? И где грань, за которой их выбор может стать предательством? — Ответ очевиден, — рявкает Рон. Лицо его красное, вены набухли на шее. — Гермиона не станет помогать продлевать жизнь этому чудовищу. О чём тут думать вообще? Гарри глазами, в которых давно нет лёгкости, смотрит на друга с тихой жестокостью усталого солдата: — Рон, — выдыхает он, — Это может быть единственным шансом. Орден переживает не лучшие времена. У нас сплошные потери... Рон вскидывает руку, глаза полыхают: — И поэтому ты хочешь погубить нас, продлив жизнь этому ублюдку?! Слова разлетаются по кухне, как осколки. Гермиона чувствует, как в груди снова сжимается тот старый, знакомый холод — тревожность. В голове её вереницей проносятся образы её пациентов: полуживые, покрытые ожогами, дети с глазами, полными ужаса, и те, кого не удалось спасти. Каждое имя — новая царапина. Каждое имя — ещё один довод в странном уравнении, где на одной чаше — ненависть, на другой — шанс продержаться ещё несколько дней, спасти жизни. Гермиона — не только опытный зельевар, но и колдомедик; её долг — возвращать людей обратно, даже если они близки к смерти. Она знает цену каждой спасённой минуты и цену каждой потери. Мгновение тишины растягивается. Кингсли смотрит на всех усталым, но твёрдым взглядом; Гарри — молчит, но его челюсть сжата; Рон всё ещё дрожит от гнева. Она слышит себя: не голос, а отголосок мысли, который, казалось бы, должен был остаться внутри: Если у нас нет вариантов… Если это действительно единственный шанс… Гермиона сжимает губы, пытаясь собрать слова, но их слишком много и они слишком тяжелы. Наконец она выдыхает — ровно, тихо, предельно ясно: — Я не соглашусь в приступе ярости или на эмоциях. Дайте мне время, — её голос почти не дрожит, но в нём сквозит усталость и та железная решимость, которая была с ней всю войну. — Я подумаю. Слова звучат не как оправдание, а как приговор. Все три взгляда опускаются на неё — как на весы, которые в этот момент должны уравновесить ненависть и необходимость. В коридоре по-прежнему тихо, а вот вне кухонных стен мир продолжает рушиться.

***

Думать над предложением Малфоя — это выбор без выбора. Гермиона не спит уже несколько ночей, бессонница становится её частью. Она ворочается на скрипучей койке, глаза открыты, мысли несутся словно ураган: Какой мотив у Малфоя? Что он на самом деле хочет? Неужели не нашлось других зельеваров? Почему именно я? Каждое слово, сказанное Кингсли, каждый взгляд Гарри и Рона, — будто удары молотом по её разуму. Каждое «если соглашусь» звучит как крик: отдать частицу себя, отдать часть морали, чтобы спасти Орден. Это кажется безумием. Логика кричит, что это ловушка. Сердце — что это предательство. Но разум тянется к другому краю: если отказаться, Орден может не выжить. Она закрывает глаза, но мысли не дают покоя. В голове крутятся лица раненных, которые она спасла, лица тех, кого не успела. И где-то между гневом, страхом и усталостью появляется тихая, холодная мысль: может, именно я — единственный шанс удержать их ещё хотя бы на один день. Гермиона застывает, ощущая пустоту в груди. Это не моральный выбор. Это пытка. И чем дольше она пытается взвесить «за» и «против», тем яснее понимает: правильного ответа нет. Гермиона идёт к кухне твёрдым, почти механическим шагом. Кажется, сама боль усталости, бессонницы и ночных размышлений превращается в стальной щит. Решимость сжимает грудь, придаёт сил. Она открывает дверь и видит Кингсли, который ждёт её за столом. Его взгляд встречает её, и на мгновение тишина становится осязаемой. — Я согласна, — говорит Гермиона, ровно, уверенно, без тени сомнения в голосе. Кингсли тяжело вздыхает и потирает переносицу, словно пытаясь снять тяжесть момента: — Ты хорошо подумала, Гермиона? Она уверенно кивает. А глаза Бруствера полны сомнения, усталости, тревоги. — Я не настаиваю, — продолжает Кингсли. — Честно говоря, я сам не уверен в Малфое… Гермиона делает паузу, позволяя себе на мгновение почувствовать страх, который всё равно не может её остановить. Потом внутренний голос шепчет, холодно и ровно: единственный шанс узнать, правильно ли я поступаю — согласиться на его условие. Хуже уже не будет. Её губы сжаты. Пальцы сжимают край стола. Внутри тихо горит понимание: этот выбор не делает её предателем, он делает её шансом. Шансом спасти тех, кто остался.