Часть 9

— Я знаю, — Гермиона отвечает, с трудом сдерживая слёзы, которые жгут за веками. Голос звучит сухо, как лезвие. — Что теперь? Убьёшь кого‑нибудь из Ордена из‑за грёбаных пяти минут? Не дождавшись его ответа, она входит в дом, будто специально задевая его плечом — вызов в каждом шаге. Малфой моментально хмурится, и реакция его быстра и хищна: он хватает её за локоть, заставляя остановиться, резко поворачивает к себе лицом. — Не груби мне, Грейнджер, — холодно шепчет он, взгляд становит ещё острее. — Я и так слишком вежлив с тобой. Прояви и ты грёбаную вежливость и больше, блять, не опаздывай. Поняла? Его палец давит в кожу локтя, крепость захвата сильна, но не болезненна. Гермиона чувствует горечь и стыд — не от того, что он приказывает, а от того, что он имеет власть над ней. В ушах звенит удар Рона, щека пульсирует, дыхание рвётся. Она смотрит ему в глаза — и в её взгляде теперь не только усталость, но и ледяная решимость. На мгновение между ними наступает тишина, тяжёлая и напряжённая, как натянутая струна. Гермиона выдыхает, немного приходя в себя. Тон её голоса холоден: — Поняла, — тихо отвечает она. — Что с лицом? — спрашивает он, бросая взгляд на покраснение на её щеке. Оттенок горечи и интереса смешаны в его серых глазах. — Ничего, — мгновенно отвечает Гермиона, голос ровный, хотя внутренняя дрожь всё ещё отдаётся в груди. Она дергает локтем, вырываясь из его хватки, и делает шаг к столу, удерживая себя в руках. — Грейнджер, я же всё равно узнаю, — спокойно произносит Малфой, медленно поворачиваясь к ней. — Но ты можешь сказать сама, и тогда мне не придётся вламываться в твою голову. Это больно, ты же помнишь. С губ Гермионы срывается усмешка — горькая, на грани потери контроля. Её глаза сверкают усталостью и раздражением. Сначала Рон причинил боль, теперь Малфой грозится новой. Ей обидно, что её собственные силы и уверенность так легко ставятся под угрозу. Она сжимает ладони на столе, чувствуя, как пальцы белеют, а плечи напряжены. Внутри всё бурлит: усталость, гнев, тревога и страх смешались в клубок, который хочется расправить, а невозможно. Её взгляд, полный скрытой ярости, поднимается к нему. — Знаешь что, Малфой? — с вызовом произносит Гермиона, резко откидывая палочку на стол. Сердце колотится, но голос звучит ровно, твёрдо, даже дерзко. Она обходит стол, шаг за шагом, пока не оказывается достаточно близко, чтобы почувствовать холод, исходящий от его тела, и тёмную магию, которая всегда висит вокруг него. Поднимает голову, её полный непокорной решимости взгляд упирается в его серые глаза. — Давай. Сделай это! Малфой поджимает губы, лицо остаётся спокойным – маска невозмутимости. Но взгляд, который задерживается на красноватой щеке Гермионы, выдаёт внимательность и реакцию на её вызов. Секунды тянутся как густая смола. Гермиона больше не выдерживает и вырывает из себя вызов, почти проклятие: — Ну же! Давай! Чего ты ждёшь, Малфой? Сделай это. Залезь ко мне в голову так же нагло, как в первый раз. Узнай больше грязных подробностей о моей никчёмной жизни. Давай… Её голос хриплый от усталости и раздражения, в нём — вызов и какая‑то горькая уязвимость. Она ждёт реакции, какого‑то взрыва, ответной агрессии — или, наоборот. Он коротко вздыхает и отходит от неё на шаг назад. На мгновение лицо его теряет привычную маску безразличия: что‑то в этой секунде — маленькая трещина — выдаёт, что ей удалось задеть его. Но трещина стирается почти мгновенно: он сжимает плечи, собирает холод в привычный панцирь. — У меня нет времени на твои истерики, — говорит он ровно, без тени сомнения. — Делай зелья и проваливай. Слова звучат как камень, брошенный в воду: холодно, прочно, без сострадания. Гермиона ощущает, как в груди вспыхивает ярость и унижение одновременно — ярость на него, на себя за то, что позволила ему так с ней обращаться, и на ситуацию, в которой каждый её шаг взвешивается чужими правилами. Она стоит, обнажённая перед этой тишиной, на миг теряет равновесие — затем собирает себя, сжимает губы, и возвращается к столу. Палочка снова оказывается в её руке. И пока она мешает зелье, в каждом движении прячется обещание: она не даст себя сломать просто так. Ни ему. Ни Рону. Ни кому либо ещё.

***

Гермиона возвращается в штаб, и тихая ночь встречает её пустыми коридорами. Рон уже спит, его дыхание ровное, но глядя на него, она ощущает странную тяжесть — понимает, что не сможет лечь рядом. Не хочет. Она тихо идёт в лазарет, где мерцает слабый свет ламп, находит свободную койку за ширмой и осторожно устраивается. Тело устало, но сон упорно не приходит. Мысли возвращаются к тому, что произошло: Рон ударил её. Гермиона перебирает каждый момент в голове, ощущая боль и растерянность. Едва сдерживает слёзы, сжимает ладони в кулаки, пытаясь найти внутри себя точку опоры. Что будет дальше? Сможет ли она простить его? Не повторится ли это снова? Вопросы крутятся, как вихрь, оставляя её без ответа. Внутри — смесь гнева, боли и растущей тревоги. Ночь кажется бесконечной, а её сердце — хрупким сосудом, который вот-вот треснет. Она закрывает глаза, пытаясь унять внутренний шторм, но тишина лазарета лишь усиливает отзвук собственных мыслей. Утро в штабе мягко освещает кухню, когда Гермиона замечает Рона и готова тихо пройти мимо, не вступая в разговор. Но он ставит руку ей на плечо, останавливая: — Мы можем поговорить? — Нам не о чем разговаривать, Рон, — холодно отвечает она, делая шаг назад. Он хмурится, глаза ищут её взгляд: — Где ты ночевала? — Тебя волнует только это? — с лёгкой едкой ноткой спрашивает Гермиона. — Нет, — чуть тише отвечает он, — Но… в первую очередь хотелось бы знать… — Я спала в лазарете, — бурчит она, подходя к чайнику и наливая в кружку кипяток, стараясь не смотреть на него. Рон делает паузу, сжимает ладони, будто подбирая слова: — Слушай, Гермиона… Прости. Я сорвался вчера и… Такого больше не повторится, обещаю. Гермиона смотрит на него, сердце сжимается. Слова кажутся искренними. Она молчит, тихо делает глоток чая, ощущая, как тепло распространяется по груди, но боль вчерашнего дня ещё не отпущена. — Правда, Гермиона, я очень виноват… — продолжает Рон, голос дрожит от искреннего сожаления. — Что ты опять натворил, Рон? — вздыхает Джинни, заходя на кухню с уставшей, но мягкой улыбкой. — Ничего, — отвечает за него Гермиона, слегка повысив голос. — Он нагрубил мне вчера. Ерунда. Джинни скрещивает руки, строгим, но заботливым тоном говорит: — Рональд, сколько раз тебе говорить, что с Гермионой так нельзя? Она ведь любит тебя и заботится о тебе. — Всё в порядке, Джин, — тихо говорит Гермиона, не желая тревожить беременную подругу. — Он уже осознал свою ошибку. — Да, осознал, — подхватывает Рон, кивая. В его взгляде есть смущение и желание всё исправить, но ещё остаётся чувство неловкости. Гермиона принимает решение оставить этот случай в прошлом и никому о нём не рассказывать. Она понимает, что все вокруг устали, что нервы у всех на пределе, и иногда происходят вещи, которые невозможно полностью контролировать. Однако отношение к Рону меняется: теперь она держится настороженно, разговаривает с ним редко и строго по делу. Тёплые привычки и прежняя близость постепенно растворяются. Ночи по-прежнему она проводит в лазарете, выбирая тихую койку за ширмой, не в силах заставить себя вернуться в их постель. Даже когда тело устало, а разум жаждет отдыха, мысль о совместной ночи с Роном вызывает внутреннее сопротивление. Она учится жить с этим напряжением, аккуратно балансируя между долгом перед друзьями, заботой о них и собственными границами, пока мир вокруг остаётся хаотичным и опасным. В четверг Кингсли вызывает Гермиону к себе в кабинет. Его взгляд серьёзен, голос ровный: — Малфой передал, что не сможет появляться в доме и контролировать зельеварение. Просил, чтобы ты оставляла зелья на столе и уходила, не дожидаясь его. Гермиона моргает, пытаясь осмыслить услышанное: — И долго его не будет? — спрашивает она, сжимая руки в кулаках. — Не знаю, — отвечает Кингсли, пожимая плечами. — Он не посвящает меня в свои планы. Гермиона ощущает странное облегчение: встречи с Малфоем приостановлены, и в этом есть неожиданная свобода. Ей не нужно каждый раз сдерживать дрожь в руках, прятать напряжение в голосе, контролировать каждое движение, чтобы не дать ему повода оценивать или вмешиваться. Она кивает Кингсли и уходит с лёгкой улыбкой на губах. Гермиона понимает, что даже маленькая передышка — это шанс набраться сил, подумать, спланировать... В её голове давно зреет план по уничтожению Лорда, и теперь у неё появилась отличная возможность воплотить его в реальность...