Часть 8

Гермиона сосредоточенно склоняется над пациентом, ладони дрожат, но движения всё ещё точны. Мужчина на койке стонет — тихо, надрывно, будто каждый вдох даётся ему через силу. Его тело бьётся в слабых судорогах, пот покрывает лоб, зрачки расширяются, занимая почти всё пространство радужки. — Тише… спокойно, — шепчет Гермиона, прижимая его плечо и пытаясь влить зелье. Несколько капель попадают мимо, стекают по подбородку, оставляя тёмные следы на коже. Она снова пробует, но бесполезно — дыхание рвётся, прерывистое, и вскоре превращается в сипение. Стоны становятся громче, почти звериные. Комната наполняется запахом пота, крови и зельеварного дыма. Гермиона чувствует, как внутри всё сжимается: она знает, чем это закончится, но всё равно продолжает — проверяет пульс, накладывает заклинание, снова и снова, отчаянно. Бессмысленно. Агония длится слишком долго. В какой-то момент тело замирает, глаза мужчины широко раскрываются, застывают в стеклянном ужасе. Тишина. Гермиона откидывается назад, чувствуя, как пальцы немеют. В груди пусто, будто кто-то вычерпал воздух. Она медленно закрывает глаза погибшему и выдыхает — ровно, беззвучно, почти механически. Очередная смерть. Ещё один, кого она не смогла спасти. К этому нельзя привыкнуть. Гермиона думала, что со временем станет легче — что смерть перестанет давить на грудь, что она научится воспринимать её как часть войны, как неизбежность. Но нет. Каждый раз — словно в первый. Каждая потеря режет изнутри, оставляя тонкие, но глубокие шрамы, которые не успевают заживать. Иногда ей снятся лица. Тех, кого она не успела спасти. Они приходят во сне — без обвинений, просто смотрят. И от этого становится ещё страшнее. В те редкие ночи, когда удаётся поспать хотя бы три-четыре часа, кошмары накрывают её, как волна. Она просыпается с криком, с взмокшим лбом, хватаясь за простыни, будто за спасение. В груди тяжело, воздух не идёт, и только спустя несколько секунд приходит осознание: это сон. Только сон. Но стоит закрыть глаза — и она снова там. В лазарете. С запахом крови и гари, с хрипами, с мольбами, с последними взглядами тех, кто умирает у неё на руках. Война не отпускает даже во сне...

***

Странным образом меняется и поведение Рона: он всё больше пьёт, почти не разговаривает с друзьями и отстраняется от Джинни, которой сейчас нужна поддержка как никогда раньше. — Что с ним такое? Объясни мне, — требует Гермиона, глаза горят тревогой, голос напряжённый. Она обращается к Гарри, который бездумно вертит в руках кружку с чаем, его взгляд рассеян. — Я не знаю, — пожимает плечами Гарри. — Он изменился. Сначала постоянно говорил, что боится за тебя и что против этой сделки с Малфоем, а теперь… Теперь стал огрызаться на всех, отстраняется, замыкается в себе. Гермиона сжимает кулаки, чувствуя, как тревога давит на грудь. Война меняет людей. Гермиона знает это, но она не думала, что это коснётся Рона. Не думала, что он станет таким… Холодным. Раньше его забота о друзьях, лёгкая раздражительность и горячее сердце были частью привычного мира, который казался почти надёжным. А теперь он словно закрывается в себе, скрывая тревогу и страх за маской равнодушия. Каждое его молчание, каждый резкий взгляд или отстранённое движение — как удар по её спокойствию. Она видит, как война отнимает у него прежнее тепло, и ощущает бессилие, которое тяжело давит на грудь. В пятницу Гермиона, как обычно, заканчивает раньше и собирается аппарировать. Но как только она делает шаг к портключу, дорогу ей переграждает Рон. Он стоит в дверях их крохотной комнаты, плечи расслаблены, но взгляд тяжёлый и пронзительный. Алкоголь отдаёт от него густым шлейфом, и это делает его образ ещё более мрачным. — Ты никуда не пойдёшь, — заявляет он твёрдо, почти безразлично. Голос его звучит глубоко и непреклонно. Гермиона замирает, сердце сжимается. Она видит в его глазах смесь гнева, тревоги и растерянности. Она понимает, что сейчас придётся вести осторожный разговор, иначе конфликт перерастёт в серьёзную ссору. — Рон… — начинает она тихо, стараясь, чтобы её голос звучал ровно, — Я должна… Но он не даёт ей продолжить, шагнув чуть ближе. — Нет! — рявкает Уизли, резко захлопывая дверь за собой. Голос звучит громко, срываясь на крик, полный гнева и отчаяния. — Хватит с тебя! — продолжает он, шаг за шагом приближаясь к ней, его плечи напряжены. — Я передам Кингсли, чтобы он послал Малфоя нахрен со своими зельями. Пусть ищет себе кого-то другого! Его слова летят тяжёлым грузом по комнате, будто ударяясь о стены и оставляя после себя холодное эхо. Гермиона ощущает, как напряжение сжимает грудь, ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Она понимает, что сейчас Рон не шутит и что его эмоции кипят. В них смесь гнева, страха и бессилия. — Рон, — начинает Гермиона ровно, стараясь не повышать голос, — Ты пьян, и, возможно, сейчас не лучшее время для таких решений. У нас есть уговор, и я должна появляться там каждую пятницу в одиннадцать вечера. Малфой даёт нам ценную информацию, которая помогает… Кингсли сказал, что это действительно помогает нам. Она делает паузу, видя, как гнев и тревога всё ещё играют в его глазах. — Тебе нужно успокоиться и лечь спать. Она аккуратно протягивает руку, намереваясь коснуться его плеча, чтобы немного унять его напряжение. Но он резко одергивает её, сжимая пальцы в кулаки. Голос дрожит от раздражения: — Ты снова упрекаешь меня в том, что я пьян! Думаешь, мне легко? Думаешь легко участвовать в сражениях и видеть каждый день, как мерзкие твари по указке Малфоя убивают наших людей? Десятки, сотни людей! — Я знаю, Рон, — говорит Гермиона, голос ровный, но в нём слышна усталость, — Я ведь вижу масштаб. Я каждый день вытаскиваю кого‑то из лап смерти и… — И поэтому ты никуда не пойдёшь! — рявкает он, перекрывая ей дорогу. — Нельзя предавать Орден, Гермиона. Одумайся. — Рон, хватит, — терпение Гермионы лопается, она смотрит на часы: стрелки безжалостно приближаются к назначенному часу. — Я опаздываю. Пропусти, — настаивает она, голос тянется в короткой мольбе. Он стоит неподвижно, лицо каменное. Гермиона делает шаг вперёд — просто к портключу, к делу, которое вещает о долге сильнее любых слов. И в тот же момент Рон внезапно замахивается. Удар — резкий, сухой. Внешний мир прыгает, как будто кто‑то переключил канал: звук удара — приглушённый шлепок по нежной коже на щеке. Гермиона отшатывается, инстинктивно поднимает руку к щеке — горячая боль, жжение по коже, глаза рефлекторно слезятся. На миг всё растворяется: смятение, предательство, шок. Взгляд её ловит Рона: в нём смесь ярости и паники, и он словно сам не понимает, зачем ударил. Гермиона ощущает, как в груди поднимается холодное, ледяное ощущение. Это не страх — это очередное отрезвление: мир изменился, и тот, кого она знала, тоже. Она держится за стол, пальцы белеют, щека горит, но голос, когда она говорит, ледяной: — Я должна идти. В тот момент, когда она поворачивается, Рон выдавливает из себя: — Гермиона… Я... Слова тонут в его груди. Он не может отозвать удар, не может вернуть время назад. Она не слушает оправданий. Шаг — и портключ в её руке уже холодит ладонь; следующий — и вихрь перемещения втягивает её. В этой секунде между уходом и исчезновением она бросает ему последний взгляд — тяжёлый, полный того, что не стерпит возвращения прежнего — и аппарирует. Гермиона появляется у дома на пять минут позже назначенного времени. Сердце колотится, грудь сжимает тяжесть непролитых слёз и накопленной обиды. Дышать тяжело, каждая попытка вдохнуть даётся с трудом. Она позволяет себе несколько секунд стоять на крыльце, опираясь на перила, вдыхая ночной воздух. Холод режет лёгкие, заставляя их жадно тянуть кислород. Щека горит, пульсирующая боль особенно ощущается на холоде, словно напоминая о произошедшем. Гермиона закрывает глаза на мгновение, собираясь с мыслями, пытаясь унять внутреннюю бурю, как вдруг дверь резко распахивается. На пороге появляется фигура Малфоя. — Ты опять опоздала, Грейнджер, — его голос звучит сурово, холодно, с лёгкой угрозой, которая мгновенно сжимает грудь.