Часть 11

Гермиону не отпускает тревога. Всё внутри будто вывернуто наизнанку — мысли возвращаются к той ночи снова и снова. Она действительно спасла его. Малфоя. Генерала армии Волан-де-Морта. Человека, на чьих руках — кровь десятков, возможно, сотен. Её пальцы помнят жар его кожи, металлический запах крови, дрожь мышц под ладонью. Каждый раз, когда она закрывает глаза, перед ней встаёт его взгляд — тяжёлый, непонятный, почти человеческий. Это бесит. Разрушает изнутри. Она убеждает себя, что поступила как целитель. Помогла человеку, а не врагу. Что это было правильно — помочь, вылечить, сохранить жизнь. Так велит её присяга, её совесть, её разум. Но сердце не верит. Сердце шепчет, что она сделала это не только из долга. Что в тот миг, когда увидела его раненным, растерянным, — в ней что-то дрогнуло. Не жалость. Не симпатия. Что-то гораздо опаснее. И теперь она ненавидит себя за это. Ненавидит за мягкость, за человечность, за то, что снова увидела в чудовище человека. Потому что война не прощает таких слабостей. А она всё никак не может перестать быть слабой. Гермиона хранит всё в себе. Слова, что крутятся на языке, — слишком опасные, чтобы произнести их вслух. Стоит только признаться — и всё рухнет. Её посчитают предательницей, даже если она всего лишь исполнила долг целителя. Кингсли не поймёт. Он скажет, что она пошла на поводу у врага. Гарри — промолчит, но его взгляд будет говорить громче любых слов: «Ты перешла грань». А Рон… Рон, вероятно, просто взорвётся. Закричит, что она сошла с ума, что Малфой её околдовал. И, может быть, ударит снова. Мысль об этом не пугает её так, как должна бы. Она просто устала. В последнее время Гермиона замечает, что больше не чувствует к Рону ничего — ни обиды, ни злости, ни тепла. Пустота. Она держится от него подальше, избегает разговоров, но перед другими делает вид, будто всё по-прежнему. Так проще. Так безопаснее. Пусть думают, что у них всё хорошо. Пусть верят, что она — всё та же Гермиона Грейнджер, надёжная, правильная, сильная. Пока что этого достаточно. Но внутри она знает: рано или поздно Рон снова попробует вернуть её. А она… уже не уверена, что сможет сказать ему «нет» — или «да». И этот день наступает быстрее, чем она ожидала. Рон перехватывает её в коридоре накануне очередного похода к Малфою. Он хватает её за руку и ведёт в ближайшую кладовку со словами: — Нам надо поговорить. — Рон, давай не сейчас, — просит Гермиона, пытаясь выйти. — Я опаздываю. — Ты вполне можешь задержаться, — говорит он, сжимая её пальцы сильнее. — Я соскучился по тебе, Гермиона. Хватит уже скитаться по больничным палатам. Возвращайся ко мне. В полумраке кладовки она ловит его взгляд — горячий, настойчивый. Голова её качается из стороны в сторону. — Прости, Рон… я не… — голос застревает в горле, слова растворяются в напряжённой тишине между ними. — Я не могу, — выдыхает она тихо, почти шёпотом, но твёрдо. Он смотрит на неё в упор, глаза блестят от злости и боли. Пальцы сжимают её запястье сильнее, чем нужно. — Не можешь? — переспрашивает он, голос срывается. — Или не хочешь? Гермиона отворачивается. В тесной кладовке пахнет пылью и старым деревом, воздух вязкий, душный, как сама тишина между ними. — Всё давно не так, — произносит она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я устала, Рон. Устала притворяться, что между нами всё по-прежнему. — Но я люблю тебя, Гермиона, — горячо перебивает он, делая шаг ближе. — Чёрт возьми, что с тобой стало? Её сердце пропускает удар. Она чувствует, как напрягаются мышцы спины, но не от его близости — от того, как страшно было признать правду. — Я тебя разлюбила. Рон не верит. Он всматривается в её лицо, ищет хоть намёк на прежние чувства, но не находит. Сердце его сжимается, глаза блестят, и он тянется к её губам, целует её, но Гермиона упирается руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Он делает шаг ближе, сила его захвата растёт, и в следующую секунду он поворачивает её к стене, прижимая лицо к холодному бетону. Шепчет ей на ухо низким напряжённым голосом: — Ты не можешь разлюбить меня. Она дрожит, сжимая пальцы в кулаки, но старается дышать ровно. Сердце колотится, а разум кричит — отстраниться, убежать. Но она не может. Рон крепко вжимает её в стену, пока его руки скользят к её джинсам, спешно расстёгивая ширинку. — Рон, прекрати! — просит Грейнджер, не веря тому, что это действительно происходит. — Пожалуйста, хватит. Гермиона хочет закричать, но тяжёлая рука Рона накрывает её рот, вжимая в стену сильнее. Она брыкается в её руках, надеясь, что ещё вырвется. Но всё напрасно. Она ощущает, как он срывает с неё бельё и врывается в неё своим членом. Резко и больно, вынуждая её закричать прямо ему в ладонь. Гермиона чувствует, как страх сжимает её грудь, а сердце колотится так, что кажется, вот-вот вырвется. Каждое прикосновение, каждый толчок Рона — будто иглы, пронзающие её кожу и разум одновременно. Она не понимает, сколько это длится; время растягивается, растекается вязкой тьмой. Боль пронизывает не только тело, но и душу — ощущение, что её границы переступлены, что контроль, привычный ей и такой необходимый, исчез. Она давится собственным дыханием, пытаясь сосредоточиться на звуках, на том, как он дышит, на холодной стене перед собой, но страх заглушает всё. Слезы подступают к глазам, горло сжимается, будто её слова, её сопротивление тонут в этой давящей темноте. Она хочет кричать, отбиваться, убежать, но тело будто парализовано. Каждая секунда кажется вечностью, каждый толчок — бесконечно болезненный. И одновременно с болью есть ужасное чувство бессилия: она не знает, когда это закончится, не знает, сможет ли сохранить хоть кусочек себя, своего «я» после этой ситуации. Её разум борется с паникой, сердце рвется наружу, а тело дрожит от смеси страха и напряжения. Наконец Рон тихо стонет и она ощущает, как он изливается в неё. К горлу подступает тошнота и она едва сдерживает себя от желания вывернуть желудок прямо здесь. Он отстраняется, голос его звучит глухо, безжизненно: — Ты — моя. И всегда будешь моей. У нас всё будет хорошо. Гермиона слышит эти слова, но они будто проходят мимо, не находя в ней отклика. Всё вокруг — как под водой. Она не двигается даже когда он уходит. Не потому что не может — просто не знает, зачем. Слова застревают в горле, мысли разбегаются. Ей кажется, что стены давят, что воздух стал вязким и тяжёлым. Гермиона дрожащей рукой находит палочку и очищает себя от следов крови и спермы, спешно натягивает на себя джинсы. Она не помнит, как выбирается наружу, не помнит, куда идёт. Только одно остаётся с ней — ледяное ощущение внутри, будто в ней что‑то безвозвратно сломалось. Через минуту она уже держит портключ, и в её голове звучит единственная мысль: хоть бы Малфой убил меня за опоздание. Гермиона оказывается возле знакомого дома, и только на свежем морозном воздухе её накрывает. Мир вокруг расплывается, будто теряет форму. Воздух режет горло, дыхание сбивается, и всё, что удаётся — согнуться пополам, уже не сдерживая тошноту. Её тело дрожит мелкой, неуправляемой дрожью. Слёзы жгут глаза, мешаются с дыханием. Она садится прямо на ступеньки, холодные и шероховатые, и пытается дышать. Просто дышать. Но не выходит. Кажется, что внутри что-то вывернули наизнанку, оставив только пустоту и боль. Ей хочется кричать — до хрипа, до онемения — но горло сжимает так, что не выходит ни звука. Дверь за её спиной вдруг приоткрывается, впуская на крыльцо полосу тёплого света. Гермиона вздрагивает, но не оборачивается. Снег оседает на её волосах, тает и стекает по щекам вместе со слезами. — Грейнджер? — его голос звучит глухо, но уже не так холодно, как обычно. В нём есть что-то настороженное. Он не подходит ближе, просто стоит у двери, наблюдая. Она не отвечает. Просто смотрит в пустоту перед собой. Малфой делает шаг вперёд. Потом ещё один. Останавливается рядом. — В чём дело? — его слова звучат непривычно мягко. Гермиона качает головой. Её губы дрожат, но звука не выходит. Он смотрит на неё долго — молча. И впервые не выглядит тем самым человеком, которого она привыкла ненавидеть. В его взгляде — непонимание, настороженность и что-то ещё… Почти человечное. Она пытается подняться, но колени подгибаются. Малфой инстинктивно тянется к ней, ловит за локоть, удерживая. Кожа у него тёплая, почти обжигающая, и это немного возвращает её к реальности. Она медленно поднимает голову, всматриваясь в его лицо сквозь пелену слёз. Всё расплывается — очертания, свет за его спиной, даже черты Малфоя будто теряют резкость. Но взгляд она различает. Серые глаза. Резкие, холодные — и всё же… В них что‑то мелькает. Может, тревога. Может, тень сочувствия. Или просто отражение её собственной боли. Гермиона едва слышно выдыхает, уголки губ подрагивают в слабой, горькой усмешке. — Я снова опоздала, Малфой, — произносит она хрипло, и голос её ломается.