Часть 12

— Ужасное преступление, правда? — спрашивает Гермиона и пытается улыбнуться, будто это просто неудачная шутка, будто всё под контролем, но в этой улыбке больше отчаяния, чем иронии. Слёзы снова катятся по щекам, и она даже не вытирает их. Просто смотрит на него, будто ожидая, что он осудит, пренебрежительно усмехнётся — как всегда. Но он молчит. И от этого молчания становится только тяжелее. — Что ты молчишь? — голос Гермионы дрожит, но не от холода. — Это же такое неуважение, Малфой, — в её голосе сарказм, за которым слишком явно проступает надлом. — Я снова опоздала. Снова пришла позже, чем нужно. Так что… — она вскидывает подбородок, глаза блестят влажным безумием, — Ты должен убить меня. Или... Она делает шаг назад и вытаскивает палочку. Пальцы дрожат так сильно, что она едва удерживает её. В следующую секунду направляет кончик прямо ему в грудь. — Давай, — выдыхает она, срываясь на хрип. — Пустишь в меня пару Круцио в качестве наказания? Так ведь принято у вас, да? За неповиновение, за опоздание, за всё… Она едва держится на ногах, слёзы всё ещё текут, но взгляд — острый, безумный, вызов звучит в каждом слове. — Ну же, Малфой! — выкрикивает она, почти с отчаянным смехом. — Покажи, как вы умеете ломать тех, кто слабее! И в этой вспышке злости, боли и отчаяния слышно всё — усталость, ненависть к нему, к войне, к себе. К Рону. Она хочет, чтобы Малфой сделал это. Хоть что-то. Лишь бы эта боль внутри наконец смолкла. — Если ты не начнёшь, — шепчет Гермиона, пальцы белеют на палочке, — То начну я. Она чувствует, как «непростительное» висит на губах, как будто не произнести — значит позволить себе умереть. Пальцы предательски дрожат; внутри — клокочущая пустота, которой она не в силах дать имя. Она сжимает палочку крепче, готовая произнести заклинание, которое никогда раньше не проговаривала, и вдруг палочка выскальзывает из разжимающейся ладони. Пара мгновений — и в руке у Малфоя уже оказывается её палочка, как будто она всегда была его, а не её. Он подхватывает её без шума, без лишних движений. — Хватит, блять, — произносит он тихо, голосом, в котором нет приказа, но есть сталь. Он не делает резких движений; Его лицо — теперь ближе к живому, чем к маске: глаза сужены, губы плотно сжаты. Затем из уст вырывается резкое, почти шокированное: — Какого хрена, Грейнджер? — рычит он, делая шаг вперёд. Она не успевает отступить — его рука вжимает её в холодную стену позади, дыхание обжигает кожу, а в воздухе чувствуется запах табака, холода и крови. Близость Малфоя давит почти физически, так, что трудно вдохнуть. — Что ты, блять, устроила? — его голос звучит низко, срывается на хрип. — Всего лишь хотела получить своё наказание, — отвечает она глухо, почти шепотом, не поднимая глаз. — Наказание? — он повторяет это слово, будто пробует его на вкус. — За что, по‑твоему, я должен тебя наказывать? Она сжимает пальцы, губы её дрожат. — За опоздание. Он резко выдыхает, почти усмехается — горько, безрадостно. — Я хоть раз… — он осекается, понижая голос, и его глаза темнеют, становятся почти чёрными. — Хоть раз причинял тебе боль? Физическую боль. Гермиона поднимает взгляд. Слова застревают в горле. Между ними — всего несколько сантиметров, и всё внутри сжимается: от страха, от усталости, от чего‑то невыносимо сложного. Он смотрит прямо ей в глаза — и впервые за всё время в его взгляде нет ни злобы, ни презрения. Только тяжесть. И усталость, глубокая усталость. — Нет, но твои угрозы... — голос Гермионы дрожит, она сжимает кулаки, будто пытается удержать себя от нового срыва. — И я снова опоздала… поэтому я подумала... — Меньше думай, Грейнджер, — перебивает он, хрипло, но без злости. Он всё ещё стоит близко, и теперь в его голосе нет привычной холодной надменности — только что-то, что звучит почти как раздражённая забота. — Я не собирался использовать на тебе Круцио, — продолжает Малфой, чуть отводя взгляд, будто произносить это неприятно. — Это… — он замолкает на секунду, сжимая челюсть. — Ты не заслуживаешь этого. Гермиона моргает, не веря своим ушам. А потом — будто что‑то ломается. Слёзы снова заливают глаза, обжигая кожу. Она не заслуживала этого. Ни боли, ни страха, ни грязного чувства вины, которое теперь душит её каждую секунду. Рыдания поднимаются волной, давят грудь, не дают вздохнуть. Всё, что она может — просто стоять и дрожать, пока собственное тело не предаёт её, не ломается под тяжестью ужаса и усталости. И вдруг — тепло. Запах дыма, железа, и чего‑то темного, слишком знакомого. Гермиона замирает. Она не понимает, как — но в следующую секунду оказывается прижатой к груди. К его груди. Сильные руки обнимают её неловко, будто он сам не осознаёт, что делает. Она замирает, но не отстраняется. Только вдыхает его запах — запах пепла, холода, и чего‑то... живого. Утешение. Она ищет утешения у Малфоя. У Пожирателя. Грейнджер, ты окончательно сошла с ума. Но он не отталкивает. Не произносит ни слова. Только держит, позволяя ей заливать его грудь тёплыми слезами. В порыве истерики Гермиона даже не замечает, как Малфой тихо и ловко использует легилименцию, проникая в её мысли, выискивая нужное. Её дыхание сбивается, грудь дрожит от напряжения и усталости. Резкий удар — и Рон появляется рядом, ярость в глазах, краснеющая щека напоминает о боли и напряжении, которое она переживает. Следующий кадр – Грейнджер в пыльной кладовке, прижимается щекой в стену и плачет, пока Уизли насилует её, игнорируя её просьбы остановиться. Малфой сжимает челюсть, руки осторожно, но твердо берут её за плечи. Глаза — серые, холодные, пронзительные — фиксируют её взгляд. — Помнишь, ты была должна мне, Грейнджер? — его голос низкий, ровный, тяжёлый от ожидания. Она неуверенно кивает, сердце стучит так, будто готово вырваться из груди. — Пришло время вернуть долг, — говорит он. Гермиона молчит, не поднимая взгляда, лишь сжимая руки в кулаки. — Ты должна будешь остаться в этом доме на всю ночь. Поняла? — голос Малфоя холодный, ровный, не оставляющий выбора. — Я вернусь к утру. Тебе нужно дождаться меня. Грейнджер кивает, но в голове её лишь туман: смысл его желания ускользает. Почему именно это? Зачем ждать его? Она не понимает, но знает одно — не может спорить. Сердце стучит слишком быстро, грудь сдавливает тревога, а страх смешивается с усталостью. Она так устала... Гермиона медленно заходит в дом, стараясь прийти в себя. Кажется, воздух слишком густой, грудь сдавлена, и дышать невероятно тяжело. Каждое движение даётся с трудом. Она подходит к полке и ловит взглядом знакомый флакон — зелье для успокоения. Без раздумий откупоривает крышку зубами, выпивает содержимое залпом и оседает в кресло, словно тяжесть всего мира свалилась на плечи. В голове кружатся мысли, но ни одна не успевает оформиться. Страх, усталость, тревога и облегчение смешиваются в плотную вязкую массу. Гермиона чувствует себя потерянной внутри самой себя, неспособной ухватиться за хоть одну нить рассудка. Как она дошла до этого? — вопрос висит в голове, но ответа нет. Её жизнь словно разбита на тысячи осколков, каждый день окрашен войной, потерями, гибелью людей, которых она знала и любила. С Роном всё давно кончено, но теперь рядом с равнодушием в сердце поселилась жгучая ненависть. Как он мог? Что за странное безумие захватило его разум? Гермиона сжимает челюсть, стараясь подавить горькие слёзы, которые уже готовы рваться наружу. Хватит с неё. Хватит страха, боли, предательства. Хватит злобы, которую некуда девать. Она глубоко вздыхает, собирая остатки себя, словно делая шаг на краю обрыва, готовая держаться. И Малфой… Что за чертовщина с ним? Его поведение сбивает с толку. Он позволил ей плакать на своей груди, не оттолкнул, не осудил, не сделал резких движений — просто держал в своих объятиях. Тихо, без слов. Гермиона ощущает странное смешение чувств: тревогу, недоверие, раздражение — и вдруг что-то новое. Ей становится спокойнее. Сердце, которое ещё минуту назад билось как сумасшедшее, начинает стучать медленнее. Она не понимает, почему это так действует на неё. Это новая форма манипуляции? Или… Он впервые ведёт себя так не ради игры, не ради власти? Она не может понять. И именно эта неопределённость заставляет её чуть расслабиться, почти довериться, хотя разум кричит — нельзя, нельзя позволять себе этот странный покой рядом с Пожирателем. С генералом армии. С врагом. Её веки становятся тяжёлыми, как свинцовые, и Гермиона позволяет себе провалиться в сон, почти не сопротивляясь усталости, которая давит на всё тело. Но в голове мелькают мысли о Малфое: куда он мог отправиться? Зачем велел ей оставаться здесь всю ночь? Было ли это просто ради контроля? Или… Могла ли это быть жалость? В голове роятся вопросы, но они уже не требуют немедленного ответа. Тепло, которое он оставил, успокаивает хоть немного, и Гермиона с трудом, но постепенно отпускает тревогу. Сон поглощает её, мягко уводя от напряжения, от боли и от неизбежного чувства беспомощности, оставляя лишь слабое, тревожное предчувствие утра…