Часть 24

Малфой садится на край дивана. Его взгляд сразу цепляется за алый след на её щеке, за тонкую струйку крови, медленно стекающую по разбитой губе. Он медленно протягивает руки и аккуратно обхватывает её лицо ладонями. Пальцы едва касаются кожи: бережно, почти благоговейно, будто она сделана из тончайшего фарфора, готового рассыпаться от неосторожного прикосновения. В его серых глазах — не просто сочувствие. Там целая буря: тревога, гнев, растерянность и что‑то ещё, глубокое. — Он успел сделать что-то ещё? Его голос доносится словно издалека, сквозь толщу звуков и воспоминаний, которые накатывают на Гермиону волнами. В её сознании снова и снова прокручиваются ужасные картины: грубая рука Рона, зажимающая ей рот, его тяжёлое дыхание, а теперь ещё и Кэрроу, касающийся её губ своим грязным пальцем... Её начинает мутить от отвращения. Мерзкие, отвратительные образы преследуют её, заставляя желудок сжиматься от тошноты. Она чувствует, как к горлу подступает ком, а тело покрывается холодным потом. Тёплые прикосновения Малфоя вырывают её из пучины кошмаров. Этот неожиданный жест возвращает её к реальности, заставляет сфокусироваться на настоящем. Гермиона медленно качает головой, не в силах произнести ни слова. — Прости, — тихо шепчет Малфой. В его голосе звучит непривычная искренность, почти уязвимость. — Я не предусмотрел этого… Гермиона не отвечает. Она лишь отстранённо моргает, пытаясь прийти в себя после пережитой истерики. Её дыхание постепенно становится ровнее, но внутри всё ещё бушует буря эмоций. Малфой поднимается с дивана и направляется к полкам с зельями. Через несколько мгновений он возвращается, держа в руках несколько флаконов. Он спешно обрабатывает ей разбитую губу, вытирая остатки крови, и наносит заживляющую мазь. Гермиона просто сидит, смотря в одну точку. Ей даже не хочется разговаривать или сопротивляться его настойчивому желанию помочь. — Успокаивающее зелье, — говорит он, протягивая один из флаконов. Его голос звучит спокойно и твёрдо, словно он пытается передать ей свою уверенность. Гермиона машинально берёт флакон и выпивает его содержимое залпом. Жидкость приятно согревает изнутри, постепенно снимая напряжение. Малфой тут же вкладывает в её руку второй флакон. — Зелье сна без сновидений, — поясняет он. Не раздумывая, она выпивает и его, чувствуя, как туманное спокойствие окутывает сознание. Впервые за долгое время она позволяет себе расслабиться, зная, что сейчас она в безопасности. Драко уже собирается встать с дивана, но вдруг слышит тихий голос Гермионы: — Останься. Он замирает на несколько секунд, его лицо выражает внутреннюю борьбу. Но затем, словно преодолев какое-то внутреннее сопротивление, снова садится на диван. Гермиона чувствует, как действие зелья становится всё более ощутимым. Сонливость накатывает волнами, и она понимает, что зелье действительно очень сильное. Её сознание постепенно затуманивается, но она всё ещё способна двигаться. В полубреду она приподнимается и осторожно кладёт голову на колени Малфоя. Это движение удивляет даже её саму, но она ощущает странное, почти необъяснимое спокойствие и тепло. Малфой сначала замирает от неожиданности, но затем его пальцы начинают аккуратно касаться её волос, перебирая кудрявые пряди. Его прикосновения удивительно нежные, почти бережные. Гермиона чувствует, как напряжение покидает её тело, как тепло разливается по венам. Последнее, что она осознаёт перед тем, как погрузиться в глубокий сон без сновидений — это успокаивающее движение его рук и странное, непривычное чувство защищённости...

***

Гермиона медленно открывает глаза, щурясь от пробивающегося сквозь шторы света. Она лежит в своей спальне под тяжёлым и тёплым одеялом. Постепенно воспоминания о вчерашнем вечере возвращаются к ней. Ужас, пережитый с Кэрроу, усталость, накрывшая её как тяжёлое одеяло… И потом тёплые колени Малфоя, на которых она заснула, не в силах больше держать сознание в реальности. Теперь она в своей комнате. Это значит только одно — он сам перенёс её сюда. Мысль об этом вызывает смешанные чувства: благодарность за заботу и смущение от собственной беспомощности. Она вздыхает, зарываясь глубже в одеяло, пытаясь осмыслить произошедшее и то, что оно может значить. Всё стало слишком запутанным. Мысли в голове клубятся, словно туман над рекой. С каких пор она начала чувствовать себя в безопасности рядом с Малфоем? С каких пор его присутствие стало означать, что всё будет хорошо? Эти вопросы крутятся в голове, вызывая странное чувство дезориентации. Тяжело вздохнув, Гермиона откидывает одеяло и поднимается с кровати. Её движения неторопливы, словно она пытается отложить неизбежное столкновение с реальностью. Она выходит из комнаты, прислушиваясь. Звенящая тишина окутывает пространство. Каждый шаг по скрипящим ступеням эхом отдается в ушах, пока она осторожно спускается вниз, внимательно оглядывая каждый уголок. Пусто. В груди тяжелеет от осознания — Малфоя нет. И это осознание приносит с собой странное чувство потери, которое она не готова признать даже самой себе. Гермиона стоит у плиты, механически выполняя привычные действия: разбивает яйца, наливает молоко, помешивает смесь венчиком. Движения размеренные — так легче не думать. Аппетита нет совсем, но ритуал утренней готовки даёт хоть какую‑то иллюзию порядка в голове, где снова и снова прокручиваются кадры вчерашнего вечера. Запах жареного масла и яиц наполняет кухню, но она едва его замечает. В висках стучит одна и та же мысль: нужно с кем‑то поговорить. Высказать вслух, услышать чужой голос, убедиться, что она не сошла с ума. Но с кем? Теперь в её жизни был только Малфой. Она бросает взгляд на часы. Утро тянется бесконечно. Малфоя нет. Он не появляется ни к обеду, ни позже. Она пытается занять себя книгами, потом уборкой, потом снова возвращается на кухню — будто надеется, что он появится именно здесь, среди этих простых, бытовых вещей. К вечеру усталость становится почти осязаемой — тяжёлой пеленой на плечах, свинцовой тяжестью в ногах. Гермиона решает: пора в спальню. Нужно хотя бы попытаться уснуть. Она уже делает шаг к двери, как вдруг слышит тихий скрип. Дверь медленно отворяется. Гермиона оборачивается — и почти выдыхает с облегчением. Он здесь. Наконец‑то. — Где ты был? — начинает Гермиона, не в силах сдержать упрёка. Голос звучит резче, чем ей хотелось бы, но тревога и напряжение последних часов прорываются наружу. Малфой молча проходит в гостиную, двигается неторопливо, почти расслабленно, но в этой расслабленности чувствуется натянутая струна — будто он держит себя в узде. Не глядя на неё, он отвечает: — Надо было решить вопрос с Кэрроу. Гермиона распахивает глаза шире. В груди что‑то сжимается. Это не страх, а острая, колючая тревога. Она делает шаг вперёд, словно пытаясь ухватиться за его взгляд, за любую подсказку в выражении лица. — Лорд… Не знает, что я его… Убила? — выдыхает она, и последнее слово звучит почти неслышно, как признание, которого она боится. Малфой наконец поворачивается к ней. Его лицо — маска спокойствия, но в глазах мелькает что‑то неуловимое: то ли усталость, то ли тень понимания. — Нет, — качает он головой. — Не знает. Тишина. Только стук её сердца, слишком громкий в ушах. Она пытается осмыслить услышанное, но мысли разбегаются. — Как?.. — шепчет она. — Как ты это решил? Он пожимает плечами, будто речь идёт о пустяке: о пролитом чае, о сломанном карандаше. — Это не твоя забота. Она хочет возразить, потребовать объяснений, но слова застревают в горле. Потому что за его спокойствием она чувствует: ей лучше не знать. Это не её дело. Гермиона наблюдает, как он неторопливо сбрасывает мантию, словно стряхивает с себя груз прошедшего дня. Движения размеренные, почти ритуальные. Он опускается на диван, достаёт пачку сигарет, щёлкает зажигалкой — короткая вспышка освещает резкие черты лица. Затягивается, выпускает струйку дыма, которая медленно расплывается в полумраке комнаты. Она стоит неподвижно, впитывая каждую деталь: как расслаблены его плечи, как спокойно дышит, как уверенно держит сигарету. В этом обыденном жесте странная, почти пугающая нормальность. Как будто ничего не случилось. Как будто она не убила человека. Впрочем, его вряд ли впечатляют убийства… Потом она делает несколько шагов, садится рядом, но выдерживая дистанцию из неосознанной потребности сохранить границы. Словно если приблизиться слишком сильно, что‑то необратимо изменится. — Я убила его без палочки, — произносит она тихо, и слова звучат чуждо, будто принадлежат не ей. — Просто… Силой мысли. Малфой задумчиво кивает, не отрывая взгляда от невидимой точки на стене. Глубоко затягивается, будто ищет в табачном дыме ответы. — Может, для тебя это и пустяк, Малфой, — её голос дрожит, но она не отводит глаз, — Но я не владела раньше беспалочковой магией! Я даже предмет не могла передвинуть, не говоря уже о чём‑то большем. Эта сила во мне… Она будто была рождена… — Из ненависти, — перебивает он, наконец поворачиваясь к ней. Его взгляд — холодный, но не осуждающий. Скорее… понимающий. — Ты смогла сделать это, потому что в тебе скопилось слишком много злости и ненависти. И она искала способ выбраться наружу. Гермиона замирает. Эти слова бьют точнее заклинания. Она хочет возразить, но понимает: он прав. Та магия — не её. Не та, которую она изучала, заучивала, контролировала. Это была стихия. Ярость. Боль. — И что теперь? — шепчет она, сжимая пальцы в кулаки. — Я больше не контролирую себя? Малфой тушит сигарету, поворачивается к ней всем телом. В его глазах нет ни насмешки, ни жалости. Только трезвая, почти жестокая правда. — Теперь ты знаешь, на что способна. Вопрос в том, позволишь ли этой силе управлять тобой… Или научишься управлять ею сама. Тишина опускается между ними, тяжёлая и осязаемая. Гермиона смотрит на свои руки — те самые, что убили без единого слова, без движения палочки. А в голове крутятся мысли. Одна страшнее другой…