Часть 27

Гермиона тонет в вязком, страшном сне. Перед глазами её родители. Их лица, полные ужаса, их глаза, ищущие её, зовущие… А рядом с ними тень, расплывчатая, но безошибочно узнаваемая: Лорд. Он медленно поднимает руку с палочкой, и Гермиона кричит громко, отчаянно, пытаясь вырваться из оков сна, но не может. Она видит вспышку зелёного света, слышит собственный крик, рвущийся из груди… И вдруг — реальность. Она просыпается от собственного голоса, хриплого, надрывного. Тело бьёт крупная дрожь, слёзы текут по щекам, оставляя тёплые дорожки. Она судорожно вдыхает, пытаясь осознать, где находится, но перед глазами всё ещё стоят образы из сна. В этот момент она чувствует лёгкое, но твёрдое прикосновение. Гермиона вздрагивает, резко оборачивается и видит Драко. Он стоит у её кровати, в полумраке комнаты его лицо кажется резче, чем обычно, брови нахмурены. В руке он держит флакон с зельем, который он ставит на прикроватную тумбу рядом с зажжённой свечой. Пламя дрожит, отбрасывая дрожащие тени на стены. — Ты кричала, — говорит он тихо, без упрёка и без раздражения. Гермиона выдыхает, словно только сейчас осознаёт, что задерживала дыхание. Она садится на кровати, проводит рукой по лицу, стирая слёзы, но они продолжают течь, неудержимо, предательски. — Я… — начинает она, но голос ломается. Она пытается собраться, но образы из сна всё ещё слишком ярки, слишком реальны. Драко не говорит ничего. Он просто стоит рядом, не отступает, не пытается утешить пустыми словами. Его молчаливое, но ощутимое присутствие действует как якорь. Оно возвращает её в реальность, помогает отделить кошмар от действительности. Она поднимает глаза на него. В его взгляде плещется не жалость, а понимание. Он знает, что никакие слова не избавят её от этого ужаса. — Это были они, — шепчет она, и голос дрожит. — Мои родители. Он… Он убил их у меня на глазах. Драко молчит. Он не обещает, что это не случится на самом деле. Не говорит, что всё будет хорошо. Потому что они оба знают, что в их мире нет гарантий. Но он делает шаг ближе, опускается на край кровати, и это движение едва заметное, но значимое говорит больше, чем любые слова. — Это был просто сон, — произносит он тихо. Гермиона закрывает глаза, пытаясь удержать эти слова, сделать их реальностью. Она глубоко вдыхает, выдыхает, снова и снова, пока дрожь в теле не начинает стихать. — Спасибо, — шепчет она наконец, не открывая глаз. Гермиона медленно сползает с кровати, ноги едва держат её, словно мышцы забыли, как двигаться. В комнате царит полумрак, лишь тусклый свет свечи дрожит на стенах, рисуя причудливые тени. Она делает несколько неуверенных шагов к столу, цепляется пальцами за край, будто ищут опору. Взяв стакан с водой, она подносит его к губам. Вода холодная, почти ледяная, и она чувствует, как капли стекают по подбородку, но не обращает на это внимания. Глотает жадно, прерывисто, словно пытается утолить не физическую жажду, а что‑то глубже, что‑то, что грызёт изнутри. Драко молчит. Он по‑прежнему сидит на краю кровати, не двигается, но она чувствует его взгляд: тяжёлый, внимательный, пронизывающий. И от этого взгляда ей становится ещё более неуютно. Она ощущает себя уязвимой не просто физически, а до самой глубины души. Как будто он видит всё: её страх, её слабость, её отчаяние. Отголоски сна не отпускают. Они пульсируют в теле мелкой дрожью, пробегают по коже ледяными мурашками, заставляют пальцы сжиматься и разжиматься, будто пытаются ухватиться за реальность. Перед глазами всё ещё мелькают обрывки: лица родителей, их глаза, полные ужаса, зелёная вспышка… Она ставит стакан на стол с тихим стуком, но этот звук кажется оглушительным в тишине. Пытается выровнять дыхание, сделать его ровным, размеренным, но получается плохо. Каждый вдох будто застревает в горле, каждый выдох выходит рваным, прерывистым. Гермиона оборачивается к нему. Драко медленно встаёт и не спеша подходит ближе, но не касается. Просто становится рядом: достаточно близко, чтобы она чувствовала его тепло, но достаточно далеко, чтобы не нарушить её личное пространство. Гермиона поднимает голову. Взгляд невольно тянется к нему, словно её глаза сами находят его лицо в полумраке комнаты. Внутри всё сжимается от странного, почти болезненного желания, которое не удаётся ни заглушить, ни объяснить. Оно растёт, заполняет каждую мысль, пульсирует в висках, отдаётся в кончиках пальцев. Она хочет, чтобы он поцеловал её. Так сильно, что это желание становится почти физическим, как нехватка воздуха, как острая потребность, от которой ломит кости. Оно не уходит, не ослабевает, а только усиливается с каждой секундой. И вдруг с её губ срываются тихие, дрожащие, но отчётливые слова: — Поцелуй меня. В этот момент она понимает, что, если он откажет, это ранит. Глубоко, до самого сердца. Потому что в этой простой просьбе не только желание, но и доверие, и страх, и надежда. Но он не отказывает. Он приближается к ней медленно. Его рука мягко касается её щеки, и она замирает, ловит каждый миг, каждую ноту этого прикосновения. Затем он наклоняется. Первое касание губ: осторожное, почти невесомое. Как вопрос. Как проверка. Но уже в следующее мгновение он целует её сильнее, увереннее. Его губы находят её губы, и мир вокруг растворяется в этом мгновении. Гермиона отвечает на поцелуй сначала робко, затем всё смелее. Руки сами тянутся к нему: пальцы скользят по шее, зарываются в волосы, прижимают ближе. Она чувствует, как её тело откликается на каждое движение, как внутри разгорается огонь, который больше не нужно сдерживать. Он подхватывает её за бёдра резко, но бережно, и одним движением усаживает на прохладную поверхность стола. Гермиона едва успевает осознать перемену: мир на мгновение размывается, а потом возвращается в фокусе: теперь перед ней только он, его лицо в паре сантиметров от её, его дыхание на её губах... Она почти теряет связь с реальностью. Всё, что существует сейчас, — это жар его тела, настойчивость поцелуя, сила рук, удерживающих её на краю безумия. Её пальцы, будто живущие отдельной жизнью, скользят по его груди, находят пуговицы рубашки. Она начинает торопливо расстёгивать их, ощущая, как под тканью бьётся его сердце, такое же неистовое, как её собственное. Но вдруг его руки перехватывают её запястья: мягко, но непреклонно. Он останавливает её движение, прерывает поцелуй, хотя их губы всё ещё почти соприкасаются. — Нет, Грейнджер, — шепчет он, упираясь лбом в её лоб. Его дыхание сбивчиво, голос низкий, почти надломленный. — Нет. Гермиона замирает. В голове пустота, а в груди острая, жгучая смесь разочарования и непонимания. Она пытается поймать его взгляд, но он не даёт ей этого сделать. — Почему? — выдыхает она, и в этом вопросе слышится вся её растерянность. Он не отвечает сразу. Его пальцы всё ещё сжимают её запястья, но уже не так крепко, как будто он сам нуждается в этой точке опоры. Он медленно проводит большим пальцем по её ладони, словно извиняясь за это «нет», за то, что заставляет её ждать, за то, что не может дать ей большего прямо сейчас. — Потому что если мы не остановимся сейчас… — его голос звучит глухо, почти шёпотом, — Я не смогу сдержаться. Гермиона не отступает. В её глазах нет ни тени сомнения, только твёрдая решимость. Она медленно, но уверенно обхватывает его шею руками, притягивая ближе. Её пальцы слегка впиваются в его кожу: не больно, но ощутимо, словно она хочет убедиться, что он никуда не исчезнет. — А я не хочу, чтобы ты сдерживался, — произносит она тихо, но в голосе звучит непреклонность. Её губы снова находят его губы: на этот раз без колебаний, без намёка на робость. Поцелуй выходит настойчивым, почти требовательным, как будто она пытается передать через него всё то, что не решается высказать словами: потребность в близости, желание быть услышанной, отчаянную жажду почувствовать, что она не одна в этом кошмаре. — Мне это нужно, — шепчет она между поцелуями, едва отрываясь от его губ. Каждое слово звучит как признание, как обнажённая правда. Её руки скользят ниже, к его плечам, затем снова вверх, запутываясь в волосах. Она прижимается к нему всем телом, будто пытается слиться воедино, стереть последние остатки дистанции. В этом движении нет ни кокетства, ни игры. Только чистая, неприкрытая потребность. Она не просит, не умоляет, а заявляет своё право на это мгновение, на эту близость, на него. Он резко, но бережно подхватывает её за ягодицы, отрывая от столешницы. Гермиона инстинктивно вцепляется пальцами в его плечи, и тут же ощущает, как твёрдая поверхность под ней сменяется мягким, пружинящим пространством постели. Он нависает сверху, опираясь на локти, оставляя между ними крошечный зазор, будто даёт ей последний шанс передумать. Но её руки уже уверенно скользят по его груди, пальцы нетерпеливо расправляются с пуговицами рубашки. Одна за другой они поддаются, обнажая бледноватую кожу, напряжённые линии мышц, едва заметный узор шрамов. Его дыхание становится тяжелее, прерывистее. Он наблюдает за её движениями: за тем, как она торопится, как дрожат её пальцы, как горят глаза. Затем его ладонь медленно скользит вниз, по её боку, задерживается на бедре, а потом уверенно движется к пижамным штанам. Гермиона замирает на миг, но лишь для того, чтобы глубже вдохнуть, почувствовать, как пульсирует кровь в висках. Его пальцы ловко справляются с завязками, ткань легко скользит по коже, обнажая бёдра. Она чуть приподнимает таз, помогая ему снять штаны, и те бесшумно падают на пол. Теперь между ними только тонкая ткань её футболки и его наполовину расстёгнутая рубашка. Его ладонь снова возвращается на её бедро, но теперь с большей настойчивостью, с ощутимым напором. Он проводит большим пальцем по внутренней стороне бедра, вызывая волну дрожи, и медленно, почти мучительно, ведёт руку выше. Она отвечает на это движение: слегка разводит колени, подаётся навстречу, её пальцы всё ещё заняты его рубашкой, но уже медленнее, потому что каждое его прикосновение выбивает из головы мысли, оставляя только ощущения. Он наклоняется ближе, касается губами её шеи, затем ключиц, медленно, будто пробует на вкус каждый сантиметр её кожи. Её руки наконец добираются до последней пуговицы, и рубашка распахивается, открывая его торс. Она проводит ладонями по его груди, ощущая, как под пальцами бьётся его сердце. В полумраке комнаты слышится лишь их прерывистое дыхание. Драко замирает на миг, заглядывает ей в глаза. Ищет в них хоть тень сомнения, хоть намёк на нерешительность. Его пальцы мягко обводят линию её подбородка, словно пытаются запомнить этот момент навсегда. — Ты уверена? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. В голосе не просто вопрос, а осторожная проверка границ, последняя возможность остановиться. Гермиона не отвечает словами. Вместо этого она решительно кивает. Её пальцы сжимаются на его плечах, будто боятся отпустить, будто хотят удержать это мгновение навсегда. Гермиона приподнимается на локтях. Она не медлит: руки уверенно скользят к краю футболки, подтягивают её вверх и через голову снимают. Ткань падает куда-то на постель рядом. Драко замирает. Дыхание сбивается на долю секунды: едва уловимо, но для него это словно удар в грудь. Его жадный взгляд скользит по обнажённым плечам, по изящной линии ключиц, по мягкому изгибу груди. Глаза задерживаются на двух напряжённых горошинах сосков, чуть розоватых в приглушённом свете. Драко с трудом сглатывает. Внутри целый вихрь: желание протянуть руку, коснуться, убедиться, что это не сон, и одновременно страх нарушить хрупкий баланс, который они выстроили. Он делает медленный вдох и аккуратно стягивает с неё трусики, вызывая у неё лёгкую дрожь. Его пальцы находят её клитор. Сначала едва ощутимо, как лёгкое дуновение ветра. Она задерживает дыхание, чувствуя, как по телу пробегает волна мурашек. Затем он усиливает нажим, начинает двигаться медленно, размеренно, с точностью человека, который знает, что делает. Гермиона коротко стонет. Звук вырывается непроизвольно, будто из самой глубины её существа. Её спина слегка выгибается, пальцы впиваются в простыни. Каждое движение его пальцев отдаётся в ней вспышками удовольствия, которые становятся всё ярче, всё острее. Она пытается сосредоточиться на его лице: на том, как он смотрит на неё, как в его глазах мелькает то ли восхищение, то ли восторг, то ли нечто более глубокое. Но мысли разбегаются, растворяются в нарастающем напряжении, в ритме его пальцев, в тепле его ладони. Её дыхание становится чаще, прерывистее. Она ловит губами воздух, пытается что‑то сказать, но слова теряются в новом стоне, более протяжном, более откровенном. Всё её тело напрягается, отзывается на каждое прикосновение, на каждый новый виток удовольствия. В полумраке комнаты воздух становится густым, почти осязаемым от напряжения. Малфой чувствует, как она напрягается и тут же расслабляется, поддаваясь прикосновению. Первый палец осторожно проникает внутрь, и её тело отзывается мгновенной пульсацией, мышцы сжимаются, затем медленно привыкают к новому ощущению. Она выдыхает: звук тонет в тишине, но он слышит, запоминает, улавливает каждую ноту её реакции. Его движения размеренны, но в них скрытая сила, уверенность. Он наблюдает за ней: за тем, как её ресницы трепещут, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, как пальцы впиваются в простыни. Затем чуть более настойчиво, но всё так же бережно вводит второй палец. Она вздрагивает, выгибается, и из её груди вырывается первый настоящий стон: тихий, дрожащий, полный восторга. Он замедляется, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её дыхание становится чаще. Его рука движется плавно, ритмично, исследуя, пробуждая новые волны ощущений. Её стоны становятся громче, нерегулярнее: то обрываются на полувдохе, то растягиваются в протяжном звуке, который вибрирует в воздухе. Драко обрывает эту сладостную пытку и медленно стягивает с себя бельё. Гермиона ловит каждое его движение: взгляд скользит по контурам его тела, по напряжённым мышцам, по тому, как он на мгновение замирает, будто давая ей время передумать. Но она не передумает. Внутри неё всё сжимается от нетерпения, от острой, почти болезненной потребности. Ей хочется попросить его ускориться, сказать это вслух, но она лишь закусывает губу. Он приближается, и она ощущает тепло его тела, твёрдость его члена, скользящего по её клитору. Это прикосновение, как разряд, как вспышка, от которой по коже бегут мурашки. Она выдыхает, почти всхлипывает, пытаясь удержать себя в руках. Затем он медленно входит. Движение осторожное, почти трепетное. Он следит за её реакцией, за каждым изменением в её лице, за тем, как она задерживает дыхание, как её ресницы дрожат. Внутри неё целая гамма ощущений: острая, яркая, почти невыносимая. Она стонет, на этот раз не пытаясь сдержать звук. — Драко… — шепчет она, не зная, что хочет сказать, но нуждаясь в том, чтобы произнести его имя. Он отвечает не словами, а движением. Плавным, размеренным, но с каждым толчком набирающим силу. Его руки крепко держат её бёдра, направляя, поддерживая, не позволяя ей отстраниться, даже если бы она захотела. Но она не хочет. Ей нужно это: его вес, его ритм, его тепло внутри себя. Нужно, чтобы он унял эту дрожь, эту лихорадку, которая пульсирует в каждой клеточке её тела. Нужно, чтобы он заполнил её целиком, без остатка... Она поднимает колени, обнимает его ногами, прижимая ближе, глубже, требуя большего. Её руки скользят по его спине, ногти оставляют лёгкие следы на коже: не чтобы причинить боль, а чтобы чувствовать его, касаться его, быть уверенной, что это не сон. Он двигается медленно, но с каждой секундой становится смелее, настойчивее. Его дыхание учащается, становится громче, смешивается с её стонами, с шорохом простыней, с биением их сердец. Гермиона закрывает глаза, отдаваясь ощущениям. Он аккуратен с ней: настолько деликатен и внимателен, что ей даже не верится. В его движениях не только желание, но и забота, не только страсть, но и трепет. Как будто он знает, что для неё это не просто физический акт. Её тело отвечает ему: изгибается, дрожит, тянется к нему. Она чувствует, как нарастает внутри неё напряжение, как оно собирается в тугой узел, готовый разорваться в любой момент. Её пальцы сжимаются на его плечах, голос срывается на стон, более громкий, более отчаянный. — Не останавливайся, — шепчет она, и это уже не просьба, а мольба. И он не останавливается. Её дыхание становится рваным, прерывистым. Каждый вдох словно застревает в груди, не в силах вырваться целиком. Тело напрягается, выгибается дугой, будто пытается дотянуться до невидимой грани, за которой и следует разрядка. Он чувствует, как она сжимается вокруг него, как её пальцы впиваются в его плечи, оставляя едва заметные следы. Её губы приоткрываются, и с них срывается его имя, дрожащее, почти нечленораздельное: — Драко… Это не просто звук — это признание, мольба, капитуляция. Всё, что копилось внутри неё, всё напряжение, страсть, страх и желание — теперь рвётся наружу, собираясь в одну ослепительную точку. Её тело содрогается. Мышцы сокращаются в ритмических волнах, каждая из которых прокатывается по ней с новой силой. Она выгибается сильнее, запрокидывает голову, и из горла вырывается долгий, глубокий, полный освобождения стон. В этот момент время перестаёт существовать. Есть только она: её дрожь, её голос, её пальцы, которые всё ещё цепляются за него, будто боятся отпустить. Есть только он: его руки, удерживающие её, его дыхание, смешивающееся с её стонами. Она не видит его лица, но чувствует, как он замирает, впитывает её реакцию, как его движения становятся чуть медленнее, мягче, будто он хочет продлить это мгновение, дать ей прочувствовать каждую ноту наслаждения. Движения Драко становятся резче. Его рука находит её бедро, пальцы впиваются в кожу, будто ищут опору в этом вихре чувств. Он смотрит на неё: её глаза полузакрыты, губы дрожат, а на лице застыли смесь ожидания и сладкой истомы. И тогда он достигает пика: тело напрягается, каждый мускул будто окаменевает на долю секунды, а затем следует волна освобождения. Он выходит из неё и изливается на её живот. Тёплая жидкость растекается по коже, оставляя влажный и тёплый след. Гермиона вздрагивает, но не от неожиданности, а от самого ощущения: тёплого, почти обжигающего прикосновения, от осознания, что это — часть их общего момента. Но в ней нет ни тени отвращения, ни намёка на неловкость. Напротив, в ней рождается странное, почти первобытное чувство удовлетворения. Драко тянется к палочке и очищает её кожу от спермы, после чего ложится рядом с ней. Её тело всё ещё подрагивает, но уже расслабляется, поддаваясь приятной истоме. Гермиона медленно протягивает руку. Её пальцы скользят по постели, ищут и нащупывают его ладонь. И когда их руки соприкасаются, она на мгновение замирает, словно впитывая это ощущение. Его пальцы откликаются мгновенно: они мягко обхватывают её руку, переплетаются с её пальцами. Она медленно сжимает его ладонь, ощущая тепло его кожи, твёрдость линий, шероховатость мелких шрамов. Глаза всё ещё закрыты, но она чувствует на себе его внимательный и изучающий взгляд. Он ждёт, пока она вернётся из этого омута ощущений, пока снова сможет дышать ровно, пока её сердце перестанет биться так бешено. И когда она наконец открывает глаза, в них не стыд, не смущение, а что‑то более глубокое. Благодарность. Доверие. И тихая, почти благоговейная радость от того, что это произошло. Что это было именно с ним.