Часть 28

Гермиона открывает глаза. В комнате тихо. Свет пробивается сквозь занавески, рисуя на полу тёплые прямоугольники. Она медленно приходит в себя, и вместе с осознанием реальности возвращаются яркие, почти осязаемые воспоминания. Прошлая ночь вспыхивает перед глазами кадрами: его прикосновения, его взгляд, её собственное безудержное желание. По телу пробегает лёгкая дрожь. Мышцы приятно ноют, но не болезненно, а так, как ноют после долгой, выматывающей, но нужной тренировки. Это физическое напоминание о том, что всё было на самом деле. Гермиона откидывает одеяло и встаёт. Холодный пол под босыми ногами возвращает её к реальности. Взгляд невольно цепляется за цветы на прикроватной тумбе. Яркий акцент в приглушённом утреннем полумраке. Небольшой, аккуратно собранный букет: ничего вычурного, без избыточной пышности, но в этой сдержанной простоте и есть особое очарование. На лице Гермионы сама собой появляется улыбка и она протягивает руку, касаясь нежных лепестков, пока её взгляд не цепляется за флакон с зельем, стоявший рядом. Гермиона тянется к нему, берёт в руки, словно старую знакомую вещь. Она уже узнаёт его по виду: чуть изогнутая форма флакона, тяжёлое стекло, отблески света на гранях. Узнаёт и по запаху: лёгкая кислинка, смешанная с травяной горечью, почти незаметная, но безошибочно знакомая. Это противозачаточное зелье, которое, по всей видимости, оставил для неё Малфой. Вместе с цветами. Несколько мгновений она просто держит флакон, а затем решительно откупоривает пробку. Жидкость внутри тёмная, непрозрачная. Гермиона выпивает содержимое залпом. Горечь мгновенно разливается по языку, скатывается по горлу, но она даже не морщится. Поставив пустой флакон обратно на полку, она идёт в ванную. Но мысли не отпускают. «Это ничего не значит», — твердит она про себя, открывая кран и подставляя ладони под прохладную воду. Капли стекают по запястьям, остужают кожу, но не могут охладить внутренний жар воспоминаний. Она не хочет думать о том, что значила эта близость. Не хочет анализировать, не хочет искать скрытые смыслы, не хочет задавать себе вопросы, на которые пока не готова ответить. Ей просто хотелось… Разрядки. Выхода для всего, что копилось внутри: страха, гнева, одиночества, желания быть не одной. И она это получила. Вода стекает по её пальцам, капли падают в раковину, разбиваясь на мелкие брызги. Гермиона смотрит на своё отражение в зеркале: глаза чуть припухшие, волосы спутаны, на шее виднеется едва заметный засос. Она проводит рукой по лицу, вытирает капли воды, глубоко вдыхает. Нужно собраться. Нужно вернуться в реальность, где есть дела, обязанности, где нельзя позволить себе раствориться в том, что было ночью. Но где‑то глубоко внутри, за всеми этими попытками рационализировать, остаётся тёплое, почти нежное чувство благодарности. За то, что он был рядом. За то, что не стал требовать ответов. За то, что дал ей то, в чём она нуждалась. Гермиона закрывает кран, выпрямляется, смотрит в зеркало ещё раз. — Это просто секс, — шепчет она себе. — Без обязательств.

***

Гермиона замирает в дверях кухни. Драко стоит у плиты в простых спортивных штанах и футболке, с небрежно закатанными рукавами. Этот облик так не вяжется с привычным образом генерала армии: ни строгой мантии, ни выверенной осанки, ни холодной отстранённости. Только запах жареного хлеба и тихий скрип сковородки. Она смотрит на него долго, впитывая эту непривычную картину: как он сосредоточенно помешивает что‑то в сковороде, как падает на лицо непослушная прядь волос, как напрягаются мышцы при движении. В груди что‑то теплеет: чувство, которое она не готова назвать, но и не может игнорировать. — Готовка — это не твоё, — произносит она наконец, и голос звучит тише, чем она рассчитывала. Он поворачивает голову. В глазах играет лёгкая усмешка, а в уголках губ тень улыбки, которую она редко видит. — В этот раз даже ничего не подгорело, — отвечает он, будто оправдываясь. Гермиона делает шаг вперёд, обнимает себя руками, будто пытается удержать внутри всё то, что бурлит после прошлой ночи. Она хочет сказать что‑то ещё: колкое, отстранённое, чтобы вернуть привычную дистанцию. Но слова не идут. Вместо этого она просто стоит и смотрит, как он перекладывает тосты на тарелку, как наливает кофе в две чашки. Как наливает в её чашку молоко, а свою оставляет без молока. Это внимание к мелочам бьёт сильнее, чем любые громкие признания. Драко ставит перед ней чашку, задерживает взгляд на её лице всего на секунду, но этой секунды хватает, чтобы она почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. — Спасибо, — шепчет она, опуская глаза к дымящемуся напитку. Гермиона делает глоток кофе, собираясь с мыслями. Аромат напитка слегка успокаивает, но взгляд Драко, внимательный и немигающий, снова выбивает её из равновесия. Она откладывает чашку, проводит пальцами по краю столешницы. — Спасибо за цветы, — говорит Гермиона. — Они чудесные. Должно быть непросто было найти их зимой? — Пустяки, — отмахивается Малфой. — Разве для волшебника, который имеет доступ к аппарации, может стать проблемой достать свежие полевые цветы? — И всё же... Не каждый способен на это, — не отступает девушка, но на её губах расцветает улыбка. — Спасибо. Ей было приятно осознавать, что он сделал это ради неё. От этого сердце в груди сжимается, но она понимает, что это лишь усложняет и без того сложную ситуацию... Было бы проще, если бы тех цветов не оказалось в её спальне. Было бы проще, если бы он не приготовил завтрак, явно стараясь ей угодить. Было бы проще, если бы он просто ничего не делал для неё... — Насчёт того, что было ночью… — начинает она, и голос звучит чуть тише, чем ей хотелось бы. Драко поднимает голову. В его серых, холодных глазах мелькает что‑то неуловимое. Он смотрит на неё так, будто ждёт, что она скажет что‑то важное, что‑то, что изменит всё. И от этого взгляда она на мгновение теряется, слова застревают в горле. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто… — продолжает она, подбирая фразы осторожно, словно ступает по тонкому льду. — В общем, давай не будем усложнять. Повисает тишина. Тяжёлая, плотная. Она чувствует, как её сердце бьётся чуть быстрее, как пальцы невольно сжимаются в кулаки. Ей хочется добавить что‑то ещё, объяснить, оправдаться, найти слова, которые всё расставят по местам. Но слов нет. Драко медленно отставляет свою чашку. Его взгляд не отрывается от её лица, будто он пытается прочесть то, что она не решается сказать вслух. — Усложнять? — переспрашивает он, и в его голосе нет ни насмешки, ни раздражения, только спокойный, почти бесстрастный вопрос. Гермиона сглатывает. Ей казалось, что он поймёт без вопросов, без лишних разговоров. Но теперь она понимает, что ошиблась. — Я просто… — она делает паузу, пытаясь собраться. — Я не хочу, чтобы это стало чем‑то большим. Чем‑то, что потребует от меня… Решений. Я не готова к этому. Давай просто... Забудем об этом. Она говорит это твёрдо, но внутри всё дрожит. Потому что правда она не знает, будет ли она когда‑нибудь готова к этому. Не знает, хочет ли она этого с ним. Драко молчит. Его пальцы медленно стучат по столешнице, будто он взвешивает каждое слово, прежде чем ответить. Затем он коротко, почти незаметно кивает. Его язык словно наливается тяжестью, слова упираются в горло, рвутся наружу: горячие, необработанные, настоящие. «Я не хочу делать вид, что ничего не было. Ты уже не просто часть моей жизни — ты и есть часть меня. Я не знаю, куда это ведёт, но мне страшно от одной мысли, что ты можешь исчезнуть». Эти фразы пульсируют в висках, стучат в груди, просятся на волю. Драко сжимает челюсть, чувствуя, как внутри разгорается борьба: сказать или сохранить хрупкое равновесие, которое они оба так старательно выстраивают. Но он заставляет себя молчать. Потому что за этими словами пропасть. Потому что признание — это не точка, а начало пути, к которому она точно не готова. — Хорошо, — говорит он спокойно. — Давай забудем. Его голос ровный, но в нём есть что‑то такое, что заставляет её сердце сжаться. Она не понимает, облегчение это или разочарование. Гермиона опускает глаза, снова берёт чашку, делает глоток. Кофе уже остыл, но ей всё равно. Она пытается сосредоточиться на вкусе, на чём‑то реальном, что отвлечёт её от этого разговора. Драко медленно отводит взгляд, давая ей пространство. И себе тоже. В груди теплится странная, горьковатая благодарность, словно осколок драгоценного стекла: больно держать, но невозможно выбросить. Он готов принять её условия. Готов делать вид, что ничего не было, если это сохранит то хрупкое, что между ними возникло. Он не станет напирать, не будет требовать объяснений или обещаний. Не потому, что ему всё равно, а потому, что для него это уже слишком много значит. Прошлая ночь… Она была не просто физической близостью. Это было доверие, которое он не смел просить, но которое она дала. Это была искренность, которую он не надеялся увидеть. Это было счастье настоящее, невыдуманное, пусть и мимолётное. «Это уже подарок судьбы», — повторяет он мысленно, словно заклинание, чтобы удержать себя в руках. Чтобы не потянуться к ней. Чтобы не попросить дать ему хотя бы один шанс. Он благодарен. Безмерно благодарен. За то, что она позволила ему быть рядом. За то, что открыла ему дверь в свой мир, пусть даже на одну ночь. За то, что дала почувствовать себя не генералом, не наследником древнего рода, не человеком, на которого возложены тысячи обязательств, а просто мужчиной. Живым. Желанным. Пусть даже на мгновение. Драко выпрямляется, делает глубокий вдох. Он знает, что будет дальше: они разойдутся по своим делам, будут вести себя как прежде, будут делать вид, что ничего не изменилось. И это нормально. Это приемлемо. Потому что даже если это всё, что у него есть, — этого достаточно. Драко невольно задерживает взгляд на Гермионе. На том, как она поправляет прядь волос, как едва заметно хмурится, как машинально подносит чашку к губам, делая небольшой глоток. Всё в ней теперь кажется… Другим. Роднее. Реальнее. Он осознаёт это постепенно, словно сквозь туман: Грейнджер больше не просто имя, не случайный союзник, не далёкий силуэт на фоне чужих сражений. Она здесь. На его кухне. В его мыслях. В ритме его дня, который теперь невольно подстраивается под её присутствие. Это ощущение странное, почти тревожное. Как будто он шагнул за невидимую черту, а назад пути уже нет. Он привык к чёткости границ, к ясности ролей: генерал, наследник, воин. Но теперь в этой системе появилась трещина, и через неё просочилось что‑то, чему он не может дать определение. От этой мысли внутри что‑то сжимается. Не страх, нет. Скорее настороженность. Как у зверя, который чувствует, что территория изменилась, но ещё не понял, друг это или угроза. Он ловит себя на том, что замечает мелочи: как она морщит нос, когда чем‑то недовольна, как её пальцы нервно перебирают край рукава, когда она погружается в раздумья. Он запоминает эти детали, складывает их в тайный архив памяти, хотя знает, что не должен. Тревога растёт не от неё. От него самого. От того, как легко он позволил этому случиться. От того, насколько естественно теперь кажется её присутствие в его пространстве, в его голове, в его… Жизни. Он мог бы убедить себя, что это временно. Что завтра всё вернётся на круги своя, что он снова станет тем, кем был до этой ночи. Но ложь расползается по краям, стоит лишь взглянуть на неё: на то, как она поднимает глаза, как задерживает дыхание, словно чувствует его взгляд. Нет. Обратной дороги нет. И самое странное, что он не уверен, что хочет её искать.