Глава 3: За чертой

*** ***

      Поттер громко отдавал распоряжения, и все зашевелились. Двери хлопнули, шаги устремились в коридор, кто‑то торопливо допивал чай, ставя кружку с глухим стуком. Рон, недовольно ворча себе под нос, зашагал к выходу под нелепый аккомпанемент своей игрушечной сабли. Последний щелчок замка оградил их от внешнего мира, и кабинет погрузился в тишину.       Они остались лишь вдвоём.       Было даже слишком тихо, но вскоре кабинет наполнили новые звуки: шелест платья, когда Гермиона заерзала на столешнице, и её дыхание — чуть более частое, чем нужно. Но громче всего было её сердце. Для обострённого слуха Драко оно не просто стучало, нет, оно отбивало четкий ритм, словно сигнальный барабан, вибрация которого отдавалась у него за рёбрами.       Он медленно выдохнул, чувствуя, как отступает давящая мигрень, сжимавшая его виски стальным обручем.       — Твой пульс, Грейнджер, — негромко заметил он, не открывая глаз и откинув голову назад, опираясь затылком о прохладную стену. — Он сейчас громче, чем треск дров в камине.       — Это адреналин, — сухо отозвалась она. Её руки, складывающие склянки в сумку, замерли на секунде. — Реакция на стресс. Слишком много всего произошло за последний час.       — Или на то, что ты снова осталась одна с хищником.       Её веки дрогнули.       Драко чуть подался вперёд, и старый диван тихо скрипнул под ним. Голова его слегка склонилась набок, в полумраке его зрачки, расширенные и тёмные, поглотили почти всю серую радужку, отражая пляшущие огни камина:       — Боишься?       Гермиона защёлкнула замок на сумке. Звук получился чересчур резким, отчётливым в густой тишине. Она выпрямилась, расправив плечи, и встретила его взгляд без тени страха, только с той самой решимостью, что всегда бесила и восхищала его в школьные годы.       — Я не боюсь тебя, Драко, — твёрдо сказала она. — Я боюсь за тебя. И это, поверь мне, совсем разные вещи.       — Трогательно, — выдохнул он, снова прикрывая глаза. — Твой гриффиндорский комплекс спасителя не лечится, верно, Грейнджер? Даже если «пациент» в данный момент сгорает от желания попробовать тебя на вкус.       — Прекрати, — её голос на мгновение приобрел незнакомую холодную ноту.       Гермиона решительно повернулась к двери, демонстративно подставив ему спину, и подняла палочку. Это был жест абсолютного, почти безрассудного доверия. Или пренебрежения. Он и сам не мог решить, что злит больше.       — Муффлиато, Коллопортус.       Воздух в комнате едва заметно дрогнул, когда чары легли на дверь и стены невидимым, плотным слоем. Звуки внешнего мира, отдалённые голоса в коридоре, скрип половиц, шум ветра за окном, исчезли, отрезанные магическим барьером.       — Я запечатала комнату, — сообщила Гермиона, оборачиваясь. Она убрала палочку, но осталась стоять у стола, сохраняя ту самую дистанцию в три шага, которую они определили как безопасную. — Теперь нас никто не потревожит и… не подслушает. Теоретически, пик действия зелья должен скоро пройти. В спокойной обстановке твой метаболизм справится быстрее.       Драко молчал, откинув голову на спинку дивана. Его лицо в пляшущих отсветах огня казалось высеченным из мрамора — холодным, бледным и пугающе неподвижным. Только пальцы, впившиеся в бархатную обивку так, что костяшки побелели, выдавали бушующий внутри пожар.       Тишину расколол его голос, низкий и хриплый от напряжения.       — Ты слишком громко думаешь, Грейнджер. Твои мысли скрежещут прямо у меня в голове, как ржавые шестерёнки. Как он? Сдержится ли? Правильно ли я рассчитала дозировку лунника?       Гермиона слабо улыбнулась, опускаясь в глубокое кресло напротив него.       — Прости. Профессиональная деформация.       — Лучше говори вслух, — попросил Драко, и в этой фразе прозвучала неожиданная уязвимость. — Твой голос… он отвлекает. Говори вслух, пожалуйста.       Слово «пожалуйста», сорвавшееся с его губ, прозвучало чужеродно и обезоруживающе. Оно было лишено всякой малфоевской надменности.       Гермиона на секунду замерла, разглядывая его: расстёгнутый ворот, растрёпанные платиновые волосы, прилипшие ко лбу. Напряжённая линия челюсти и едва заметная дрожь в пальцах. Сейчас он выглядел не как монстр, а как человек, который держится лишь на одной силе воли.       — Хорошо, — мягко сказала она. — О чём ты хочешь услышать? О классификации драконьих ядов? О последних поправках в законе о магическом транспорте? Или, может быть, о экспериментальной теории трансфигурации неодушевлённых объектов в одушевлённые?       Драко приоткрыл один глаз. Тёмный, расширенный зрачок почти поглотил серую радужку, но в его глубине мелькнул озорной огонёк. На его губах появилось слабое подобие усмешки.       — Про пуговицы, — выбрал он. — Это звучит достаточно… безобидно.       — Пуговицы? — она на мгновение растерялась, но тут же собралась. — Хорошо, пуговицы.       Тихий выдох слетел с её губ. Гермиона сделала паузу, как будто подбирая слова, и начала говорить спокойным, размеренным тоном, словно читала лекцию первокурсникам.       — У Рона вечно что-то отрывается… — она на мгновение споткнулась, поправляя себя. — …отрывалось. То рукав мантии зацепит за дверную ручку, то карман порвёт, пытаясь достать какую-нибудь чепуху. Эта привычка осталась у него со школы. Она сделала паузу, прислушиваясь. Дыхание Драко стало чуть ровнее, глубже. Это работало. И она продолжила:       — А ещё… я люблю порядок. Мне нравится знать, что я могу исправить мелкую поломку одним движением пальцев. Это даёт иллюзию контроля.       — Иллюзию? — переспросил Драко.       — Контроль — это всегда иллюзия, Малфой. Мы думаем, что управляем магией, ситуацией, даже собственными чувствами… А потом кто-то подливает зелье в пунш, и весь твой тщательно выстроенный мир летит кувырком. — Гермиона помолчала. — Но пуговица… её можно пришить. Это маленькая, реальная победа над хаосом. Это то, что ты можешь исправить здесь и сейчас. И этого иногда достаточно.       Драко хмыкнул и почувствовал, как тугой узел жажды в горле ослабел, уже не душа, а просто ноя где-то на задворках.       — Философствующая Грейнджер. Определённо, этот вечер полон открытий.       В его голосе скользнула привычная ядовитая нотка.       — Твоя очередь, — мягко потребовала она. — Скажи мне, что ты сейчас чувствуешь?       Драко помолчал, прислушиваясь к ощущениям внутри своего тела. Его взгляд расфокусировался, устремившись на языки пламени.       — Как будто внутри меня натянута струна, — наконец произнёс он, и слова давались ему с трудом. — Она звенит на такой высокой ноте, что от этого болят зубы. Жажда никуда не делась, она свернулась в тугой узел вот здесь, — он медленно коснулся своего горла кончиками пальцев. — Но пока я слышу твой голос, она… не такая яркая. Знаешь, Грейнджер, если бы мне сказали на пятом курсе, что твоя болтовня будет спасать мне жизнь, я бы сам сдался в Мунго с диагнозом «острое помешательство».       Гермиона тихо рассмеялась.       И этот звук — лёгкий, искренний — подействовал на него совершенно неожиданно. Её смех прошёлся по этой звенящей струне, заставляя её затихнуть. Драко позволил себе расслабить пальцы, отпуская истерзанную обивку дивана, и наконец-то сделал глубокий, полноценный вдох. Первый за несколько часов. Воздух больше не казался перегруженным. Теперь в нём были запах камина, старых книг и… её — едва уловимый аромат мыла и озона после заклинания.       Так они и сидели. Она говорила, а он слушал. Гермиона рассказывала какую-то чепуху про новые правила архивации в Министерстве, про то, как Живоглот недавно загнал садового гнома на верхушку дуба. Драко не пытался уловить смысл слов, он позволил ритму её голоса, как колыбельной, укачивать и усыплять разбуженного зверя внутри.       И это почти сработало.       Но потом в эту убаюкивающую мелодию вклинился диссонанс. Резкий, металлический звук.       Щёлк.       Щёлк.       Его взгляд оторвался от огня и зацепился за её руки, молниеносно найдя причину своего раздражения. Она нервно теребила замок на сумке, то защёлкивая, то открывая его. Металлический звук «щёлк-щёлк» впивался в его обострённый слух крошечными иглами.       — Перестань, — тихо попросил он. Голос прозвучал резче, чем он хотел.       Гермиона вздрогнула и замерла, её рассказ оборвался на полуслове.       — Что?       — Сумка, — выдохнул он. — Этот звук. Он сводит с ума.       — Ох, прости, — она поспешно убрала руки с сумки и сцепила их на коленях так крепко, что костяшки побелели. — Нервная привычка. Я не замечала.       Смутившись, она отвела взгляд к окну, словно ища спасения в темноте за стеклом. И это простое движение стало роковым. Тяжёлая волна волос скользнула с её плеча, полностью открывая изгиб шеи, и та самая тонкая, пульсирующая жилка вновь оказалась прямо перед его глазами.       Тук. Тук. Тук.       В полумраке кабинета этот маленький участок её кожи стал центром вселенной. Неутомимый метроном жизни, отбивающий ритм, который был предназначен только для него. Драко почувствовал, как его взгляд буквально пригвоздило к этой точке. Во рту мгновенно пересохло, а клыки, до этого молчавшие, заныли острой, голодной болью.       — Грейнджер, — его голос стал ниже, приобретая гортанную, хриплую ноту. — Не поворачивайся так.       — Как? — она снова дёрнулась, но не обернулась к нему, словно почувствовав перемену в атмосфере.       — Шея. Ты открываешь шею. — каждое слово было усилием. — Инстинкты вопят, что ты сдаешься. Или приглашаешь.       Гермиона очень медленно, с предельным контролем выпрямила голову. Её плечи напряглись под тонкой тканью платья. Она подняла руки, и пальцы, едва заметно дрожа, скользнули вверх, поправляя причёску и пытаясь спрятать беззащитную кожу за завесой кудрей.       — Я не приглашаю, Драко, — её голос был тихим, но твёрдым. — Я просто смотрю в окно.       — Моим… этим вампирским инстинктам, — он с трудом сглотнул, чувствуя, как жажда поднимается по горлу обжигающей, удушливой волной, — им плевать на твои мотивы, Грейнджер. Им важна только доступность. А ты сейчас… — он сделал паузу, пробуя слова на вкус, — преступно доступна. В запертой комнате. Со звукоизоляцией.       Он видел, как она сглотнула, как тонкая кожа на её горле натянулась. Видел, как её пальцы, теперь сцепленные на коленях, побелели, впиваясь друг в друга. Ему был слышен каждый удар её сердца, и он знал, что ей страшно.       Почему она, чёрт возьми, не тянется к палочке? Глупая, храбрая, невыносимая гриффиндорка.       Терпение зверя внутри лопнуло.       Драко резко подался вперёд, и старый диван жалобно скрипнул под ним. Расстояние сократилось мгновенно: слишком быстро для человеческого движения, но пугающе естественно для вампира. И он уже нависал над ней. Наклонившись, он упёрся ладонями в подлокотники кресла, впиваясь пальцами в бархатную обивку, и запер Грейнджер в ловушку собственного тела.       — Я… не еда, Малфой, — выдохнула она, вжимаясь в спинку кресла, но не отводя упрямого взгляда.       — А я и не собираюсь тебя есть… — его голос упал до вкрадчивого шёпота, от которого по её спине пробежал холод.       Её лицо оказалось в опасной, непозволительной близости. Он чувствовал живое тепло женской кожи, которое волнами накатывало на него, дразня и провоцируя. Он медленно повёл носом, скользя вдоль линии её челюсти, не касаясь кожи. Между ними оставался миллиметр наэлектризованного воздуха, но мелкие, почти прозрачные волоски на её шее всё равно встали дыбом. Запах мыла и острого, сладковатого страха ударил в голову, пьяня сильнее любого огневиски.       — Ты дрожишь, — выдохнул он ей в самое ухо, и его холодные губы почти задели мочку. — И твоё сердце… — он сделал паузу, наслаждаясь бешеным ритмом, который слышал только он. — Оно бьётся так, словно хочет выпрыгнуть мне прямо в ладонь. Ещё немного, Грейнджер, и я смогу его поймать.       — Ты меня пугаешь, — честно призналась она, но не шелохнулась, словно парализованная его близостью.       — Нет, Грейнджер, — прошептал он, и его холодное дыхание коснулось её щеки, заставляя вздрогнуть. — Если бы ты действительно боялась за свою жизнь, ты бы уже оглушила меня. Твоя палочка в правом кармане мантии. Одно невербальное Ступефай, и я буду валяться на ковре. — Он сделал паузу, наклоняясь ещё ближе, так что его губы почти коснулись её виска. — Почему ты медлишь?       Малфой сделал паузу, наслаждаясь её замешательством и сбившимся дыханием, позволяя смыслу слов повиснуть в густой тишине комнаты.       — Или, — его голос упал до ядовитого, интимного шёпота, — ты боишься не меня. А того, что какая-то твоя часть не захочет, чтобы я остановился.       Гермиона вспыхнула. Яркий румянец залил её щёки, делая её ещё более живой и невыносимо притягательной для его внутреннего зверя.       — Отодвинься. Сейчас же, — её голос обрёл стальную твёрдость. — Пункт первый нашего соглашения: соблюдать дистанцию.       Кривая усмешка тронула его губы. Он медлил, не желая возвращаться на мягкий, пропахший старостью диван. Все его мысли, все инстинкты были сосредоточены на ней. На дрогнувших ресницах, на едва слышимом вздохе, который сорвался с её губ.       На её тёплой, наверняка нежной коже.       — Я ненавижу этот пункт, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал глухо, срываясь на хрипотцу. — Он идёт вразрез со всем, что требует каждая клетка моего тела прямо сейчас.       Драко медленно, поднял руку. Гермиона невольно задержала дыхание, её тело напряглось в ожидании прикосновения… но она не отшатнулась. Словно завороженная.       Его холодные пальцы, вместо того чтобы коснуться её шеи, подцепили непослушный локон, упавший ей на лицо. Движение было невесомым. Драко медленно заправил его за ухо, и его кончики мимолетно коснулись края её ушной раковины.       — Ты горячая, Грейнджер. Словно живой огонь, — прошептал он, заворожённо глядя, как пульсирует та самая жилка, теперь полностью открытая его взгляду.       — Драко… — в её голосе звучало предупреждение, но оно было таким слабым, тающим, как первый снег на ладони.       — Ухожу, — выдохнул он, и звук его скрежещущих зубов был почти слышен в тишине.       С нечеловеческим усилием, преодолевая кричащий протест своей новой природы, он заставил себя отступить. Драко демонстративно поднял руки ладонями вверх в жесте капитуляции и сделал шаг назад, выпуская её из капкана своего тела.       Он рухнул на дурацкий диван, нарочито небрежно раскинув руки по спинке. Это была поза уставшего аристократа, но она служила одной цели: скрыть, как мелко и неудержимо подрагивают его пальцы от чудовищного перенапряжения воли.       Гермиона шумно втянула воздух носом, и этот звук был оглушительным в наступившей тишине. Она прижала ладони к пылающим щекам, и прохлада её собственных пальцев была шоком.       — Ты невозможен, — пробормотала она, стараясь вернуть себе профессиональный лекторский тон, но выходило плохо. Голос предательски дрожал. Грейнджер выпрямила спину, словно пытаясь физически собрать себя воедино. — Тебе нужно… тебе нужно отвлечься. Срочно.       — Предложения? — без интереса поинтересовался он, хотя внутри всё ещё выл зверь, требуя вернуться обратно. Он уронил голову на спинку дивана, глядя в потолок. — Кроссворды? Вязание? О, может, партию в плюй-камни?       — Окклюменция, — вдруг твёрдо сказала она, убирая руки от лица, возвращая свой профессиональный тон. — Построй стены, Малфой. Запри эти инстинкты так глубоко. Я знаю, что ты умеешь.       Он вызывающе изогнул бровь. Во взгляде, которым он одарил, мелькнуло мальчишеское упрямство, совершенно неуместное в этой ситуации.       — Не хочу.       — Что значит «не хочу»? — Гермиона опешила, её голос взлетел от возмущения. — Это не выбор факультатива на третьем курсе! Это вопрос безопасности. Моей безопасности, в случае, если ты забыл!       — Я контролирую себя, — он откинул голову назад, снова уставившись в потолок, но уголок его рта дёрнулся в полуулыбке. — А окклюменция… она делает всё пресным. Я годами жил за этими чёртовыми стенами, Грейнджер. Там тихо и безопасно, да. Но там мертвецки холодно.       — Ты эгоист, — выдохнула она, но в этом обвинении не было злости, только растерянность.       — Я Малфой, — парировал он, словно это объясняло всё на свете. Он повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — К тому же, окклюменция помешает мне чувствовать опасность. А мы всё ещё не знаем, кто подлил зелье и зачем. Оставить тебя беззащитной — это было бы ещё эгоистичнее, не находишь?       Гермиона не нашла, что на это ответить. Устало потерев виски, Гермиона сдалась.       — Ладно. Без окклюменции. Но тогда… займи рот чем-нибудь другим.       Драко издал короткий, хриплый смешок.       — Грейнджер, ты ходишь по очень тонкому льду с такими формулировками.       — Я имела в виду разговор! — она снова вспыхнула краской, на этот раз от досады на собственный язык. — Расскажи мне… расскажи про тот список. Кого ты подозревал в первую очередь?       — Кого я подозревал? — он прикрыл глаза, но не для того, чтобы вспомнить этот дурацкий список, а чтобы на мгновение скрыться от её вида, от этого яркого румянца на её щеках. — Действительно проще сказать, кого я не подозревал. Половина этого зала мечтает увидеть, как последний Малфой снова оступится. Другая половина просто хочет посмотреть на шоу с первого ряда.       — Это не ответ, Драко, — строго заметила Гермиона, её плечи чуть расслабились, когда разговор перешёл в деловое русло. — Нужен мотив. Не просто всеобщая ненависть к твоей фамилии, а конкретная причина испортить тебе жизнь именно сегодня. И именно таким способом.       Он задумался, постукивая холодными пальцами по обивке дивана.       — Это зелье не для убийства, Грейнджер. Это для публичной порки. Для унижения. Представь заголовки в утреннем «Пророке»: Кровавая бойня на благотворительном вечере. Драко Малфой — монстр, которого не исправить. — он произнёс это ровным, ледяным тоном. — Кому-то нужно было не просто убрать меня, а уничтожить то немногое, что я с таким трудом восстановил. Мою репутацию. Моё право находиться в обществе без намордника.       Он поднял на неё взгляд, и в серых глазах мелькнул холодный блеск       В ответ Гермиона лишь нахмурилась, задумчиво закусив нижнюю губу.       Драко жадно проследил за этим движением: белые зубы, вдавливающиеся в мягкую, розовую плоть, резкий прилив крови к укушенному месту. Его самоконтроль затрещал, как тонкий лёд под ботинком.       Не думай о том, какова эта губа на вкус. Не думай. Сосредоточься, Малфой.       — Ты думаешь, это кто-то из твоих коллег? — её голос, дрогнувший от неприятной догадки, вырвал его из опасных мыслей.       — Я думаю, Грейнджер, — он понизил голос и подался вперёд, проигнорировав собственные обещания о дистанции. — Я думаю, что в том зале, полном лицемеров и трусов, ты была единственной, кто не смотрел на меня как на тикающую бомбу. Или как на мишень для отработки проклятий.       Гермиона встретила его взгляд, и в её карих глазах не было ни капли отторжения. Только упрямая, иррациональная вера, которая обжигала его сильнее, чем солнечный свет вампиров. Она не отшатнулась, даже когда его тень накрыла её полностью.       — И это делает тебя либо самой беспечной ведьмой столетия, либо…       — Либо кем? — её голос сел, превратившись в хриплый выдох. Она не отступила, хотя воздух между ними снова загустел, стал тяжёлым и вязким, как расплавленный сахар.       Драко горько усмехнулся, и в этой усмешке сквозило отчаяние. — Либо сумасшедшей, которая решила покормить зверя с рук, — проговорил он мягко, но в голосе прорезались опасные ноты. — Ты ведь понимаешь, что твоя вера не защитит тебя от моих клыков, если я потеряю контроль? Она только сделает тебя… ближе. Доступнее.       Он подался вперёд, и его тень полностью поглотила её, отрезая от света камина.       Гермиона не отшатнулась, хотя он видел, как под тонкой тканью платья напряглась каждая мышца, как её сердце забилось. Вместо этого она медленно, вызывающе вскинула подбородок — этот её фирменный, невыносимо упрямый жест.       — Я не кормлю зверя, Драко, — твёрдо ответила она, глядя в его потемневшие глаза. — Я разговариваю с человеком, в котором этот зверь заперт. И я знаю, что человек сильнее.       Его губы скривились в усмешке, лишённой веселья.       — Гриффиндорское безумие, — выдохнул он ей в лицо, и его дыхание обожгло холодом. — Ты всегда была невыносимой всезнайкой. Даже сейчас, когда твоя жизнь висит на волоске моей выдержки, ты умудряешься читать мне лекции.       — Кто-то же должен, — её голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Раз уж ты решил упиваться своим фатализмом.       Драко замер. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на изумление. Её дерзость действовала на него как ушат ледяной воды или, наоборот, как плеть, подстёгивающая интерес. Зрачки его сузились, фокусируясь на ней.       — Фатализмом? — переспросил он так тихо, что ей пришлось напрячь слух. —Ты называешь это фатализмом? Я чувствую, как твое сердце бьется о ребра, Грейнджер. Я слышу, как кровь бежит по венам. И прямо сейчас моя физиология требует сократить дистанцию окончательно.       Драко поднял руку, и его пальцы зависли в дюйме от её шеи, не касаясь. Лишь ощущая тепло.       Это было физически больно: держать руку так близко и не сметь коснуться. Он чувствовал, как от её кожи исходят волны жара, дразнящие его ледяные рецепторы. Воздух между его пальцами и её шеей казался наэлектризованным, густым, дрожащим.       — Ты даже не представляешь, как оглушительно ты звучишь для меня сейчас, — прошептал он, и его взгляд скользнул по той самой жилке, которая билась теперь быстро-быстро, как крылья пойманной птицы. — Тук-тук-тук. Приглашение на ужин. Или к чему-то большему.       Гермиона судорожно вздохнула, её грудь поднялась, едва не коснувшись рукава его мантии. Этот резкий, рваный звук стал последней каплей для его и без того расшатанной выдержки. Драко опустился вниз, присев на колено. Теперь их лица оказались на одном уровне. Он вторгся в её личное пространство, заполняя собой весь мир, вытесняя воздух, оставляя только свой запах.       Его лицо вновь приблизилось, и кончик холодного, словно высеченного из мрамора носа всё же коснулся её пылающей щеки. Этот контакт обжёг их обоих. Для него её кожа была раскалённым шёлком Для неё его прикосновение было льдом, мертвенным и обжигающим, от которого по позвоночнику побежали мурашки.       Драко медленно, мучительно медленно провёл носом вдоль линии её скулы к виску, разбирая её запах на составляющие, как сомелье разбирает букет дорогого вина: свежее мыло, старый пергамент, и под всем этим — густая, пьянящая, металлическая нота её страха. Его ресницы щекотали ей кожу, вызывая неконтролируемую дрожь во всем теле.       — Ты горишь, Грейнджер, — прошептал он рядом с ухом.       От его голоса у неё подкосились бы ноги, если бы она стояла.       — Ты вся — сплошной огонь. А я… я так замёрз.       Он зажмурился, и выражение мучительного наслаждения исказило его красивые, заострившиеся черты. Он грелся об неё, жадно впитывая тепло, как замерзающий насмерть путник, добравшийся до последнего тлеющего угля в костре.       Вцепившись пальцами в бархатные подлокотники так, что побелели костяшки, Гермиона замерла. Ей следовало оттолкнуть его, ударить или закричать, призывая авроров на помощь. Но тело отказывалось подчиняться. И всё это было бесполезно: она сама создала все условия... для уединения.       Она сидела, боясь пошевелиться, словно оглушённая и парализованная этой странной, пугающей нежностью, что была несвойственна Малфой.       — Драко, — выдохнула она. Её сбивчивое, тёплое дыхание коснулось его виска, и он вздрогнул, словно от удара. — Пожалуйста. Не переходи черту.       Его взгляд, тяжёлый и мутный, медленно соскользнул с её глаз на губы, задержавшись на их влажном блеске. Потом ниже, на белоснежную шею. К конечной цели. К той самой жилке, что билась под тонкой кожей в безумном, отчаянном ритме.       — Один укус, — его голос был едва слышен, шёпот, полный ядовитого мёда. — Всего один, Грейнджер. Ты даже не почувствуешь боли. Я обещаю быть… аккуратным.       Это было безумие. Чистое, концентрированное безумие. Но на одну ужасающую, непростительную долю секунды, когда она увидела в его глазах не хищника, а агонию, Гермиона поймала себя на мысли. На мысли о том, что она готова согласиться. Лишь бы стереть это выражение невыносимой муки с его лица.       — Ты пьян и не в себе, — прошептала Гермиона, и её голос предательски дрожал, но руки действовали сами по себе, повинуясь инстинкту, а не разуму.       Вместо того чтобы оттолкнуть, она подняла их и накрыла ладонями его лицо, заставляя поднять голову и разорвать гипнотический контакт с её шеей. Её тёплые пальцы легли на его ледяные скулы. Большими пальцами она невесомо провела под его глазами, словно пытаясь стереть тени вековой усталости.       — Я не пьян, — хрипло возразил он, но его тело опровергло слова.       Он подался навстречу прикосновению с отчаянной жадностью, крепче прижимаясь щекой к её ладони и закрывая глаза. Он был похож на большого дикого кота, который впервые за всю жизнь почувствовал ласку.       — Я просто… умираю от жажды.       — Если ты это сделаешь, ты возненавидишь себя утром, — твёрдо сказала она, хотя её сердце разрывалось от жалости и страха одновременно. — Ты не сможешь с этим жить. Ты не простишь себе этого.       — Мне плевать на утро, — выдохнул он, и его губы, холодные и сухие, прижались к центру её ладони. — Смотри на это, как… на эксперимент. Станет ли ненастоящему вампиру легче, если он…       Он не закончил фразу. Вместо слов было действие.       Это был горячий, влажный поцелуй, от которого по руке пробежал электрический ток, ударив прямо в солнечное сплетение. Его дрожь передалась ей, резонируя в её собственных костях. Это была агония, настоящая ломка, вибрирующая в каждом его мускуле. В этот самый миг её хвалёная логика, её железные принципы, все протоколы и их соглашения — всё это сломалось с пронзительным звоном.       Не отпуская её ладонь, Драко приоткрыл рот, и его язык, горячий и шершавый, коснулся подушечки её указательного пальца. А в следующее мгновение он втянул её палец в рот, жадно обхватив губами первую фалангу.       Гермиона судорожно, со свистом втянула воздух. Это было слишком интимно, даже порочно.       Острая вспышка боли ужалила подушечку пальца, когда его клыки сомкнулись ровно настолько, чтобы пустить кровь. Она тихонько выдохнула, закусив губу, но не отдёрнула руку. Это было её последнее, иррациональное решение в этой рушащейся на глазах реальности.       Из горла Драко вырвался глухой, гортанный стон. Он начал сосать, вытягивая драгоценные капли, словно это был единственный эликсир жизни во вселенной. Его язык, горячий и шершавый, двигался ритмично, превращая острую боль в тягучее, извращенное удовольствие, которое заставило её сжать зубы.       Гермиона смотрела на его опущенные, трепещущие ресницы, отбрасывающие тени на впалые щёки, которые двигались в такт жадным глоткам. Голова шла кругом. Это было неправильно. Это было безумие. Но когда он свободной рукой перехватил её запястье, удерживая на месте, она почувствовала нечто невероятное. Она ощутила, как её собственная жизнь, капля за каплей, перетекает в него. И его кожа… под её пальцами, его мертвенная, ледяная кожа начинала теплеть, наливаясь едва заметным, живым румянцем.       Прошла ли секунда или вечность, прежде чем ритм его глотков замедлился.       Наконец, Драко медленно, с явной неохотой отстранился. Влажный звук разрываемого контакта разорвал тишину, прозвучав в звенящей пустоте комнаты непристойно громко, заставив Гермиону вспыхнуть.       Он не отпустил её руку. С животной, собственнической нежностью он провёл широким мазком языка по маленькой, пульсирующей ранке, слизывая последние багровые капли и запечатывая прокол своей слюной.       Гермиона завороженно смотрела на свой палец в его руке, на крошечную, уже затягивающуюся ранку, и понимала, что черта была не просто перейдена. Её стёрли.       — Тебе… тебе лучше? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.       Драко не ответил сразу. Он прижался губами к её ладони, закрывая глаза, и на мгновение его лицо стало почти безмятежным. На его нижней губе, в самом центре, осталась одна-единственная капля её крови. Она алела, как крошечный рубин, вызывающе и оскверняюще контрастируя с мраморной бледностью его кожи.       Когда он наконец открыл глаза, они больше не были мутными от голода. Они были ясными, как отмытый грозой асфальт, и пугающе живыми.       — Лучше, — прохрипел он.       Его голос стал глубже, насыщеннее, в нём появилась сила… Малфой медленно провёл языком по нижней губе, слизывая последнюю каплю её жизни с той же медлительностью, с какой ценитель смакует редчайшее вино.       — Мерлин, Грейнджер… — выдохнул он, глядя ей прямо в глаза. — Ты на вкус, как сама жизнь. Как чистая, незамутнённая магия.       Гермиона тяжело сглотнула, чувствуя, как сладко и болезненно пульсирует прокушенный палец, отбивая ритм её бешеного сердца.