Глава 25. Фестралы и новое нападение

К середине февраля паника несколько спала. Во-первых, потому что с начала семестра новых нападений больше не происходило. Это несколько остудило горячие головы паникеров, но совсем, конечно же, от переживаний не избавило никого, кроме, разве что, профессора Локхарта, который ходил по замку петухом и готов был рассказывать каждому, кто готов был его слушать, что прекращение нападений — это его личная, персональная заслуга. Чарли своими ушами слышал, как Локхарт в коридоре вещал совершенно мрачной и явно готовой его прибить профессору Макгонагалл: — Думаю, Минерва, дорогая, что нападений больше не будет! Хоть, к сожалению, я и не смог пока поймать преступника, однако, думаю, он или она и сами понимают, что новые нападения лишь привлекут мое внимание еще больше, а сам преступник наверняка догадывается, что наверняка бы ошибся в чем-нибудь, оставив мне улики. Нет, конечно, я-то и так точно найду неопровержимые доказательства, но это лишь займет немного больше времени! Ну и во-вторых, все несколько успокоились, потому что информация о том, что Чарли пожертвовал собственноручно выращенной мандрагорой ради спасения пострадавших, наконец просочилась наружу. Ну… Как «просочилась»? Просто директор Дамблдор, то ли поддавшись неким тайным душевным порывам, то ли просто из желания хоть как-то приободрить совершенно серых от постоянных переживаний учеников, за завтраком просто встал и объявил: — Дорогие ученики, попрошу минутку внимания! На него тут же уставились все присутствующие. — Спешу вам объявить, что благодаря своевременной помощи мистера Уилсона, зелье из мандрагоры уже готово и теперь настаивается. Так что всего через несколько недель мы узнаем, что произошло, а все жертвы вернутся к нам целыми и невредимыми. Эта информация тут же, в одно мгновение сделала из Чарли героя для всех вокруг. С этим статусом пришли и сопутствующие неудобства. За Чарли начали заметно приглядывать: не в плохом смысле, скорее в настороженно-ожидающем. В Большом зале на него то и дело косились, в коридорах шептались, а на лестницах внезапно оказывались «случайные» группы учеников, которым отчего-то срочно нужно было пройти именно мимо него. Кто-то здоровался чересчур уважительно, кто-то старательно изображал преклонение. Правда, хватало и тех, кто начал распускать слухи — дескать, как-то сильно вовремя у него образовалась готовая к приготовлению мандрагора, хотя ни у кого в Великобритании ее было не достать, но, по счастью, таких умников быстро осадили преподаватели — особенно профессор Спраут, которая вела проект по травологии с самого начала. Вопросы тоже не заставили себя долго ждать. — Ну так когда уже? — интересовались одни, явно имея в виду момент, когда окаменевших начнут возвращать к жизни. — Правда, что зелье почти готово? — допытывались другие. Чарли в ответ на это только пожимал плечами, потому что зелье варили без его участия. Конечно, он пытался напроситься — мало ли, когда еще представится возможность посмотреть на процесс приготовления сверхсложного зелья? — но Снейп послал его едва ли не прямым текстом. Но, увы, ответы мало кого волновали. Дошло до того, что Чарли пришлось перемещаться по замку исключительно под дезиллюминационным заклятьем, кушать исключительно на кухне Хогвартса и возвращаться в гостиную Рейвенкло только под самый отбой, чтобы избежать бесконечного потока вопросов. Постоянная необходимость скрываться начала сказываться довольно быстро. Чарли стал хуже высыпаться, потому что любое перемещение по замку превращалось в продуманную операцию: где снять дезиллюминацию, где снова наложить, каким коридором идти, чтобы не нарваться на очередную группу любопытных. Он начал опаздывать на занятия — не критично, но достаточно часто, чтобы Флитвик пару раз посмотрел на него с вопросительным интересом, а Макгонагалл — с хорошо заметным неодобрением. Эффективность тоже падала. Он ловил себя на том, что перечитывает один и тот же абзац по три раза и все равно не может удержать смысл. Ошибался в простых расчетах, путал последовательность действий в заклинаниях, которые раньше выполнял автоматически. Да что там — даже на бытовом уровне заклинания получались откровенно посредственно. Он уже привык к тому, что может подманить учебник с тумбочки заклинанием или что может, в случае, если проспит, привести одежду в порядок взмахом палочки. Но из-за постоянной необходимости сохранять бдительность, даже такие привычные вещи не получались. Это раздражало сильнее всего. Повсеместные взгляды, слухи, шепот — все это можно было перетерпеть. А вот собственная расхлябанность бесила. Морально тоже было тяжело. Чарли не любил внимание и не умел с ним обращаться. Он не чувствовал себя героем и не хотел им быть. Он просто сделал то, что считал правильным, — и теперь расплачивался за это постоянным ощущением, что за ним наблюдают, оценивают, ждут чего-то еще. Чего именно — он и сам не понимал. Единственным стабильным островком нормальности в этом хаосе неожиданно стала Падма. Сначала она просто пару раз садилась рядом в библиотеке — без вопросов, без комментариев, просто открывала учебник и начинала работать, будто так и было задумано. Потом стала ждать его после занятий, чтобы вместе дойти до следующего класса, попутно оградив от вопросов. Через несколько дней это как-то само собой переросло в почти постоянное присутствие: если Чарли был не под дезиллюминацией, значит, где-то рядом обязательно оказывалась Падма. Она не лезла с расспросами и не обсуждала слухи. Не спрашивала, когда «уже все закончится», и не смотрела на него с этим новым, настороженно-восхищенным выражением, которое он так возненавидел за последние недели. С ней можно было говорить о чем угодно — о домашке, о преподавателях, о книгах, о всякой ерунде. Иногда вообще можно было просто молчать и посидеть в тишине, что тоже значило очень немало. Постепенно вышло так, что они проводили вместе почти все время. Кроме, разумеется, времени, когда они принимали душ, спали и тех часов, которые Чарли проводил в Запретной Секции библиотеки, куда Падме, как ни крути, было нельзя. В остальном же она была рядом: за обедом на кухне, в пустых коридорах, в общественной части библиотеки, даже по пути в гостиную Рейвенкло, где Чарли по-прежнему появлялся только под самый отбой. Правда, подобное еще большее потепление отношений привело к новой волне совершенно абсурдных слухов по их поводу, да таких, что Чарли, слушая их, краснел как помидор и старался поскорее сбежать. Неожиданным, но очень своевременным подспорьем оказался еще и Хагрид. В какой-то момент Чарли понял, что дополнительные занятия у профессоров и походы в «Скрещенные палочки», которые раньше помогали держать форму и голову в порядке, сейчас работают ровно наоборот: требуют концентрации, которой у него просто не оставалось, и неизбежно привлекают лишнее внимание. Поэтому Чарли без особых сожалений временно от них отказался — и почти незаметно для себя стал проводить куда больше времени у Хагрида. А точнее — во многочисленных загонах с магическими существами, за которыми должен был присматривать профессор Кеттлберн, но фактически присматривал именно Хагрид, потому что старый преподаватель Ухода за Магическими Существами был так сильно искалечен, что сам не справлялся. Конечно, Чарли и раньше там «волонтерил», попутно добывая себе и всяким другим экспериментаторам перья, шерсть, когти и чешуйки, но теперь это место стало настоящим спасением. В загонах было проще. Никто не шептался за спиной, не косился и не ждал «чего-то еще». Хагрид радовался ему искренне и без всяких оговорок. Для простоватого, но добродушного великана Чарли не был ни героем, ни подозрительной фигурой, ни объектом слухов, а был просто «славным малым», который любит животных и не боится запачкать руки. В загонах всегда находилась работа: почистить стойла, помочь с кормлением, подлатать ограды и крышу, принести воды или просто посидеть рядом, наблюдая за поведением зверушек. Постепенно Чарли стал проводить там часы. Иногда — целые вечера, пока не начинало ощутимо холодать, а Хагрид не вспоминал, что вообще-то его подопечному пора бы и в замок. Эти часы неожиданно оказались куда полезнее любых тренировок. Простая, ритмичная и понятная работа, которую Чарли старался выполнять без палочки там, где это можно было сделать, успокаивала и помогала восстановиться. Особенно ему нравилось проводить время с фестралами. Хагрид поначалу удивился — не каждый ученик вообще соглашался подходить к ним близко, да и вообще способен их видеть, — но быстро смирился, а затем даже обрадовался. Фестралы Чарли принимали спокойно, без настороженности. Даже совсем наоборот — они были ему очень рады и охотно шли с ним на контакт, хотя, со слов Хагрида, и не должны были, ведь нормально обращаться с фестралами могли лишь те, кто видел и осознал смерть. Чарли эта информация, правда, ни о чем не сообщила, ведь он прекрасно знал, что видел и осознал смерть кошки, которую превратил в умертвие, но для вида он, все же, покивал и даже выслушал утешительную речь великана о том, что смерть — это, конечно, трагедия, но надо через нее перешагнуть и идти дальше. Чарли мог часами сидеть у ограды, наблюдая за фестралами: как они двигаются, как реагируют на голос, на прикосновение, на запах. Иногда он разговаривал с ними вполголоса — ни о чем конкретном, просто чтобы говорить. Иногда — молчал. И именно в такие моменты напряжение наконец отпускало: плечи сами собой опускались, мысли переставали метаться, а в голове появлялась редкая, почти забытая тишина и, что было куда важнее, привычная ему упорядоченность. В конце концов дошло до того, что Хагрид даже нашел где-то у себя в закромах огромных габаритов седло и предложил Чарли попробовать прокатиться на одном из фестралов верхом. Чарли пытался отпираться, справедливо опасаясь, что во время попытки прокатиться фестрал взлетит, а он на нем не удержится, но Хагрид похлопал его по плечу: — Они умные, фестралы эти. Чуют, кто с ними по-честному, и не взбрыкивают. Так что не боись, — он усмехнулся. — Да ты и не бойсь, я тебе эта… Тенебруса дам. Он у меня смирный. Красавец мой, я его эта… с жеребенка вырастил, он, ежель че, слушается — только в добрый путь. Чарли, тем не менее, на всякий случай, предупредил Хагрида, что летал на метлах он хуже, чем сова с пудовой гирей, но великан, усмехнувшись в бороду, сказал: — Ну дык Тенебрус-то не метла… Великан оказался прав. С фестралом все оказалось иначе, чем с метлой. Даже первые, самые осторожные поездки верхом неожиданно пришлись Чарли по душе, хотя, конечно, когда он в первый раз вскарабкался в седло, у него сложилось ощущение, будто он сидит на не очень надежной колченогой табуретке, которая так и норовила из-под него убежать. Кроме того, как внезапно выяснилось, просто вскарабкаться в седло и сидеть в нем было неправильно и пришлось учиться вставать в стременах, подниматься и опускаться в седло (пока научился — отбил себе все седалище!). Да еще и Тенебрус, явно понимая, что у него на спине неопытный всадник, постоянно вредничал: дергал головой, резко останавливался, иногда срывался вперед, не держал направление (пока Хагрида рядом не было — в его присутствии фестрал вел себя как шелковый!) и вообще, казалось, норовил его сбросить с себя с каждым движением. Затем, когда Чарли несколько освоился и, под командованием мудрого лесника, более-менее научился держаться в седле, держать в руках поводья, чтобы фестрал не пытался их вырвать из рук, и вообще хоть как-то начал отдавать себе отчет, что он вообще делает, фестрал потихоньку начал взбрыкивать поменьше. По крайней мере, он больше не старался сбросить наездника и вообще стал подозрительно послушен при езде, хотя и по-прежнему капризничал в стойле, мотал головой и даже один раз укусил Чарли за руку, после чего ему потребовалась помощь мадам Помфри. Но вообще Тенебрус оказался удивительно хорошо объезженным жеребцом. Настолько хорошо, что Чарли даже невольно принялся раздумывать, у кого же это было столько времени, чтобы этим заниматься? Едва ли этим занимался Хагрид — он был, все же, слишком большим и тяжелым, хотя и явно знал о верховой езде сильно больше, чем казалось на первый взгляд. Однако, на этот вопрос ответ Чарли так и не узнал. В любом случае, управлять Тенебрусом было гораздо проще, чем метлой. Тем не менее, подобное времяпрепровождение Чарли нравилось. И в один из дней, как раз в первый день весны, он таки решился. Они были в дальнем загоне, подальше от замка, где почти не было посторонних глаз. Хагрид, разумеется, торчал рядом — делал вид, что возится с упряжью у соседнего фестрала, но на самом деле внимательно следил за каждым движением. Чарли оседлал Тенебруса — уже после третьего или четвертого занятия он это делал сам, без помощи Хагрида, — вывел фестрала из загона, взобрался в седло и, после небольшого разбега строевой рысью, щелкнул поводьями, одновременно толкнув Тенебруса пятками. Мгновение — и фестрал, расправив гигантские крылья, начал набирать высоту. Правда, слишком высоко Чарли взлетать, все же, опасался: он слишком хорошо помнил занятия по полетам на первом курсе, когда мир каждый раз норовил провернуться вокруг своей оси, желудок — подняться к горлу, а разум — перестать понимать, где вообще находятся верх и вниз. Так что он держался буквально над крышами конюшен и загонов. Этого хватало, чтобы чувствовать полет, но чтобы не появлялось чувство страха. Кроме того, Тенебрус летел ровно и спокойно, без резких движений и не норовил выскользнуть из-под него. Чарли чувствовал под собой живое, теплое тело, ритмичную работу мышц, плавные взмахи крыльев — и именно это делало разницу. Полет больше не был борьбой с собственным телом. Воздух бил в лицо холодными потоками, мантия хлопала за спиной, но голова оставалась ясной. Никакой дурноты. Никакого ощущения, что мир вот-вот перевернется. Даже когда Тенебрус слегка накренился, описывая широкий полукруг над загоном, Чарли лишь машинально подался в нужную сторону — и фестрал тут же подхватил это движение. Спустя пару минут Чарли поймал себя на том, что улыбается. Впервые за долгое время. Полет длился недолго — всего-то около получаса. Чарли не пытался проверять пределы ни свои, ни Тенебруса. Этого было достаточно. Когда он дал сигнал на снижение, фестрал послушно пошел вниз, мягко снижаясь по широкой дуге. Земля приближалась медленно и спокойно. Тенебрус коснулся ее почти неслышно, гася инерцию небольшой пробежкой с разворотом и слегка помогая себе крыльями, которые, изогнувшись, сработали как парус при встречном ветре. Чарли спешился не сразу. Несколько секунд он просто сидел в седле, выдыхая и прислушиваясь к себе. Сердце билось быстро, но ровно. Руки не дрожали. Голова не кружилась. — Ну? — раздался голос Хагрида, который уже спешил к нему, широко шагая и почти сияя от нетерпения. — Как оно? Чарли спрыгнул на землю, машинально погладил Тенебруса по шее и только потом ответил: — Нормально, — сказал он и, подумав, уточнил: — Даже… хорошо. Хагрид расплылся в такой широкой улыбке, что, казалось, еще немного — и борода у него разойдется в стороны. — Я ж говорил! — довольно прогудел великан. — Фестралы — они ж живые. Это тебе не палка под задницей, уж извини. Но ты эта… Не увлекайся только, темнеет ужо почти. — Ага, — кивнул Чарли. — Я тогда сейчас его вычешу и загоны закрою. — Добро, — согласился Хагрид. — Ну ты эта… Ключи-то занеси потом. — Хорошо, — Чарли спрыгнул на землю, похлопал фестрала по шее. — Пошли, Тенебрус… Чарли завел фестрала в стойло, стащил с него седло и потник, достал здоровенную щетку и принялся постепенно его вычесывать. Тенебрус стоял спокойно, лишь иногда переступая с ноги на ногу и фыркая, когда щетка задевала особенно чувствительное место. Чарли в такие моменты его похлопывал по шее и делал небольшую паузу, попутно снимая с щетки вычесанную шерсть и складывая ее в небольшие загодя подготовленные пакетики — шерсть фестрала очень высоко ценилась у старшекурсников для зелий и всякого чародейского рукоделия, да и сам Чарли порой ее использовал в своих экспериментах, хоть и не сильно успешно. Однако, увы, закончить день так же хорошо, как и начать, у Чарли не получилось. Чарли вышел из загона, с грохотом закрыл тяжеленные ворота, захлопнул замок, достал палочку: — Коллопортус! Вообще-то, ключи у него тоже были — Хагрид оставил их на гвозде, вбитом в ворота, — но Чарли предпочитал запирать и отпирать ворота заклинаниями, просто ради дополнительной практики в этих, в общем-то, достаточно элементарных чарах. Вот и теперь тяжеленный амбарный замок со скрежетом захлопнулся без лишних усилий. Чарли уже собирался уходить, как вдруг его внимание привлек странный звук. Громкий шелест. И шипение. Причем какое-то странное, со срывами, будто кто-то лишь пытался имитировать шипение и делал это очень неумело. Чарли развернулся: — Тебе что — больше делать не… Закончить он не успел. У края загона стояла Джинни Уизли. Однако выглядела она очень странно — она была слишком неподвижной, слишком сосредоточенной. Ее рыжие волосы, обычно растрепанные и неухоженные, теперь были затянуты в шарик, глаза ее были широко раскрыты и даже в наступающих сумерках было четко видно, что они как будто затянуты какой-то белесой пеленой. Она смотрела на него не мигая и не отводя взгляда, в руках она сжимала какую-то книгу. Впрочем, куда больше внимания Чарли привлекла не она. Рядом с Джинни — нет, позади нее, но почти вплотную — извивалось нечто огромное. Лишь через мгновение Чарли осознал, что это была змея. Настолько большая, что первое мгновение сознание просто отказалось принимать увиденное за реальность — казалось, она просто бесконечная в длину. Темно-зеленая чешуя тускло поблескивала в сумеречном свете, тело толщиной с бочку медленно двигалось, перекатываясь. Джинни вдруг открыла рот, что-то прошипела в явно приказном тоне — и змея повернула на Чарли свою гигантскую башку. Он успел заметить разом слишком многое: неестественную ширину пасти, влажный блеск огромных клыков, странный, почти разумный прищур глаз. И главное — этот взгляд. В этом взгляде не было эмоций, но была воля: древняя, плотная, давящая, как многовековой камень, нависающий над головой. В какой-то момент пространство между ними будто внезапно сжалось, потеряло всякую глубину. Грудь сдавило, дыхание стало поверхностным и рваным, а сердце пропустило удар. Ему показалось, что взгляд василиска не просто зрит — он проникает внутрь, скользит по мыслям, цепляется за саму суть, выдавливая из нее тепло и движение. Не было боли — только нарастающая тяжесть, как если бы на плечи медленно опускали что-то непомерно массивное. В какой-то момент из восприятия исчезло вообще все вокруг, кроме двух гигантских желтых глаз, горящих огнем. Затем мир вокруг постепенно начал терять четкость. Все вокруг выцвело, затем звуки стали какими-то странно далекими, приглушенными. Вязкими, будто звучали через водную преграду. Чарли еще осознавал, что смотрит, что не должен смотреть, что нужно отвести взгляд, закрыть глаза, сделать хоть что-нибудь — но тело уже не слушалось. Взгляд огромной змеи держал крепко, но без малейшего усилия, как держат насекомое между пальцами, не прилагая силы и не торопясь. В ушах зашумело. Земля под ногами вдруг перестала быть твердой и ему в одно мгновение показалось, будто он провалился в трясину. Колени предательски ослабли. В глазах потемнело. Последней отчетливой мыслью было короткое, почти отстраненное осознание: «Вот и все. Хана…» Чарли почувствовал, как земля уходит из-под ног, и его тело летит на землю. Разум наполнило премерзкое ощущение, похожее на то, что возникает, когда засыпаешь и кажется, будто летишь в пропасть. Чарли дернулся, а затем темнота накрыла его как тяжелое шерстяное одеяло.