1. Удар под дых

Пустота начиналась тихо.

Она была не дырой, не провалом, а скорее тихим, настойчивым гулом в самой сердцевине бытия, фоновым шумом души, который становился слышен в самые неподвижные моменты. Например, сейчас, когда Нейтон заглушил двигатель своей старенькой машины и остался сидеть в наступившей тишине, прислушиваясь к тому, как остывает металл, издавая тихие щелчки. Он сидел и смотрел сквозь забрызганное грязью лобовое стекло на здание детского дома «Дом Радуги». Название, должно быть, было когда-то полным надежды. Сейчас же это был просто трёхэтажный короб из силикатного кирпича, с осыпающейся штукатуркой и окнами, в которых угадывалась не столько жизнь, сколько ожидание. Для Нейтона это место было одновременно и лекарством, и напоминанием о болезни. Он закрыл глаза, позволив знакомому ритуалу овладеть им. Глубокий вдох. Мысленное перечисление того, что лежало в багажнике: коробки с книгами и красками, новая партия тёплых ботинок на вырост, тот самый шоколад, что он привозил всегда, — не дешёвые плитки, а хороший, бельгийский, с орехами. Каждая коробка, каждая потраченная сумма была кирпичиком в стене, которую он возводил против той самой пустоты. Помощь другим была для него не просто благотворительностью. Это был акт спасения, отчаянная, почти инстинктивная попытка заполнить внутреннюю пустоту, которая, казалось, росла пропорционально его доброте. Нейтон не был святым. Он это понимал. Его доброта была не врождённой святостью, а насущной необходимостью, духовным дыханием. Если он переставал помогать, пустота начинала сжиматься вокруг него, холодная и безвоздушная. Поэтому он помогал «чересчур интенсивно», как однажды сказала его бывшая девушка, с грустью глядя на него, прежде чем уйти. Он дарил цветы не только на праздники, а просто так, потому что увидел уставшие глаза продавщицы в цветочном ларьке. Он мог потратить выходной, помогая соседу-старику чинить забор, хотя тот лишь бурчал и не говорил спасибо. Он искал подтверждения своего существования в сияющих глазах старушки, которой помог донести сумки, в дрожащей улыбке матери ребёнка-инвалида, для которой он нашёл и оплатил редкое лекарство. Но всё это были временные меры. Облегчение было коротким, как выдох. И тогда он открывал карту и искал новый детский дом, новый приют, новую точку на карте, где его ждали те, кто в его помощи нуждался по-настоящему. Дети. Он потянулся к пассажирскому сиденью, к потрёпанному бумажному пакету. Оттуда он извлёк маленького плюшевого медвежонка, зайчика с огромными ушами и куклу в простеньком платьице. Он купил их не в наборе, а по отдельности, вдумчиво выбирая, как будто от этого выбора зависело что-то очень важное. Его пальцы, большие и неуклюжие на фоне игрушек, бережно поправили отогнутый нос медвежонка. «Они просто дети, — повторял он себе мысленно, как мантру. — Им нужна забота. Им нужно знать, что о них помнят». Но за этой мыслью, как тень, следовала другая, горькая и честная: «А мне? Что нужно мне?» Ответ был простым, как выстрел, и таким же болезненным. Ему нужна была семья. Не абстрактная, а своя. Жена, которую он мог бы обнять не из чувства долга, а от переполняющей нежности. Собственный ребёнок, чьё спящее лицо он мог бы рассматривать часами, чувствуя, как что-то тёплое и прочное наливается в его груди, вытесняя холод. Но эта мечта упорно не хотела сбываться. Отношения рассыпались, как песок сквозь пальцы. Женщины уходили, устав от его «спасательного комплекса», от того, что он растворялся в проблемах незнакомых людей, не оставляя эмоций для близких. Он был слишком «интенсивным» в своей любви, слишком старался, слишком давил — и в итоге оставался один.

***

Затишье после раздачи подарков всегда было для Нейтона самым сладким и одновременно горьким моментом. Сладким — потому что он видел непосредственные плоды своих трудов: дети, забыв на мгновение о своих проблемах, с азартом разворачивали новые книжки, примеряли ботинки, делились друг с другом конфетами. Горьким — потому что он знал: это временно. И он сам был временным. Гость, дед Мороз не в сезон, добрый призрак, который исчезнет так же внезапно, как и появился. Он стоял в коридоре, прислонившись к прохладной стене, и наблюдал, как двое работников — плотный, запыхавшийся дядя и юная практикантка — заносили последние коробки в кладовую. Дети, уже успевшие получить свою долю внимания и подарков, понемногу расходились, увлечённые новыми игрушками. Несколько человек, самые доверчивые и привязчивые, ещё кружили вокруг Нейтона, как мотыльки вокруг лампы. — Сер, а в следующий раз вы привезёте конструктор? Тот, который с шестерёнками? — спрашивал его карапуз лет семи с веснушками по всему лицу. — Посмотрим, Брендон, посмотрим, — улыбался Нейтон, гладя мальчика по стриженой голове. Его сердце сжималось от этой простой, детской веры в «следующий раз». Он-то знал, что «следующего раза» может и не быть. Не здесь. Он уже искал глазами на телефоне адрес следующего детского дома, следующей точки на карте его личного спасения. — Дети, марш на обед! — раздался властный голос старшей воспитательницы. — Быстро-быстро, еда остынет! Дети, послушно, как стайка, потянулись в сторону столовой. Брендон последний раз улыбнулся Нейтону и побежал догонять остальных. Коридор опустел, и в нём воцарилась та самая, знакомая Нейтону тишина казённого заведения — с приглушёнными голосами, скрипом половиц и запахом капусты и хлора. Мужчина отвернулся к окну, глядя на голые ветки деревьев в дворе. Он чувствовал привычную опустошённость. Ритуал был завершён. Он принёс дары, получил свою порцию благодарности и сияющих глаз, и теперь мог ехать домой, где его ждали только тиканье часов и тот самый, неумолимый гул пустоты. Он уже мысленно составлял список покупок, решал, по какой дороге поедет обратно, — делал всё что угодно, лишь бы не думать о том, что ничего по-настоящему не изменилось. К нему подошла воспитательница женщина средних лет. —Спасибо вам ещё раз, Сер. Вы не представляете, как это для них важно. Особенно сейчас, осенью, авитаминоз, все хандрят. — Это пустяки, — отмахнулся он, всё так же глядя в окно. — Как у вас тут вообще? Всё спокойно? Она вздохнула, её накрашенные губы сложились в тонкую ниточку. —Да как всегда. Дети есть дети. Конфликты, слёзы, радости. Джейс опять задирает малышей, Аббадон... Она не договорила, помахав рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. —Аббадон? — переспросил Нейтон. Странное, библейски-грозное имя резануло слух. — Новенький. Мальчик. Сложный очень. — В голосе воспитательницы прозвучала не столько забота, сколько усталое раздражение. — С ним... трудно. Но не волнуйтесь, мы справляемся. В этот момент из столовой донёсся нарастающий гул. Сначала это были просто повышенные голоса, затем — чей-то пронзительный крик, и вот уже десятки детских голосов слились в единый, животный рёв. Это был не просто шум. Это был звук чистейшего, неподдельного хаоса и ужаса. Сердце Нейтона ёкнуло. Он инстинктивно рванулся на звук, обогнав бросившуюся туда же женщину. Дверь в столовую была распахнута настежь. В проёме, словно испуганные овцы в загоне, столпились дети. Они кричали, указывали пальцами в центр комнаты, некоторые плакали, прижимаясь друг к другу. Воздух был густым от запаха еды и детского страха. И тут Нейтон увидел его. В центре, образованного отшатнувшимися столами, был мальчик. Маленький, тщедушный, казалось, дуновение ветра могло его сломать. Ему на вид было не больше шести-семи лет. Но всё в нём было искажено такой немой, оглушительной яростью, что Нейтон на мгновение застыл, поражённый. Его одежда — серая, казённая кофта и штаны — висела на нем мешком, подчеркивая худобу. Кости ключиц выпирали под тонкой кожей, словно готовые её прорвать. Но это была не худоба болезни, а худоба загнанного волчонка, живущего в постоянном напряжении. И были глаза. Невероятно большие, бездонные, цвета летнего неба после грозы — ясно-голубые, почти сияющие из-за контраста с грязными, в царапинах щеками. Но сейчас в этих глазах не было ничего детского. Они были полны ненавистью. Древней, животной, отчаянной ненавистью. Они были широко распахнуты, и белки налились кровью, образуя багровую паутину. Казалось, ещё секунда — и капилляры не выдержат этого чудовищного давления, и слёзы, которые он отчаянно сдерживал, будут не солёными, а алыми. Лицо его пылало густым, нездоровым румянцем, будто изнутри его поджаривали на медленном огне ярости. Он дышал тяжело, хрипло, с присвистом, и каждый выдох был похож на рык. Настоящий, гортанный рык загнанного зверя. А над ним, придавив его к липкому от чего-то пролитого полу, стоял другой мальчик — Джейс. На год-два старше, крепкий, рыжеволосый, с наглым, туповатым лицом, искажённым сейчас злобным торжеством. Он одной рукой держал худенькую руку Аббадона, вывернутую за спину, а другой вцепился в его волосы — густые, темно-каштановые, почти шоколадные, — и с силой прижимал его голову к полу. — Дерзишь ещё, тварь? — шипел Джейс, и брызги слюны летели на затылок второго. Малыш не кричал. Он не звал на помощь. Он брыкался, извивался, как угорь, и его тонкая шея выгибалась с неестественной силой. Он пытался дотянуться до руки Джейса зубами, и Нейтон видел, как его губы, покрытые кровяными подтёками, обнажили мелкие, острые зубы. Он был похож на раненую змею, предпочитающую умереть, но не сдаться. И вот тут взгляд Нейтона, привыкший к деталям, уловил нечто, от чего кровь действительно застыла в его жилах. Руки Аббадона. Они были туго перемотаны до локтей чистыми, белыми бинтами, словно у боксёра после боя. Но из-под повязки на левом запястье, в щели между бинтом и манжетой кофты, выступала старая, ужасная картина. Шрамы. Их было несколько. Маленькие, аккуратные, но от этого не менее жуткие. Они были в виде крестов. Они не были случайностью. Это был знак. Метка. След намеренного, методичного насилия, врезанный в детскую кожу навсегда. Нейтон почувствовал, как у него подкосились ноги. Он видел в жизни многое — болезни, нищету, отчаяние. Но эта маленькая, истерзанная рука, этот знак пытки на хрупком теле ребёнка... Это было за гранью. Его мозг отказывался верить. Кто? Зачем? За что? «Бедный ребёнок...» — пронеслось в его голове, но это была слишком слабая, слишком банальная фраза для того ужаса, который он ощутил. Воспитатели, опомнившись, бросились разнимать их. Двое взрослых мужчин — оттащили Джейса. Тот отпустил волосы мальчика с таким звуком, будто вырвал пучок травы. И тут произошло нечто, что Нейтон запомнил навсегда. Как только давление ослабло, парнишка не облегчённо расслабился, не заплакал. Он, словно пружина, сорвался с места. Его движения были обманчиво быстрыми, порывистыми, абсолютно лишёнными детской неуклюжести. Он не побежал — он метнулся, как тень, выскользнул из рук пытавшейся его удержать воспитательницы и пронёсся мимо Нейтона. Их взгляды встретились на долю секунды. В этих небесно-голубых, налитых кровью глазах Нейтон не увидел ни страха, ни благодарности. Он увидел лишь вселенскую, бездонную пустоту. Такую же, как у него самого, но гораздо более древнюю, дикую и невыразимо одинокую. Это был взгляд существа, которое давно перестало ждать спасения и привыкло полагаться только на свою ярость. Запах ветра, пота и крови — вот что осталось от него в воздухе. Сиделка, крича что-то, бросилась за ним. Женщина, вся красная от гнева, набросилась на Джейса: — Джейс! Что это такое?! Немедленно в кабинет! А Нейтон остался стоять посреди шумящей столовой, глядя в пустой коридор, куда исчез мальчик. Его сердце колотилось, отказываясь успокаиваться. Он приехал сюда, чтобы раздать подарки и залатать дыру в собственной душе. Он искал спасения в сияющих глазах благодарных детей. Но он нашёл нечто иное. Он нашёл маленькое, изломанное существо по имени Аббадон, которое не просило о помощи. Которое, казалось, вообще не нуждалось ни в чём и ни в ком. И в его израненной, одинокой душе что-то дрогнуло, сдвинулось с мёртвой точки. Это была не жалость. Это было узнавание. Он смотрел в эту пустоту, и пустота смотрела в него. И впервые за долгие годы гул внутри него сменился настойчивым, тревожным вопросом.