2. Новая реальность

Они говорили, что это «детский дом». Они говорили, что он «больше не вернется в церковь». Слова были пустыми и ничего не значили, как шепот в стенах, который ты слышишь, но не можешь разобрать. Единственное, что имело вес и смысл, было знание, пульсирующее в нем холодной, твердой галькой в животе: «Отец придет». Он всегда приходил. Он находил его везде. В трапезной, когда Абаддон проливал воду. В спальне, когда ему снились шумные сны, и он ворочался. В подвале… Мысль о подвале заставила его кожу покрыться мурашками. Там пахло землей, сыростью и крысами. Там было темно, и эта тьма была не просто отсутствием света; она была живой, плотной, она затекала в рот и уши, пока ты не начинал забывать, что у тебя есть голос. Отец запирал его там на несколько дней, и единственной пищей был страх. Женщины здесь, в этом «детском доме», смотрели на него с тем выражением лица, которое он научился ненавидеть больше, чем гнев Отца. Жалость. Их глаза были мягкими, влажными, и в них плавала эта жалость, как масляное пятно на воде. Ему хотелось, когда они так смотрели, ударить их или зашипеть, как кошка из-под крыльца. Он не был жалким. Он был сильным. Он выжил. Несколько недель назад он очнулся в Белом Месте. Больнице. Его тело было ватным и не слушалось, скованным странной, глубокой болью, которая была не похожа на острое жало ремня или щипка. Она была внутри, в самой груди, тлеющий уголек. Он помнил вспышку, жгучую волну, пожирающую его изнутри, и затем — ничто. Провал. Когда он пришел в себя, он увидел эти взгляды. Жалеющие. Удивленные. Он пытался встать. Его ноги были как из тряпки, а мир кружился. Он падал обратно на жесткую койку, и руки в белых халатах мягко, но настойчиво удерживали его. «Лежи, малыш, тебе нужно поправляться». Он не был малышем. Он был Абаддоном. Отродьем. Плодом греха. Так говорил Отец. Его мать была всего лишь прихожанкой, на которую Отец, движимый демоном, по мнению мужчины, положил глаз. А потом появился он. И его объявили дьявольским семенем. Настоящая жена Отца, та, что с холодными глазами, потом долго мучила его мать. А потом мать куда-то исчезла. И вот теперь он был здесь. Потом его привезли сюда. Шумно. Здесь было так шумно. Десятки голосов, крики, смех, плач — все это сливалось в оглушительный гул, от которого закладывало уши и хотелось спрятаться в самый темный угол. Он искал углы. Всегда садился так, чтобы стена была у спины. Так никто не мог подойти сзади. У него были привычки, которые он не осознавал. · Тихий счет. Когда вокруг становилось слишком громко, он начинал считать свои шаги, вздохи, трещины на потолке. Один, два, три... Это создавало барьер между ним и хаосом. · Расстановка еды. За завтраком он выстраивал кусочки хлеба в идеально ровную линию перед тем, как есть. Одна крошка, упавшая не на место, вызывала тихую панику. · Прикосновение к стенам. Проходя по коридору, он проводил кончиками пальцев по штукатурке, ощущая ее текстуру. Это было подтверждением реальности, проверкой границ этого нового мира. · Взгляд в никуда. Он мог замереть и смотреть в одну точку на долгие минуты, отключаясь от происходящего. Внутри в эти моменты была только тишина и знакомое, уютное одиночество. Ему не нравилось, когда другие дети трогали его волосы. Они были темными и, как кто-то сказал, «красивыми». Для него они были просто волосами. Но прикосновения были чужими, непрошеными. Они жгли. Особенно тот мальчик, Джейс. Старший, с рыжими волосами и насмешливыми глазами. Он тыкал в него пальцем, дразнил: «Эй, тихоня! Чего молчишь? Призраков видишь?» Абаддон не отвечал. Он просто смотрел на Джейса своим бездонным, голубым взглядом, в котором копилась холодная, ясная ярость. Он не боялся драк. Боль была старым знакомым. Он знал, как кусаться, царапаться, биться до конца, потому что отступать было некуда. Сегодняшний день начался как обычно. Подъем. Завтрак, где он выстроил ряд из овсяных хлопьев. Прогулка. Прогулка была... другой. Ему нравилось быть снаружи. Слишком ярко, да, солнце резало глаза, привыкшие к полумраку церкви и подвала. Но здесь был воздух. Настоящий, не спертый. И были деревья. Одно, особенно высокое, с раскидистыми ветвями, стало его убежищем Воспитатели кричали: «Абаддон, слезай немедленно! Опасно!» Он не понимал, что опасного в том, чтобы быть выше всех. Ему нравились деревья. Залезать на них, конечно, запрещали. Но наверху, среди оголенных веток, шепчущих осеннему ветру, его наконец-то не доставали. Это было его королевство. Отсюда дети внизу казались маленькими и незначительными, а их крики — приглушенными. Он мог просто сидеть, вбирая в себя прохладу осени, и чувствовать что-то похожее на спокойствие. Это было его место. Только его.

***

Сегодня, сидя на своем дереве, он увидел, как к воротам подъехала пыльная машина. Он не придал ей значения. Потом прозвучал свисток. Звук был резким, властным. Абаддон, не раздумывая, послушно спустился вниз. Неповиновение вело к наказанию. Это правило было вбито в него на молекулярном уровне. Но внутри всё пошло не так. Всех детей собрали в одну большую комнату. Это было непривычно, против правил распорядка. Его тело напряглось, мышцы живота сжались, готовясь к удару. Потом кто-то сказал слово «подарки». Он нахмурился. Что это? В его мире ничего не давали просто так. Каждая вещь, каждая крошка хлеба имела цену, и счет всегда предъявляли позже, в виде боли. И тогда вошел Он. Мужчина. Высокий, в яркой синей кофте, с усами и громким, раскатистым голосом. Он улыбался. Широко. Белые зубы. Абаддон мгновенно отпрянул в самый темный угол, прижавшись спиной к стене. Он втянул голову в плечи, стараясь стать меньше, невидимым. Улыбки были самыми страшными. Самые жестокие наказания отец часто предварял улыбкой. Этот мужчина был большим. Он заполнял собой пространство. Его доброта была шумной и навязчивой, как яркий свет, который режет глаза. Абаддон медленно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в старые, знакомые шрамы на ладонях. Боль была ясной. Четкой. Она помогала не думать о страхе. Он не сводил с мужчины глаз, но смотрел не прямо, а чуть в сторону, сквозь ресницы, как делал, когда на него кричали. Он изучал его. Движения рук. Звук голоса. Искал подвох. Искал злость, скрытую за этой маской добродушия. Внутри него поднималась знакомая, едкая волна. Не просто страх. Готовность. Дерзость. Если этот усатый великан подойдет к нему, попытается тронуть, заговорит с этой притворной, сладкой жалостью... Абаддон тихо выдохнул. Его дыхание было мелким и частым. Он был готов дать отпор. Он не был жалким. Он был Абаддоном. И он знал, что выживает только тот, кто не дает себя в обиду. Никогда.