3. Камень в темноте

Абаддон не отсчитывал минуты — он ощущал их кожей. Пыльный солнечный квадрат медленно сползал по стене, отмечая незримый отсчёт. Примерно час. Целый час он провёл в своей угловой крепости, не сводя глаз с усача. Этот человек был ошибкой в серой логике детского дома. Его улыбка — слишком белая, голос — слишком громкий, а жесты — слишком широкие. Он был как крик в тишине, режущий и неестественный. Абаддон чувствовал фальшь каждым нервом, будто прислушивался к отдалённому гулу перед землетрясением. Он видел, как другие дети тянулись к ярким безделушкам в его руках, и внутри него поднималась волна горького презрения. Неужели они не видят? Не понимают, что за каждой улыбкой скрывается крючок, а за подарком — расплата? Резкий звонок на обед заставил его вздрогнуть, разрывая хрупкую нить наблюдений. Его тело, выдрессированное распорядком, поднялось и понесло его в столовую само, к его укромному столу в углу. Он уже начал свой тихий ритуал, выстраивая крошки в идеальную линию на столе, когда движение уловил краем глаза. К нему шли Джейс, а за ним, словно тень, — та самая девочка, Алекс. Та, что осмелилась предложить ему дружбу, а получив его грубое «отвали», убежала со слезами. Сейчас она жалась в плечи, не смея поднять взгляд, живое воплощение стыда. — Эй, чучело косматое! — Джейс с силой упёрся руками в его стол, нависая над ним. — Чего ты тут детей доводишь? Зачем грубишь? Кем ты тут себя возомнила? Не учили, что так себя вести нельзя? – парень посмотрел на него с нескрываемым отвращением. – Мог бы хоть голову в порядок привести, выглядит как гнездо. Гнев, едкий и мгновенный, ударил в голову. Но куда страшнее гнева был леденящий ужас, спровоцированный упоминанием его волос. — Отойди от меня, исчадие Адово! — вырвалось у Абаддона, и в его голосе была не только дерзость, но и знакомая, тошная слабость. И тут память нанесла удар. Не картинка, а полноценное ощущение: грубые пальцы, впивающиеся в волосы у затылка, резкий рывок. А потом — запах. Едкий, тошнотворный запах горелого волоса и плоти. Отец, его лицо, искажённое гневом, шипел, что эти волосы — порождение греха, дьявольская грива. Он прижал его, маленького и беспомощного, к деревянной скамье, поднеся прядь к трепещущему пламени восковой свечи. Огонь лизнул волосы, и этот смрад заполнил всё вокруг, въелся в память навсегда. И тогда — голос. Голос матери, сдавленный, разрывающийся от слёз и ужаса. Она рухнула на колени, умоляя: «Не надо, он невинен! Грех на мне, я не досмотрела!» Она металась между слепой верой в «посланника Господня» и диким, животным страхом за своего ребёнка, и в тот миг — чудо — её мольбы подействовали. Железная хватка ослабла... Реальность вернулась свинцовым холодом. Рука Джейса, та самая, что в воспоминаниях отца, с силой вцепилась в его волосы и дёрнула. Жгучая боль от рывка стала спичкой, чиркнувшей о фитиль его памяти. Вместо столовой он вдруг увидел церковную лавку, почувствовал холод дерева под щекой и железную хватку на затылке. Запах воска и ладана смешался с едким, тошнотворным духом горелых волос. Он снова был тем маленьким мальчиком, чьи грехи, по словам отца, росли из его головы, словно дьявольские кудри. Этот миг паралича дорого ему стоил. Пока он был в плену прошлого, Джейс использовал преимущество. Второй рукой он с силой толкнул Абаддона в грудь, отшвырнув его от стола. Стул с грохотом опрокинулся, а сам он грузно рухнул на пол, рассыпав по линолеуму свой тщательно выстроенный хлебный строй. — Вот что бывает с грубиянами! — самодовольно провозгласил Джейс. Но Абаддон уже не слышал. Им двигали древние, звериные инстинкты. Боль и унижение не парализовали, а разорвали последние нити, связывавшие его с рассудком. Он не думал. Он реагировал. С рыком, больше подходящим раненому зверю, чем ребёнку, он рванулся вперёд и впился зубами в руку, что ранее сжимала его волосы. Он чувствовал на языке солоноватый вкус чужой кожи, слышал приглушённый крик Джейса, но не отпускал, сжимая челюсти всё туже, пока тот с руганью не отшвырнул его. Началась схватка. Абаддон метнулся в ноги старшему мальчику, царапая, пинаясь, кусаясь. Он был как демон, вырвавшийся из-под земли, — маленький, но полный слепой, разрушительной ярости. Каждый удар, который он получал в ответ, был лишь знакомым старым знаком, очередной данью, которую он платил миру за своё существование. Он не чувствовал новой боли — лишь жгучую ярость, направленную на всех: на Джейса, на эту жалкую девчонку Алекс, из-за которой всё началось, на воспитателей, на отца, на весь этот жестокий, несправедливый мир. Когда их наконец растащили, Абаддон был похож на взъерошенного котёнка: дышал часто и прерывисто, взгляд был мутным и неосознанным. Рука воспитательницы обжигала его плечо. Он дико дёрнулся, вырвался из её хватки и, не раздумывая, метнулся к выходу, как пуля. Он не видел ничего вокруг, кроме спасительной двери. По пути его взгляд на долю секунды скользнул по лицу усатого мужчины. И он застыл. Не от страха, а от ошеломления. В глазах того не было ни гнева, ни той приторной, масляной жалости, которую он ненавидел. В них была... пустота. Такая же глубокая и бездонная, как его собственная. И в этой пустоте — тень какого-то странного понимания. Это было хуже, чем жалость. Это было словно обнажённый нерв, и Абаддон инстинктивно отпрянул. Следующие несколько минут стёрлись из памяти. Он очнулся, уже забившись под свою кровать в спальне, в самом дальнем углу, куда не доставал свет. Он лежал калачиком, прижав колени к груди, и трясся. Теперь, в тишине, его настигло отвращение. Отвращение к себе, к своей слабости, к этой истерике. И жгучее, ядовитое презрение к той девочке, Алекс. Эта «агница», эта плакса. Из-за её глупых, нежных чувств, которые он отверг, из-за её мнимой обиды теперь он снова был унижен, снова стал тем «жалким грешником», которым его всегда видел отец. Она пришла с миром, а принесла с собой ад. Он ненавидел её за эту её «невинность». В комнату вошла воспитательница. Шаги её были твёрдыми и гневными. — Абаддон? Выходи немедленно. Мы должны поговорить о том, что произошло. Он молчал, прижимаясь спиной к холодной стене. — Я знаю, что ты здесь. Вылезай. Твоё поведение — это дьявольское непослушание! Это слово, «дьявольское», стало последней каплей. — Изыди! — прошипел он из-под кровати, его голос был хриплым от слёз и ярости. — Оставь меня, лицемерка! Он ожидал крика, грубых рук, которые вытащат его силой. Но последовала лишь тяжёлая пауза. — Хорошо, — голос воспитательницы стал холодным и ровным. — Сиди. Но завтра, мальчик, вы будете отмывать всю столовую. Это будет вашим искуплением. Подумай о своём поведении. Шаги удалились. Она оставила его в темноте. Он был один. Снова один. И это было единственное, в чём он был абсолютно уверен. Абаддон лежал под кроватью, прижавшись лбом к прохладному полу, и слушал, как бешено стучит его собственное сердце. «Искупление». Какое они все имели право говорить об искуплении? Они, чьи души не горели в адском пламени каждую ночь. Они, кого никто не объявлял дьявольским семенем. Им не понять.