Глава 49: Хозяйка игр.

Корабль-Призрак вышел из тумана у берега острова, который не был похож на те ухоженные курорты. Это была дикая, тёмная земля. Густой тропический лес с широкими, натоптанными тропами подступал к самой воде, но не было ни пирсов, ни причалов — только чёрный песок и корни деревьев, уходящие в море. Пассажиры-марионетки сошли на берег и ровными шеренгами двинулись вглубь острова по одной из главных троп. Кас, Лина и Елена последовали за ними. Воздух был тёплым, влажным и густым от запахов гниющих цветов и влажной земли. Тишину нарушали лишь шаги и странное, едва уловимое жужжание, будто сам остров дышал. Тропа вывела их на огромную поляну. Она была идеально круглой, будто вырезанной невидимым гигантом. По краям горели факелы на высоких шестах, отбрасывая прыгающие тени на сотни неподвижных фигур, стоявших по периметру. Тела — мужские, женские, старые и молодые, одетые в лохмотья или когда-то богатые наряды — были расставлены, как экспонаты в музее. Все смотрели в центр поляны пустыми глазами. В центре, на грубом троне из переплетённых корней и костей, обвитых лианами и усыпанных поблёкшими цветами, сидела девушка. Она была одета варварски-богато: на ней была короткая юбка из разноцветных перьев, расшитая ракушками и кусочками стекла, а на груди — нечто вроде кирасы из отполированных черепов мелких животных. Её волосы были заплетены в десятки косичек, украшенных костяными бусинами. Лицо было красивым и диким, а глаза... глаза были чёрными, и в них плескалась не скука, а живое, жадное любопытство. Это была Лоа. И она была довольна. — О-о-о! — её голос прозвучал звонко и радостно, нарушив мертвенную тишину поляны. — Новые игрушки! И те, что устроили такую драку! Это было здорово! Просто здорово! Она подпрыгнула на троне, как ребёнок, не в силах усидеть. — Ты! — она указала пальцем с длинным, заострённым ногтем в сторону Каса. — Ты здорово метался! Как змея! Резал им животики, а они так удивлённо смотрели! Ха-ха-ха! — Её смех был искренним, весёлым и от этого ещё более жутким. — А твой большой друг с мечом! Как он крутился! Бах — одного пополам! Бах — другому руку оттяпал! И кричал: «За мной!» А они всё лезли и лезли! Как глупые муравьи на мёд! И твои девочки! Одна огнём швырялась — бум! Корабли загорелись! Красиво! Другая — бутылками! А третья... — её взгляд скользнул по Елене, и в нём промелькнуло что-то вроде уважительного интереса, — ...третья просто стояла и рубилась. Никто её даже не поцарапал как следует. Скучновато, но... стильно! Во время этого восторженного, сбивчивого рассказа тело на троне вдруг обмякло. Голова упала на грудь. А из первого ряда марионеток вышла высокая женщина в потрёпанном платье аристократки. Её глаза загорелись тем же чёрным огнём. — А потом этот толстый! — заговорила Лоа уже её голосом, с тем же детским восторгом, указывая на место, где незримо стоял марионетка Хищника. — Как он в твоего друга нож всадил! Из-за спинки! Подло! Мне понравилось! И как все потом на него навалились! Хрусть-хрусть! — она сжала кулачки, изображая давку. — Отличное дополнение в коллекцию! И ваш друзья, и эти... мусорные. Все такие разные! Жалко, что быстро кончилось. Я люблю, когда долго... «Аристократка» замерла, и свет из её глаз погас. Она механически вернулась на своё место. А к Касу, семенящей, лёгкой походкой, подбежала другая марионетка — девушка в простом, но чистом платье служанки, с идеально уложенными волосами. «Парадная марионетка», как будто для приёма гостей. Она принюхалась к Касу, её чёрные глаза сузились. — У тебя... знакомый запах. Не такой противный, как от того демонёнка в клетке. Тот пахнет чужими желаниями, фу. А ты... пахнешь тишиной. Старой, холодной тишиной. Интересно... Кас не стал вдаваться в детали. Он посмотрел прямо в эти бездонные глаза. — Игра кончилась, потому что правила были простые, — сказал он спокойно. — Прятки, догонялки, морской бой. Детские игры. Мы можем показать тебе игру посложнее. Интереснее. Где результат не ясен заранее. Лоа в теле служанки склонила голову набок. — Сложнее? Как? — Для этого мне нужен мой друг. Соловей. Лоа хлопнула в ладоши — жест был таким же инфантильным, как и у «горничной» в прошлом видении. — О! Главный заводила! Давай! Она на мгновение закрыла глаза. И из толпы марионеток шагнул Соловей. Его кираса была в вмятинах, лицо — в синяках и ссадинах, но он шёл ровно. Его глаза, до этого пустые, вдруг обрели осознанность. Он моргнул, огляделся, увидел Каса, Лину, Елену... и мёртвую поляну вокруг. В его взгляде мелькнула ярость, боль и вопрос. Но он был Соловьём. Он молча ждал. Лоа выпрыгнула из служанки, и та застыла. А сама вселилась обратно в девушку на троне, смотря оттуда, как на представление. Кас подошёл к Соловью, положил руку ему на плечо и что-то быстро, тихо сказал на ухо. Соловей слушал, его взгляд становился холоднее, расчётливее. Он кивнул. Развернулся к толпе марионеток. Он не просто заговорил. Он приказал. Его голос не был криком. Он был ровным, низким, но в нём чувствовалась та самая стальная воля, что заставляла его банду бросаться в драку, а слабых противников — замирать на месте. — Десять человек, — прозвучало негромко, но так, что слова отдались эхом в тишине поляны. Его палец выстрелил в сторону кучи валежника. — Сделать в центре большой, ровный костёр. Готовить дрова. Десять марионеток — мужчины разного возраста и сложения — вышли из строя. Не побежали — пошли. Но в их движениях не было прежней механической плавности. Была абсолютная, бездумная целеустремлённость. Они принялись за работу молча, со скоростью хорошо отлаженного механизма. — Двадцать человек, — палец Соловья описал круг. Голос звучал, как устав. — Встать кругом у костра. Отбивать ритм. Хлопки, удары по бревнам, что угодно. Ровно. Двадцать тел заняли позиции. Руки поднялись, замерли в ожидании. — Ещё двадцать. Петь. Один и тот же звук, в такт. Начинайте с долгого «А-а-а». Двадцать глоток открылись. Монотонный гул, ровный и безжизненный, поплыл над поляной. — Все остальные, кто стоит. Начать танцевать. Простой шаг. Раз-два, раз-два. По кругу. В такт. И поляна ожила. Вернее, пришла в механическое, жутковатое движение. Костёр сложили и подожгли (марионетка с факелом сделала это с пустым лицом). Застучали примитивные ритмы. Загудел хор. И сотни тел начали двигаться по кругу одним и тем же, простым шагом. Это была неорганизованная толпа, превращённая приказом в единый, безупречный, но абсолютно бездушный механизм. Так же, как когда-то капитан «Стрижа» отдал свой корабль и ушёл, не в силах противиться этой железной воле. Лоа, с трона, смотрела с интересом. Но в её глазах читалось: «И что? Я это уже видела. Они всегда так могут по моей команде». И тогда Кас, Лина и Елена начали раздавать бутылки. Они брали их из мешка Каса и подносили к тем, кто отбивал ритм, кто пел, кто танцевал на внутреннем круге. Елена двигалась чуть скованно, её лицо была бледным, но она чётко выполняла свою часть. Лина распределяла «Туман» — самый лёгкий, но пьянящий сорт. Когда несколько десятков бутылок оказались в руках марионеток, Соловей скомандовал снова. Тот же голос, та же непререкаемая интонация приказа: — Все, у кого в руках бутылки. Сделать большой глоток и передать следующему. Повторять, пока не закончится. Механизм дрогнул. Первые марионетки поднесли бутылки к губам, запрокинули головы. Потом передали дальше. И что-то начало меняться. Ритм, до этого ровный и монотонный, как биение механического сердца, начал усложняться. Сначала это были лишь едва уловимые сбои — один из двадцати ритм-машин вдруг ударил ладонью не по бревну, а по своему собственному бедру, добавив глухой, сочный звук. Другой присвистнул сквозь зубы на слабой доле. Третий начал притопывать, вводя в стук ещё и низкий гул земли. Монотонное «А-а-а» хора тоже дрогнуло. Один голос — высокий, женский — вдруг сорвался в горловое рычание. Другой, мужской, начал выкрикивать не слова, а отдельные звукоподражания: «Бум! Тра-та-та! Ш-ш-ш!». И словно прорвало плотину. Из двадцати глоток посыпались обрывки. Не песни — осколки памяти, всплывающие из небытия вместе с алкогольным угаром. «...ветер!» — выкрикнул кто-то с тоской бывшего моряка. «...мама!» — простонал подростковый голос, и в нём звучала детская беспомощность. «...корабль!» — рявкнул другой, уже с привычной командной интонацией. «...не надо!» — взмолилась женщина. «...всех убью!» — прохрипел следующий, и в его голосе была голая, первобытная ярость. Танцоры, получившие свою долю «Тумана», начали выпадать из строя. Их шаг, до этого размеренный и единообразный, стал сбиваться. Одна девушка закружилась на месте, её руки взметнулись вверх, и в её движениях внезапно проступила грация, которой не могло быть у марионетки. Мужчина рядом с ней начал приседать в низком, почти боевом танце, отбивая сложный ритм пятками. Ещё один просто остановился, уставился на свои ладони, а потом начал хлопать в них с нарастающей, истеричной скоростью. Это был не просто сбой программы. Это было пробуждение. Призраки личностей, глубоко запрятанные под контролем Лоа, начинали шевелиться под действием алкоголя и излучения, которое он в себе нёс. Они были обрывчатыми, дикими, лишёнными смысла — но они были живыми. Лоа на троне перестала просто сидеть. Её чёрные глаза расширились, в них вспыхнул не просто интерес, а настоящий, жадный восторг первооткрывателя. Она подскочила, как на пружине, и её собственное тело осталось на троне — пустая, красивая кукла. А её сознание нырнуло в тело той самой девушки, что кружилась у костра. Тело девушки вздрогнуло. Её танцующие движения стали резче, увереннее, в них появилась нечеловеческая пластичность и неистовая энергия. Она вбежала в самый центр круга, прямо к огню, и закричала, поднимая руки: — Да! Да! Вот так! — Голос был её, но интонация, дикая радость — чисто Лоа. И одновременно тот же самый крик, чуть приглушённый, донёсся с трона — из глотки её прежнего тела, чьи губы беззвучно шевелились. Жуткий стереоэффект души, разорванной между двумя оболочками. — Больше! Сложнее! Я хочу слышать ВСЕХ! Веселее! Она — в теле танцорки — захлопала в ладоши. Не простой хлопок. Это был звук, похожий на щелчок бича, отдавшийся эхом по всей поляне. И из темноты леса, из-за деревьев, вышли фигуры. Не марионетки с поляны — другие. Они несли оборудование и припасы с «Стрижа»: примитивную алхимическую установку из медных трубок и колб, тяжёлые мешки с зерном, ящики со сморщенными, но ещё пахнущими сладостью фруктами. Они сложили это в стороне, у края света от костра, и замерли, ожидая. Лина, увидев это, медленно подошла к куче оборудования, тень от костра прыгала на её лице, но в её карих глазах, обычно пустых или отрешённых, горел холодный, ясный огонь концентрации. Она коснулась медной трубки перегонного куба, потом обвела взглядом поляну — пляшущую Лоа, поющих марионеток, Каса, стоящего в тени. Она говорила громко, чётко, обращаясь не столько к Лоа, сколько к самой логике ситуации, к пустоте, которая должна была её заполнить: — Мало. Этого аппарата хватит, чтобы напоить два десятка. Здесь — сотни. Им нужно больше. Постоянно. Нужны руки. Нужны… — она сделала крошечную паузу, — …нужна Аня. Как по волшебству... из толпы пьянеющих певцов вышла Аня. Её глаза, теперь ясные и осознающие, нашли Лину. Она моргнула, провела рукой по лицу, будто стряхивая паутину. Её взгляд нашёл Лину, скользнул по костру, по дико пляшущей в центре Лоа, по грудам припасов. И всё поняла. Без слов. Без лишних эмоций. Она просто кивнула. Её лицо стало сосредоточенным, профессиональным — выражение мага, берущегося за сложную, но знакомую работу. Две девушки — ведьма и чародейка — принялись за дело без лишних слов. Сначала вместе, у той единственной установки. Лина, стиснув зубы от боли в боку, руками и короткими командами направляла безмолвных помощников-марионеток: засыпать зерно, залить воду, поднести дрова. Аня стояла рядом, её ладони были обращены к котлу. Она не создавала огонь — она концентрировала тепло, исходящее от костра и от самого излучения острова, направляя его в нужные точки с хирургической точностью. Процесс, обычно занимавший часы, пошёл с пугающей, неестественной скоростью. Пар зашипел в змеевике, и первая струйка мутной жидкости закапала в подставленную колбу. Лоа, захлёбываясь от восторга, прислала им подкрепление. С её очередным щелчком пальцев из рядов танцоров вышли ещё несколько фигур. Их движения были чуть более плавными, в глазах — тусклый отсвет былого знания. Бывшие ученики, обладавшие при жизни скудными магическими талантами. Теперь они были просто живыми инструментами с остатками нужной функции. Лина и Аня разделились. Лина, отдав последние указания у первой установки, взяла под контроль новоприбывших. Она расставила их у импровизированных «станций»: один поддерживал температуру брожения в большой бочке, другой концентрировал тепло для второго, ещё маленького, перегонного куба, который быстро собрали из запасных частей. Аня же полностью сосредоточилась на основном производстве, увеличивая мощность и тонко управляя процессом дистилляции. Конвейер заработал. Теперь это была уже не кустарная мастерская, а примитивный, но эффективный завод. Готовый продукт — прозрачная, обжигающая жидкость — непрерывной струйкой наполнял кувшины. Марионетки-носильщики тут же подхватывали их и несли в круг, вливая в общий поток. Вечеринка набирала обороты медленно, но неумолимо, как разгоняющийся маховик. Для марионеток не существовало усталости — их мышцы могли двигаться вечно, подпитываемые волей Лоа и странной энергией острова. Для самой Лоа — тем более. Время для неё было игрушкой. Она могла веселиться так днями, неделями, месяцами, прыгая от одного тела к другому, смакуя каждое новое движение, каждый сбой в ритме, каждую хриплую, неконтролируемую песню. Она была дирижёром, который с восторгом обнаружил, что его оркестр начал импровизировать, и теперь жадно прислушивался к каждой фальшивой ноте, каждому неожиданному гармоническому переходу. Ритм стал не просто сложным — он стал живым, дышащим организмом. Полиритмы накладывались друг на друга, рождались и умирали, диалог хлопков, притопов и ударов в грудь превратился в настоящую беседу. Песня больше не была набором обрывков. Она стала гимном — уродливым, страшным, но мощным. Обрывки воспоминаний («солнце в pучье», «кpаденый хлеб», «запах кpоси») сплетались с проклятиями («чтоб ты сдох», «всем гореть», «проклятый остров»), вкраплениями забытых молитв («Господи помилуй», «да святится имя Твоё») и отборной, идущей от самой печёнки матерщиной. Это была симфония всего самого тёмного, отчаянного и животного, что осталось на дне душ этих людей. Танцы окончательно сорвались с цепи. Танец-шествие по кругу распался. Теперь это было море индивидуальных, диких плясок. Кто-то бился в конвульсивной, исступлённой пляске, кто-то медленно, почти чувственно извивался, кто-то имитировал драку или грубые объятия. Границы между танцем, насилием и вульгарным флиртом стёрлись. Поляна превратилась в кипящий котёл примитивной, раскрепощённой энергии. Воздух дрожал от гула голосов, стука, тяжёлого дыхания и того самого сладковато-гнилостного запаха большого скопления тел, пота, алкоголя и тропической ночи. И в центре этого безумия, прыгая от тела к телу, от восторженного крика молодой девушки к хриплому подпеванию старого пирата, от диких па старухи-ведьмы к агрессивной поступи воина, Лоа испытывала то, чего, возможно, не знала никогда — чистую, незамутнённую радость от непредсказуемости. Её игра наконец дала непредсказуемый результат. Её игрушки оживали. Ненадолго. Уродливо. Но — оживали. И это было прекрасно. Елена сидела на краю поляны, в тени огромного корня. Она не пила. Она просто сидела, выпрямив спину, но Кас, подойдя к ней, увидел, как мелко дрожат её пальцы, сжатые в кулаки. На её обычно безупречном лбу выступила испарина. Свечение, что обычно окружало её как невидимый щит, потухло совсем. От неё теперь веяло не чистотой, а чем-то другим — тяжёлой, почти физической усталостью. — Елена? — тихо спросил он. — Я справлюсь, — выдохнула она, даже не глядя на него. Её голос был напряжённым, как туго натянутая струна. — Энергии почти нет. Но я... выдержу. В этот момент к ним подбежала парадная марионетка — та самая служанка. Её глаза снова горели чёрным светом Лоа. Она хихикнула, тыча пальцем в Елену. — Святая! Редкий экземпляр! У неё почти кончилась энергия! — Лоа говорила с детским, злорадным любопытством. — Неполная душа. Энергия сама из неё вытекает. А знаешь, что случается со «святыми», у которых кончилась энергия? Кас холодно посмотрел на неё. — Что? — Они ПАДАЮТ! — прошипела Лоа с восторгом. — С высоты! И разбиваются во что-то... другое! Очень смешно и очень... горячо! Скоро увидишь! Будет весело! — Она хихикнула и побежала обратно в пляшущую толпу, чтобы влететь в тело какого-то дико отплясывающего рыбака. Кас посмотрел на Елену. Она сжала губы, её взгляд был прикован к пламени костра, но в её глазах бушевала внутренняя буря. Она боролась. Но против чего? Против истощения? Или против того, что придёт ему на смену? А вокруг бушевал праздник. Сложные ритмы, выкрики десятков людей, сливающиеся в единую, безумную симфонию, тела, мелькающие в огненном свете, запах пота, алкоголя и диких цветов. Лоа была в экстазе. Она прыгала, пела, кричала через десятки глоток сразу, смакуя каждый момент этого хаоса, который она не контролировала полностью. И в самый разгар этого безумия, когда казалось, что праздник будет длиться вечно, раздался крик. Это был не крик боли. Не крик ужаса. Это был почти животный вопль отчаяния, ярости и... освобождения. Он вырвался оттуда, где сидела Елена. И от неё во все стороны, как ударная волна, распространилась энергия. Не чистая, не лечащая. Что-то густое, тяжёлое, липкое и невыносимо соблазнительное. Аура. Но не святости. Аура голода. Аура похоти. Аура падшей святой. Волна накрыла поляну. И все марионетки — пьяные, поющие, танцующие — застыли на одно-единственное, леденящее мгновение. Сотни лиц обратились в сторону Елены. Сотни пар пустых, подчинённых Лоа глаз уставились на источник этой новой, дикой, неконтролируемой силы. А потом, как по единой команде, они все — ВСЕ — развернулись и начали двигаться. Не бежать. Медленно, неотступно, как приливная волна. По направлению к Елене.