Часть 5

Солнечный свет, просачиваясь сквозь стекла, растекался по комнате мягкой золотой вуалью. Он скользнул по подоконнику, поймал в воздухе мельчайшие пылинки — казалось, стоит только дотронуться до света, и он тут же исчезнет. От лёгкого дуновения шторы сдвинулись, и в проёме открылось лицо рыжеволосой девушки. Лучи поспешили к ней: они играли в прядях, заставляя рыжину вспыхивать медными искрами; кожа зазолотилась, а веснушки будто подсветили изнутри. Но эта картина продержалась недолго. Девушка задрогнула, через несколько секунд резко распахнула глаза и села на кровати. Смахнув волосы с лица, она нашла телефон и включила экран. — Бля! — вырвалось у Алёнки. Она подпрыгнула, наспех натягивала джинсы и ругалась сквозь зубы: — Сука, я же раньше легла — какого чёрта опять проспала? Надев белую майку без принта и чёрный лонгслив, она схватила рюкзак. — Доброе утро, мам! Доброе утро, пап! — быстро поздоровалась она, бросив рюкзак в коридор, вбежала в ванную и стала умываться, чистить зубы. — Мам, закажи мне, пожалуйста, такси до универа — я проспала! Закончив в ванной и поправив причёску, она вышла на кухню. — Если бы ты не грузила себя работой, не проспала бы, — заметил светловолосый мужчина в костюме. — Ну ты даёшь, дочь. — Вань, перестань, — отозвалась рыжая женщина. — Ты же знаешь, что Алёнка работу не бросит даже силком. Кушать будешь? Блинчики только что сделала. Такси я не вызывала — папа довезёт, у него до работы ещё час. — Э-э, Леночка, я думал ещё немного поспать, — шутливо протянул отец. — Я всё сказала, — Елена резко оборвала споры и обратилась к дочери. — Ты блины есть будешь? Алёна кивнула. Мать поставила перед ней тарелку с блинчиками и банку шоколадной пасты. — Ешь и бегом в машину: папа отвезёт — и точка. — Она так взглянула на мужа, что Иван сразу замолчал и продолжил пить кофе. — Папе позвонишь после пар или поедешь на такси домой. И да, Алён, твоя кураторша звонила. Ничего не хочешь рассказать? Жуя второй блин, Алёна чуть не поперхнулась и слабо улыбнулась. Провела рукой по рыжим гладким волосам, почесала макушку и ответила: — Не знаю, что именно говорила Наталья Павловна. Если это про успеваемость — проблемы только со статистикой, ой, с этой психометрией. В общем — не критично, скорее нюанс. Ну не двойка же в конце концов. — Алён, — серьёзно сказала Елена, — с тех пор как ты всё время проводишь на работе, у тебя сильно испортились оценки. Ты была отличницей, а теперь едва дотягиваешь до четвёрок. Если так будет дальше и ты начнёшь еле тянуть тройки, мне придётся запретить тебе работать. — Но мам, я почти совершеннолетняя! — вскинулась Алёна, сжав кулаки. — Осталось каких‑то два месяца. Ты не сможешь запретить — я буду взрослой. Работа для меня сейчас важнее учёбы, тем более я не собираюсь работать по специальности. Образование — для галочки. Ты же знаешь, я хочу... — Алёна Рыжева, — прервала её мать строгим тоном, — мы уже говорили об этом. Одно дело, если ты сама закончишь учёбу, пусть с тройками, и совсем другое — если тебя отчислят и вышлют с волчьим билетом. Не забывай, что мы с отцом сделали ради твоего поступления, и не забывай, что сделала ты. — Она вздохнула, голос задрожал. — Я требовательна потому, что переживаю за тебя. — Да какая разница, мам?! — воскликнула Алёна. — Я выбрала свой путь, и меня не отчислят! В крайнем случае есть такие вещи, как взятки, и если их не берут знакомые ни твои, ни папины, это не значит, что их вообще не берут. У нас всё так устроено — все берут взятки. Спасибо за завтрак, я поеду на такси. — Стоять. В машину — и иди, — коротко сказал Иван, кивнув дочери. — Дорогая, я приеду к обеду. — Поцеловав жену и прошептав что‑то с улыбкой, он получил лёгкое похлопывание по плечу и вышел в коридор. Следом за ним вышла рыжеволосая девушка. Надевая пальто, она заметила протянутую руку матери — в ней был её рюкзак. — Алён, не обижайся на меня, — грустно прошептала Елена, глядя на дочь. — Я не обижаюсь, мам. Прости меня тоже… Я исправлю свои оценки, — твёрдо ответила Алёна, обняла маму и вышла из квартиры. От лица Варвары. Я сидела на последней парте, а рядом пустовало место — я уже пятнадцать минут ждала Алёнку; она опять опаздывала. Опустив взгляд на парту впереди, заметила перья на блузке у подруги и аккуратно стряхнула их. Та повернулась, на лице — немой вопрос: зачем меня трогать? — Маш, у тебя перья на блузке, — прошептала я. Она молча кивнула и отвернулась. Через пару минут в общей группе появилось сообщение: «ДЕВЧОНКИ, Я УЖЕ ЕДУ!!» Я тихо хихикнула и написала: «Через сколько будешь примерно? Ты на такси или с папой?» Отложив телефон, снова уставилась в одну точку. Сегодня Лялька (так мы зовём нашу руссичку; у неё есть дочка, и она часто уходит раньше, чтобы забрать её) проверяет контрольные работы у параллельной группы. Нам она дала задание — повторять материал всю пару, неофициально — позволила побездельничать. К счастью, группа молчала и просто сидела в телефонах. Маша снова выглядела как училка — честно, я бы её перепутала с Лялькой! Нет, Машка не уродлива и не страшна, просто не совсем умеет подчёркивать свою красоту. Если чуть поменять её стиль, из неё стала бы красотка. Впрочем, и сейчас она милая: умная, ответственная, её мнение для меня важно. Машу уважают в нашей параллели; она — кумир многих первокурсниц, да и старшеклассники ей иногда восхищаются. Не у всех такие мозги и выдержка. Рядом с ней сидит Снежка. Имя очень подходит — она словно олицетворение зимы: хрупкая, нежная, с шикарными белыми волосами и скромным, милым стилем. По характеру тоже мягкая и добрая. Многие считают её молчаливой и неприметной, но мы-то знаем, какая она на самом деле. На соседнем ряду — Алиса и Кира. С Алисой мы сразу нашли общий вайб: она такая же модница, как и я, умеет делать маникюр, макияж, прически и подбирать вещи. Немного самовлюблённая и с детскими заморочками, но ей это простительно — мы же подростки, нам не обязательно спешить взрослеть. Алиса любит яркие образы: светлые вещи, смелый макияж и модные причёски. Кира — совсем другая. Одним словом — резкая. Казалось, что она тяжёлая личность: серьёзная, отстранённая, с аурой таинственности. С ней мало кто хотел общаться; она всегда была одна — за партой, в столовой, в туалете, по дороге домой. Я думала, одиночество сломает человека, но Кира не сломалась. Она сильная. Кира всегда была для меня загадкой. Она приходила в класс как будто из другого мира — тихо, без лишних движений, и садилась одна, в последнем ряду или у окна. Её лицо редко выражало что‑то очевидное: взгляд закрытый, будто за ним спрятан целый океан мыслей. От неё исходила холодная, но не враждебная, а скорее сдержанная аура — как будто она сама себе была домом и щитом. Другие дети держались от неё в стороне. Они шептались, переглядывались и из вежливости обходили её вниманием; иногда видела, как кто‑то ускорял шаг, чтобы не идти рядом. Кому‑то казалось, что с ней тяжело — что она резка в словах, что у неё нет улыбки, чтобы разделить с кем‑то радость. Учителя тоже не знали, что с ней делать: ставили оценки, давали задания, но редко пытались проникнуть за ту стену, которую она сама выстроила. Мне казалось, она как закрытая книга с тёмной обложкой: красиво, но пугающе. Мне хотелось заглянуть в её страницы и понять, почему она выбрала одиночество. Иногда я наблюдала, как она сидит с опущенной головой и рисует что‑то в тетради — маленькие, аккуратные штрихи, которые никто не видел. В эти моменты она не казалась холодной, скорее — уязвимой и глубокой. Но одиночество Киры не было слабостью. Оно было её силой. Она не требовала внимания, не просила жалости; наоборот, она хранила себя и отдавала только тем, кто действительно этого достоин. Я увидела в ней выдержку и стойкость в тот день, когда она встала в защиту наших друзей. Тогда таинственность сменилась решимостью — и я поняла, что за её молчанием скрывается не пустота, а планка принципов. После того случая мне стало ясно: Кира не нуждается в том, чтобы её спасали. Её нужно было увидеть и принять такой, какая она есть — серьёзной, немного отстранённой, но невероятно сильной. Я захотела быть рядом не потому, что ей нужно было общество, а потому что мне самой была дорога её искренность и та редкая честность, которой она обладала.После того случая я поняла: не хочу отпускать её снова в одиночество. Эгоистично? Может быть. Я эгоистка — но именно из этого эгоизма родилась наша дружба. Теперь Кира не одна, и она знает, что мы все рядом и что она нужна нам. Сейчас, когда думаю о ней, в груди тёпло от осознания, что за всеми этими стенами таилась настоящая подруга — та, которую не купишь разговорами, а приобретёшь доверием. Я благодарна судьбе, что у меня есть Кира. Опять посмотрела на дверь. «Когда же приедет Алёнка? Почему она не может быть чуть пунктуальнее?» — думала я. С другой стороны, она работает и устает: вчера был корпоратив, и её позвали на подмену. Вообще, я горжусь Алёной. Я ещё не говорила ей об этом, но скажу сейчас: Алёна невероятно талантлива и сообразительна. Она пошла работать официанткой в четырнадцать лет — в четырнадцать! Она могла тусоваться, могла гулять, но выбрала работу, чтобы накопить деньги на подарок для меня. Мы с Алёнкой вместе с пелёнок. Наши мамы знакомы ещё с роддома, а папы постоянно вместе ездят на рыбалку — кажется, мы были предназначены быть рядом друг с другом всегда. Мы должны были вырасти лучшими подругами, а наши дети — лучшими друзьями. Я так на это надеюсь и верю всем сердцем. В садике Алёнка была смелой и бойкой — всегда брала меня за руку и вела лепить куличики. Как же это мило: её маленькая ладошка в моей, запах песка и смех вокруг. Она делилась со мной шоколадками и конфетами, всем, чем могла. Я ей доверяла без лишних слов — и это было тепло и спокойно. Мы часто ходили друг к другу в гости, наши мамы улыбались и не могли нарадоваться нашей дружбе. Учителя ворчали, когда мы шептались на уроках, но нам было всё равно — нам было хорошо вместе. Иногда я до сих пор улыбаюсь, вспоминая те простые дни: побег в парк, секреты под лавочкой, смешные причёски, которые мы делали друг другу. Я помню день, когда мы поссорились — тогда казалось, что мир рухнул.Когда мы поругались с Алёнкой, сначала наступила тишина — такая, что она казалась громче любых слов. В голове была пустота, как после грома: будто все привычные звуки нашей дружбы вдруг стали далекими и ненужными. Я не понимала, как одно сказанное слово могло разрезать нас на двоих. Сердце колотилось так странно, будто его пытаются сжать в кулак. Горчило в горле, и хотелось плакать, но слёзы не шли — они застопорились где‑то между гордостью и болью. Я бесконечно прокручивала тот момент в голове, ищя, где я ошиблась, что могла сказать иначе. Каждая деталь всплывала снова: интонация, взгляд, пауза — всё отдавалось эхом. Я чувствовала, как внутри растёт вина. Мне казалось, что я оставила огромную дыру в нашем общем мире — и вдруг все наши фотографии, смехи, бессонные ночи с секретами показались мне хрупкими, как стекло. Мы ведь росли вместе: наши мечты, наши игры, наши планы — и мысль, что это может просто исчезнуть, была ужаснее любой ссоры. Инстинкт подсказывал — бежать, что‑то исправить, но гордость тянула в обратную сторону. Я пыталась занять голову мелочами: листала телефон, складывала учебники ровнее, смеялась над чужими шутками — но во всём этом чувствовалась фальшь. В каждом звуке я слышала её голос, в каждом движении — её присутствие, которого остро не хватало. В конце концов я не выдержала. Набрала её номер, повторяя про себя тысячу раз, что скажу. Рука тряслась, дыхание прерывистое — но когда она ответила, будто упала огромная скала: сначала тишина, затем тихое «я пришла», и слёзы, которые не смогли удержать ни она, ни я. Объятие у двери смыло весь холод: слова раскаяния были просты и искренни, и мне стало так светло, будто вернулась часть меня самой. Эта ссора научила меня ценить каждое слово и каждую минуту рядом. Теперь, когда вспоминаю тот день, сердце всё ещё щемит немного, но уже по‑иному — с благодарностью, что у нас хватило силы помириться. Я почувствовала как у меня на глазах появились слезы и я с улыбкой их смахнула. Я счастлива иметь такую компанию, я счастлива иметь возможность как либо проводить время с ними. В этот момент послышался стук в дверь и неловкое стыдливое: Извините за опоздание, Мария Валерьевна. Я повернулась и улыбнулась. На входе стояла моя дорогая подруга. Я осмотрела ее внешний вид. Волосы уложенные кое-как, бледный цвет лица, синячки под глазами и о ужас! Опять ее огромные джинсы, ей богу в два раза больше чем она. В целом ничего нового, Алёна всегда хватает первые попавшиеся вещи когда опаздывает. Лялька впустила ее в кабинет и подруга села ко мне.