Седьмой класс.

Осень пахла мокрыми листьями, чернилами и новой бумагой. В коридорах школы снова гулко звенели шаги — ребята возвращались после каникул. Настя шла по коридору, держа тетради под мышкой. Капюшон надвинут на глаза, волосы спрятаны, взгляд упрямо в пол. За лето она сильно вытянулась, но теперь всё в себе прятала — будто боялась, что кто-то заметит, как изменилась. — Романову-то не узнать, — шептнули за спиной. — Прям выросла. — Ага, только всё равно как тень ходит. Она сделала вид, что не слышит. В классе всё было, как всегда: тот же запах мела, тот же шум парт, тот же смех. Только Алексей теперь сидел не за последней партой, а в центре внимания. Высокий, с чуть растрёпанными тёмными волосами, плечи широкие, голос стал ниже. Он теперь смеялся по-другому — как взрослый. Настя вошла в класс, стараясь не смотреть в его сторону, но всё равно почувствовала взгляд. Он сразу заметил. — О, мышка пришла! — с ухмылкой сказал он, откидываясь на спинку стула. — Я не мышка, — тихо ответила Настя, не поднимая глаз. — Конечно. Уже, наверное, целая белка, — протянул он с ленивой улыбкой. Класс засмеялся. Настя вспыхнула, но села, не сказав ни слова. Полина, сидящая рядом с Алексеем, наклонилась и прошептала ему: — Зачем ты её дразнишь? — А я не дразню, — пожал плечами он. — Просто скучно без неё. — Ну да, — усмехнулась Полина. — Ты без “мышки” и пяти минут не можешь. Алексей усмехнулся, но не ответил. Он действительно не мог объяснить, зачем всё это делает. Просто не мог не задеть Настю хоть словом, хоть взглядом. На перемене он подошёл к ней, когда она складывала тетради. — Что, опять всё лето с книжками провела? — Нет. С музыкой, — спокойно ответила она. — С музыкой? — он приподнял бровь. — Ну да, ты же у нас теперь почти артистка. — А ты — почти зазнавшийся чемпион. Он фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Чемпион — да. А зазнавшийся — это ты про зависть сейчас? — Я не завидую, — сказала Настя. — Конечно. Просто обидно, что опять вторая, да? Она захлопнула тетрадь. — Отстань. Он чуть подался вперёд, заглядывая в глаза: — А если не отстану? Она выпрямилась, собрала вещи и пошла к двери. — Тогда ты просто докажешь, что не изменился. Он смотрел ей вслед, усмехаясь, но где-то внутри было странно. Ни одна из девчонок не говорила с ним так. Ни Полина, ни другие. Только Настя — вечно хмурая, с этими серьёзными серыми глазами, будто всё видит насквозь. Полина подскочила к нему, схватила за рукав: — Пойдём, нас уже ждут. — Угу, — ответил он, но взгляд всё ещё был направлен на дверь, через которую вышла Настя. И, сам не понимая почему, ему вдруг стало скучно — как будто вместе с ней из класса ушёл воздух. На перемене в классе стоял шум, как на базаре. Кто-то жевал булку, кто-то рисовал на парте, а у окна несколько ребят оживлённо спорили. — Я слышала, от Дениса уже пахнет! — с придыханием сказала Полина. — Да ладно, чем — потом и столовкой? — хохотнул кто-то сзади. — Сам ты потом! — обиделся Денис. — У меня нормальный запах, мужской, как у альфы. — А у альф всё раньше начинается, — вмешалась Маша. — Учительница биологии же говорила. — Ну, у альф — да, — протянула Полина с видом знатока. — А у омег позже. — Конечно, позже, — подхватил Кирилл. — Они же слабенькие. Настя сидела за партой, делая вид, что читает. На самом деле слышала каждое слово. В груди неприятно сжалось — все уже... а у неё ничего. В этот момент дверь скрипнула, и вошёл Алексей, высокий, уверенный, чуть взъерошенный, с неизменной ухмылкой. — Ну что, кто тут обсуждает интимные тайны природы? — спросил он, бросая рюкзак на парту. — Говорим про феромоны, — радостно сообщил Денис. — У кого какие будут! — Ага, — подхватила Полина, — у альф уже начинаются. У кого-то из бет в параллели тоже. — Угу, — хмыкнул Алексей. — Пахнем успехом и превосходством. Смех. Кто-то хлопнул его по плечу. Он повернулся, увидел Настю — она всё так же сидела в углу, будто стараясь стать невидимой. Подошёл, присел на край её парты: — А ты что, молчишь? Боишься, что узнают, чем пахнешь? Настя не подняла глаз: — Просто неинтересно. — Неинтересно, — передразнил он. — Ну ладно, я помогу представить. Он наклонился ближе, так что Настя почувствовала лёгкий, терпкий запах — новый, незнакомый. Он говорил шёпотом, но с привычной насмешкой: — Ты, наверное, будешь пахнуть ванилью. Как все мягкие омеги. Настя резко подняла взгляд. — А ты — самодовольством, — выпалила она, прежде чем успела подумать. Класс замолчал на секунду, потом раздались смешки. Алексей усмехнулся, выпрямляясь: — Самодовольство тоже запах успеха, — сказал он легко. — Привыкай. Настя опустила глаза, чувствуя, как щеки горят. Запах от него всё ещё витал — сильный, тёплый, будто от солнца и дождя и чего-то опасного. Она уткнулась в тетрадь, делая вид, что пишет, а он, уходя, всё ещё чувствовал на себе её взгляд. — Эй, Волков! — крикнула Полина у двери. — Идёшь на тренировку? — Сейчас, — ответил он, но обернулся ещё раз — на Настю. Она сидела тихо, будто ничего не произошло. Но внутри всё пульсировало. Запах остался — неуловимый, но притягательный, и Настя впервые ощутила, все вокруг начали меняться. Зима пришла резко — с инеем на окнах, с паром изо рта и скрипучим снегом под кедами. Во дворе школы парни лепили снежки, девочки болтали у крыльца. Алексей стоял с компанией у спортзала — высокий, уверенный, уже не мальчишка. — Ну что, Волков, идёшь с нами в центр? — спросил Никита из боксёров. — Девчонки с художественной будут. — Не сегодня, — ответил Алексей, засовывая руки в карманы. — Тренировка. — Ага, с Полиной, — хмыкнул кто-то. — Твоя же не пропускает ни одного занятия. Полина в этот момент уже стояла у входа — с глянцевыми волосами, в короткой куртке, с шарфом цвета вишни. — Ну, ты идёшь? — позвала она. Алексей кивнул, двинулся к ней. Она улыбнулась — уверенно, по-взрослому, взяла его за руку, не спрашивая. — Знаешь, — сказала она, — девчонки в раздевалке теперь только про тебя и говорят. — Про меня? — он усмехнулся. — И что же? — Что ты самый красивый в параллели. — Угу, — сказал он без энтузиазма. — Им, наверное, просто заняться нечем. Полина фыркнула, хлопнула его по плечу: — Ты даже комплимент принять не можешь. Всё время отшучиваешься. — Может, потому что я не ради этого тренируюсь, — ответил он. Они шли по заснеженной улице — пара, на которую все оборачивались. Полина болтала о новом телефоне, о предстоящих соревнованиях, о том, как учительница истории “с ума сошла с контрольной”. Алексей слушал вполуха. Голова была занята другим. Уже несколько дней он замечал — Настя будто растворилась. Ходила по коридорам с опущенной головой, в огромном сером худи, ни с кем не разговаривала. Даже не смотрела в его сторону. — Ты опять задумался, — заметила Полина. — Про бокс? — Ага, — коротко ответил он. Она сжала его руку чуть крепче. — Слушай, ты странный. Когда я рядом, ты будто где-то не здесь. — Может, просто устал, — ответил он, не глядя. Полина остановилась, заглянула ему в глаза. — Ты вообще хочешь со мной быть? Он посмотрел на неё — долго, будто искал ответ. — Ты хорошая, Полин. Просто… я сам ещё не понял, чего хочу. Она усмехнулась, но взгляд стал холоднее. — Знаешь, иногда мне кажется, что ты до сих пор живёшь прошлым. Ты же уже не мальчишка, вырос. Он не ответил. Просто пожал плечами. В школе, когда они зашли в коридор, Полина мгновенно оказалась в центре внимания — смех, комплименты, фразы типа: “Классная куртка!”, “Вы с Волковым идеальная пара!” Настя проходила мимо — тихо, с книгами в руках. Полина поймала этот взгляд. И улыбнулась слишком сладко. — Привет, Романова, — произнесла нарочито громко. — Как там твоя скрипка? Всё ещё ноешь под неё вечерами? Ребята засмеялись. Настя сжала книги, но ничего не сказала. Алексей стоял рядом. — Полина, хватит, — произнёс он ровно. Она удивлённо подняла брови: — Что, заступаешься? — Просто не смешно, — коротко сказал он. Настя прошла мимо, стараясь не смотреть. Но когда зашла в класс, сердце всё равно билось как бешеное. Она чувствовала — он видел. Он всё видел. Позже, после уроков, Алексей стоял у окна спортзала, где Настя выходила из музыкалки с футляром. Она шла по сугробам медленно, сутулясь, будто под тяжестью целого мира. Полина подошла к нему, положила руку на плечо: — На кого смотришь? — На снег, — отшутился он. Она хмыкнула, но в глазах мелькнула ревнивая искра. — Тебе не идёт притворяться. Алексей посмотрел на неё, потом снова в окно. Настя уже свернула за угол, но след на снегу остался — тонкий, неуверенный. Он вдруг сказал, тихо, почти самому себе: — Она всё время идёт одна. — Что? — не поняла Полина. — Ничего, — отозвался он и натянул перчатки. — Пошли, у нас тренировка. Но где-то глубоко внутри его будто кольнуло. Он не мог объяснить — злость это, вина или тоска. Только знал одно: ему не нравилось, что Настя теперь не смотрит на него вообще. Сначала это были мелочи. Обычные, на первый взгляд, “школьные шутки”. — Смотри, Романова опять в своём мешке, — усмехнулась Полина, проходя мимо, держа подруг под руку. — Наверное, боится, что кто-то увидит, какая она тоненькая. — А может, там просто нечего смотреть, — фыркнула Маша. Девочки прыснули, словно это была самая смешная фраза на свете. Настя молча натянула капюшон и пошла к своему месту. Не смотрела ни на кого, не отвечала. Она знала — стоит огрызнуться, будет только хуже. На следующей неделе “случайно” опрокинутая бутылка воды на тетрадь. — Ой, прости, правда! — громко сказала Полина, даже не стараясь скрыть ухмылку. — Ты ведь не злишься? У тебя всё равно почерк неразборчивый. Смех по классу. Настя вытирает страницу рукавом — движения медленные, будто через стекло. На перемене — толчок в коридоре. Папка с тетрадями падает, страницы летят по полу. — Ой! — снова это сладкое “ой” Полины. — Случайно. Настя молча собирает листы. Руки дрожат, но взгляд пустой. «Не показывай им. Не дай им это увидеть.» Иногда Полина проходила рядом и, улыбаясь, щипала Настю за руку. Больно. До синяка. — У тебя кожа как фарфор, — шептала она. — Наверное, потому что омеги такие хрупкие. Настя сжимала зубы, ничего не отвечала. Вечером, в ванной, рассматривала следы на запястье. На физре упала, — скажет она маме. И Марина поверит. Она не жаловалась. Никому. Не могла. Каждый раз, когда кто-то повышал голос — внутри будто включался замок. Горло сводило, слова не выходили. А потом — просто усталость. Холодная, тихая, липкая усталость. Только в музыкальной школе всё было по-другому. Там — запах лака, дерева и тишины. Настя садилась на высокий табурет, брала скрипку, и пальцы вдруг переставали дрожать. Первый аккорд — и все слова, что застряли в горле, превращались в звук. Мягкий, чистый, но с болью внутри. Преподаватель иногда останавливался, слушал. — Романовa, — говорил он, — ты играешь, как будто у тебя сердце разговаривает. Настя только кивала. Сердце действительно разговаривало — просто никто, кроме музыки, не умел слушать. Иногда, возвращаясь домой, она думала, что играет громче, чем нужно — будто хотела, чтобы кто-то услышал. Может быть, Алексей. Но в школе всё оставалось по-прежнему. Тот же коридор. Тот же смех за спиной. И Лёша, проходящий мимо, — высокий, уверенный, смеющийся с Полиной. Он не видел. Или делал вид, что не видел. А Настя шла мимо, сутулив плечи, и думала: Если я не буду жаловаться — это не будет правдой. Только музыка знала, как ей больно. Вечером в музыкальной школе стояла особая тишина — густая, наполненная звуками, которые вот-вот родятся. Настя сидела у окна, пальцы бегали по струнам, мелодия текла мягко, будто дышала вместе с ней. — Ты сама сочинила? — раздался голос. Настя вздрогнула, чуть не уронила смычок. В дверях стоял парень — высокий, светловолосый, в расстёгнутой рубашке поверх футболки. Улыбался чуть сбоку, будто боялся спугнуть. — Прости, — сказал он, — не хотел мешать. Просто… красиво. Он подошёл ближе. — Такое ощущение, будто это не скрипка, а голос. Твой. Настя опустила глаза. — Нет… это не совсем я. Просто мелодия пришла в голову. — Значит, у тебя голова с музыкой, — усмехнулся он. — Повезло. У меня в ней одни ноты путаются. — Ты… из оркестра? — осторожно спросила она. — Ага. Илья. Вторые скрипки. Но играю хуже, чем ты, — подмигнул он. Настя покраснела, уткнулась в ноты. С тех пор он стал появляться всё чаще. Мог просто проходить мимо и заглянуть в класс: — Привет. У тебя сегодня “до мажор” или “минорное настроение”? Мог предложить: — Давай помогу нести футляр. Тяжёлый ведь, правда? А потом идти рядом, будто между делом, разговаривая о музыке, фильмах, концертах. В оркестре Илья оказался любимцем — спокойный, внимательный, с мягкой улыбкой. И его друзья — ребята постарше, но доброжелательные — быстро приняли Настю. — Романова, у тебя слух редкий, — сказал один из них. — Ты должна играть в ансамбле. Настя покраснела, опустила голову: — Я подумаю. И поспешно вышла, будто воздух стал слишком тесным. Учитель, женщина с седыми прядями и тёплым взглядом, перехватила её у выхода: — Настя, не бойся людей. Музыка — не только про одиночество. Её нужно дарить людям. — Я… не умею, — тихо сказала Настя. — Научишься, — улыбнулась педагог. — Особенно если рядом такие ребята, как Илья. Позже, когда они остались вдвоём, Илья вдруг сказал: — Сыграй для меня ту мелодию. Ту самую, что тогда, в классе. Настя колебалась, но взяла скрипку. Первый звук дрогнул, потом зазвучал уверенно. Тёплый, глубокий, как дыхание после долгого молчания. Когда она закончила, Илья сидел молча. Потом сказал просто: — Знаешь, это… лучшее, что я слышал за долгое время. Настя улыбнулась впервые за неделю. — Ты преувеличиваешь. — Нет. Просто ты ещё не веришь, что ты — хорошая скрипачка. На следующей неделе педагог пригласила родителей Насти. Олег слушал, расправив плечи, лицо светилось гордостью: — Вот видите, я всегда говорил, у неё слух от деда. Настоящий талант. Марина смотрела на дочь мягко: — Главное, чтобы ты сама этого хотела, слышишь? Настя кивнула, не сразу, но искренне. — Хочу. Вечером она шла домой с футляром в руках и улыбалась. Впервые — не из вежливости, а по-настоящему. Она думала о том, как Илья сказал “голос”. Может, он прав. Может, музыка и есть её голос — тот, который никто не может заглушить. Ни Полина. Ни страх. Никто. Февраль пах холодом и чем-то острым, как металл на зубах. Коридоры гудели от разговоров, а Алексей вдруг уловил что-то, что заставило его насторожиться. Он обернулся. Настя проходила мимо — с книгами прижатыми к груди, в шарфе до носа. И всё бы ничего… если бы не этот запах. Незнакомый. Тёплый. Не её. Он поморщился, будто от боли в висках. Запах был чужого альфы — отчётливый, уверенный, слишком близкий. Алексей смотрел ей вслед, пока не заметил, что сжимает кулак до хруста. — Что за… — пробормотал он. — С кем она вообще… С того дня он всё чаще "случайно" проходил мимо музыкальной школы. Мог стоять у калитки, как раньше, притворяясь, что ждёт друга, или просто идти по улице, когда Настя выходила с футляром. — О, привет. — Он делал вид, что удивлён. — Ты здесь учишься? — Ага. Уже два года. На боксе мозги отбили? — Точно, я забыл, — говорил он и шёл рядом. Они почти не разговаривали. Он — молча шагал, иногда пинал снежные сугробы. Она — держала футляр, будто щит. Но Алексей улавливал запах всё отчётливей. Не ошибёшься — альфа. И не просто знакомый — кто-то, кто рядом. Кто слишком часто рядом. Однажды он увидел их. Настя входила в музыкалку, а высокий парень — блондин, старше, — придержал для неё дверь, улыбаясь. Она ответила робко, но тоже улыбнулась. Алексей замер. Что-то горячее полоснуло по груди. Он хотел отвернуться. Хотел — но не смог. Илья наклонился, что-то сказал Насте. Она покраснела. Алексей сжал зубы. — Красиво, да? — подошла Полина, облокотившись на стену. — Они мило смотрятся. — Кто? — глухо спросил он. — Романова с этим Ильёй. Все говорят, он ей симпатизирует. Он в нашей школе учится, но в другом корпусе. Алексей усмехнулся, глядя в окно: — Пусть. Её дело. Но взгляд не отпускал. Возле музыкалки, под фонарём, двое парней из параллели пинали снег и ржали. У одного в руках — красный конверт с сердцем. — Да ладно, Стас, ты серьёзно? — хмыкнул второй. — Романову? Она же святая! — Вот именно, — ответил Стас, поправляя шарф. — Тихая, не орёт, не строит из себя. Мне такие нравятся. — Ну, удачи тебе, — ухмыльнулся друг. — Только Волков тебе бошку открутит. Стас фыркнул. — Да пошёл он. Романову никто не занимал. Не его она. Пусть лучше за своей Полиной бегает. Дверь спортшколы распахнулась. Алексей вышел, волосы ещё влажные после душа, в руках перчатки и шапка. Он услышал своё имя — и остановился. — Что, боишься Волкова? — тянул один. — А с чего? — ответил Стас. — Он с Полиной целуется, а всех от Романовой гонит, как будто она его собственность. — Да он просто привык, что она под рукой была. Привязался, вот и бесится. Алексей подошёл ближе. — Повтори. Парни вздрогнули. — Чего повторить? — попытался усмехнуться Стас. — Мы тут просто разговариваем. — Я слышал. — Голос Алексея был ровный, но взгляд ледяной. — Что собираешься дать Насте валентинку? — А что, нельзя? — Стас выпрямился, упрямо глядя на него. — Ты же вроде с Полиной. Или Романова — твоя запасная? На секунду — тишина. Только снег скрипел под ботинками. А потом раздался глухой удар — Алексей толкнул его в грудь. — Не лезь к ней, — коротко сказал он. — Сам разберусь! — огрызнулся Стас и ударил в ответ. Белый снег мгновенно окрасился пятнами — не крови, а грязи, слетевшей с обуви. Они сцепились, дыша паром, рукавицы хлестали по щекам, ботинки скользили. — Парни! — выскочил тренер, схватил Алексея за плечо. — Волков! Ты что творишь?! Алексей оттолкнул руки, выдохнул, отворачиваясь. — Ничего. Просто спор. Стас вытер губу, бросил зло: — Слабак. Боишься признаться, что ревнуешь. Алексей резко обернулся: — Признаться? Что вы все идиоты? Она ребёнок ещё! Тренер рявкнул: — Всё! По домам, оба! Позже, уже дома, Алексей сидел на кровати, держа в руках порванную перчатку. Белка ткнулась носом в его колено, он машинально почесал её за ухом. — Не смотри так, Белка, — пробормотал он. — Просто не люблю, когда лезут к тем, к кому не надо. Он знал, что врал. Каждый раз, когда представлял Настю рядом с тем парнем, где-то под рёбрами жгло. Когда вспоминал, как она улыбается Илье — всё сжималось. А когда вспоминал, как смотрит на него — будто становилось легче дышать. Он швырнул перчатку на пол, лёг, уставившись в потолок. — Глупости, — сказал вслух. — Её дело. Пусть играет, с кем хочет. Белка тихо зарычала, будто не поверила. А он, усмехнувшись, прикрыл глаза — но сон не шёл. Весна. Воздух мягкий, тёплый, пахнет черёмухой, пылью и чем-то новым — таким, от чего щемит сердце. Окна настежь. Вечер. В комнате Насти тихо — только тиканье часов и шелест страниц. Она склоняется над тетрадью, пишет, выводит аккуратные буквы… И вдруг — смех. Сначала негромкий, потом звонкий, переливчатый. Лёшин. Настя поднимает голову. Мгновение колеблется — а потом взгляд сам скользит к окну напротив. У Волковых горит тёплый свет, шторы распахнуты. В комнате — Полина. Она смеётся, что-то говорит, кидает подушку, волосы блестят в лучах настольной лампы. Лёша рядом, тянет руку, чтобы поймать подушку, тоже смеётся. Голос его глухой, низкий — совсем другой, не мальчишеский. Они слушают музыку, смеются снова, и когда Полина подходит ближе — он не отступает. Секунда — и она целует его. Он отвечает. Тишина. Будто всё вокруг — застыло. Настя не шевелится. Смотрит, как будто во сне. Свет из окна Волковых режет глаза, а внутри будто что-то рушится — тихо, без звука. Она медленно опускает тетрадь, встаёт, подходит к окну. Шторы — трепещут от ветра. Пальцы дрожат. И всё равно она их закрывает — резко, почти зло. Тишина обрушивается. Но не спасает. «Ну и правильно, — шепчет Настя, глядя в пол. — Они оба альфы. Красивая пара. Ей идёт быть рядом с ним. Он смеётся с ней, как раньше со мной…» Она садится обратно за стол, но ручка выскальзывает из пальцев. Буквы в тетради расплываются, превращаясь в водяные кляксы. «Глупо всё это. Я ведь знала, что он не мой. С самого начала знала…» Слёзы падают на страницу. Одна. Другая. Снаружи всё то же — весна, запах земли, где-то далеко скрипит качель. А Настя сидит в своей комнате, сжимая тетрадь, и впервые понимает, что боль — может быть тихой. Во дворе Волковых стоял запах дыма, шашлыка и тёплого майского ветра. Катя суетилась у мангала, Павел крутил шампуры, смеялся, подбрасывая уголь. Белка вилась у ног, выпрашивая мясо, а Лёша стоял у забора — будто случайно, но взгляд всё время скользил в одну сторону. На дверь соседнего дома. Ту самую — Романовых. Он притворялся, что просто следит за углями, но на самом деле — ждал. Каждый звук с той стороны забора заставлял его оборачиваться. Он надеялся, что дверь откроется, и Настя выйдет — как раньше: в платье, с косой, недовольная, но такая живая. Но дверь оставалась закрытой. Когда калитка скрипнула, Лёша обернулся — и почти не смог скрыть разочарование. Пришли только Олег и Марина. С сумками, с компотом, с улыбками. Насти не было. — Привет, соседи! — громко сказал Павел. — Мы уж думали, не дождёмся! Все поздоровались, обменялись фразами про погоду, работу, урожай. Алексей не выдержал: — А Настя? — спросил быстро, будто между делом. Олег усмехнулся, наливая себе компот: — Осталась дома. Сказала, не пойдёт. Репетирует, мол, у неё конкурс скоро. — Понятно, — коротко ответил Лёша и отвернулся. Он будто потерял к разговору интерес. Молча зашёл в дом, не объясняясь. Катя смотрела ему вслед, покачав головой: — Что-то он в последнее время нервный. Павел усмехнулся, опуская шампуры: — Подросток. Уже не пацан. От него теперь пахнет девочками — хоть дверь не открывай. Марина фыркнула, но улыбнулась. — У нас дома теперь тоже одно «не заходи в мою комнату» и «оставьте меня в покое». Они растут — просто по-разному. Олег отхлебнул компот, лениво сказал: — И слава богу, что по-разному. Я, честно говоря, рад, что Настя от твоего Лёши держится подальше. Он теперь как магнит — от него и собаки, и девочки не отходят. Павел рассмеялся, хлопнув друга по плечу: — Ну да, у моего характер горячий, как у матери. Только взглянет — и все штабелями. — Вот именно, — кивнул Олег. — А моя слишком впечатлительная. Лучше пусть пока за забором сидит, играет свою музыку. Меньше нервов — и у неё, и у меня. Катя покачала головой, но с мягкой улыбкой: — Эх вы, два отца-стратегa. Думаете, что что-то контролируете. А дети всё равно сделают по-своему. Марина добавила, смеясь: — Особенно если это ваши дети. Мужчины переглянулись, оба хмыкнули. Павел тихо сказал: — Всё равно он сегодня расстроился. Ждал её. Олег пожал плечами, но с доброй улыбкой: — Пусть подождёт. Полезно. Альфам иногда полезно не получать то, чего они хотят сразу. А за забором, у окна второго этажа, Лёша стоял, опершись о подоконник, и смотрел на дом Романовых. Дверь по-прежнему была закрыта. Он стоял, пока солнце не спряталось за крыши, пока смех взрослых не стал фоном. И думал только одно: «Репетирует… а раньше бы всё равно пришла.» Конец учебного года. Жара, звонкие голоса в коридорах, запах мела и сирени из открытых окон. Настя идёт по коридору — ровно, спокойно, с портфелем через плечо. Алексей, стоя у своего шкафчика, замечает её первым. Она идёт прямо к нему. — Привет, мышка, — говорит он, привычно, с улыбкой, будто ничего не изменилось. Настя даже не поднимает головы. Просто проходит мимо. Тихо. Как будто его не существует. Он оборачивается — но она уже идёт дальше, заплетённые волосы качаются на спине. Кулаки у него непроизвольно сжимаются. За спиной слышится тихий смешок Полины: — Ну всё, Волков, тебя слили. — Заткнись, — коротко отвечает он и уходит. С тех пор между ними — холод, который чувствуют все. Они не ссорятся. Не дразнятся. Просто — молчат. А это почему-то хуже. Иногда на уроках он специально садится рядом с ней. — Это место свободно? — спрашивает, будто невзначай. — Да, — отвечает она сухо, не глядя. Она пишет конспект, а он смотрит, как быстро бегает её рука по странице. Потом раздражённо отворачивается, будто ему неинтересно. На других предметах сидит с Полиной. Она громко смеётся, что-то рассказывает, касается его руки. Все видят, что они — “пара”. Все, кроме него самого. Однажды на перемене он замечает, как Настя достаёт телефон. На экране — сообщение. Она улыбается. Тихо. По-настоящему. Лёша смотрит на эту улыбку и почему-то чувствует, как внутри что-то щёлкает. Он даже не понимает, от чего злится — от её улыбки, от телефона или от того, что она больше не смотрит в его сторону. — Эй, ты чего такой мрачный? — спрашивает Полина, трогая его за плечо. — Ничего, — отвечает он. — Просто жарко. В зале пахло пылью, цветами и старым деревом рояля. Настя стояла посреди сцены — в светлом платье, тонкая, хрупкая, но с каким-то новым внутренним светом. Скрипка дрожала в её руках, и в ту секунду, как смычок коснулся струн, зал стих. Звук был чистый, как воздух после дождя. Музыка лилась — сначала робко, потом увереннее, будто сама Настя дышала каждым звуком. Она уже не девочка, что пряталась за косой и худи — Лёша видел это теперь ясно. Взрослое лицо, осанка, мягкий изгиб плеч… и фигура — не ребёнка, а девушки. Талия — тонкая, движение — плавное, естественное. Он стоял у двери зала, за кулисами, где пахло пылью и лаком от старых декораций. Пришёл, потому что знал — вечером её отвезут в деревню. Хотел увидеть в последний раз. Просто взглянуть. Но рядом с ней был Илья. Он сидел в первом ряду, чуть наклонившись вперёд, будто боялся пропустить хоть один звук. Когда Настя закончила, он поднялся и хлопал громче всех, с сияющими глазами. А Настя, сбитая дыханием, улыбнулась ему — той самой тёплой улыбкой, которой когда-то встречала Лёшу. У него пересохло во рту. Пальцы на перчатках дрогнули. Настя — не “мышка”. Совсем не “мышка”. Она изменилась. А он… всё ещё стоял в дверях, будто не знал, что делать с этим чувством. — Классно играет, да? — шепнул кто-то из ребят рядом. Лёша даже не обернулся: — Ага, — глухо сказал он. — Очень. Она не заметила его. Не посмотрела ни разу. Может, и к лучшему. Он развернулся, не дожидаясь конца концерта. На улице пахло дождём и молодой травой, асфальт блестел под фонарём. Шум аплодисментов за спиной всё ещё звенел в ушах. Он шёл быстро — будто убегал. В груди жгло. Не злость — что-то хуже. Как будто кто-то другой занял место, где раньше был он. В спортзале было пусто. Свет холодный, бетонный пол, запах резины и пота. Он натянул перчатки, включил музыку — громко, чтобы заглушить мысли. Раз. Удар по груше. Второй. Сильнее. Третий — с рывком, почти с криком. — Дура… — шепчет, не разбирая слов. — Глупая, упрямая… Удар. — Репетирует, значит… Удар. — С ним смеётся… Он бил, пока руки не занылли, пока дыхание не сбилось, пока боль не стала легче, чем всё остальное. Потом опустился на пол, снял перчатки. Белка просунулась в дверь, ткнулась холодным носом в его ладонь. — Не смотри так, — прошептал он, глядя в пол. — Я не из-за неё. Просто… Пауза. Воздух дрогнул. — Просто не могу, когда она не со мной. Он провёл рукой по лицу, зажмурился. А в голове всё ещё звучала скрипка — тихо, но неумолимо. И где-то там, в глубине, он знал: в этот вечер Настя уедет. А он, идиот, снова ничего ей не сказал.