Молоко и колени

Шум стоял такой, что звенело в ушах. Ложки гремели о подносы, пахло молоком, пюре и летом, которое уже стучалось в окна. До каникул оставалась неделя, и вся школа жила ожиданием свободы. Настя шла по столовой осторожно, с подносом — суп, стакан молока, хлеб, ложка на краю. Она старалась идти ровно, как мама учила: «Не торопись — зато не проливаешь». За соседним столом Полина и её подружки уже хихикали, наблюдая. — Смотри, сейчас опять будет, как в прошлый раз, — прошептала одна. — Отличница на выезде, — фыркнула Полина. — Осторожно, а то пятёрки расплескаешь. Настя прикусила губу, сделала вид, что не слышит. Ещё пару шагов — и она бы дошла. Но Полина вытянула ногу. Тихо, быстро, почти незаметно. Настя споткнулась, поднос вылетел из рук. Суп, молоко, хлеб — всё в воздухе, а потом на полу. Брызги горячие, на коленях боль, и всё вокруг будто замерло на секунду… а потом разразилось смехом. — Уронила! — кто-то крикнул. — Ну ты даёшь, Романова! — Осторожнее, мышка, молоко сбежало! — раздался знакомый голос. Алексей. Он сидел в компании мальчишек, и тоже засмеялся. Громко, не со зла — просто не подумал. Настя сидела на полу, не двигаясь, губы дрожали, глаза блестели. Кто-то ткнул в неё пальцем: — Эй, ты чего, плакать будешь? И вдруг Лёша увидел: кровь тонкой струйкой стекала по её коленке. Бледное лицо, дрожащие пальцы на подносе. Он перестал смеяться сразу. Встал. Шум вокруг будто притих. — Всё, хватит, — сказал он резко. — Отойдите. Полина закатила глаза: — Господи, герой нашёлся. — Сказал — отойдите! Он подошёл, поднял поднос, поставил на стол, потом протянул Насте руку: — Пошли. Она смотрела на него долго, будто не веря. — Я сама, — прошептала. — Ну да, вижу. Ещё чуть-чуть — и сама дойдёшь до потолка. Пошли. Он не стал ждать — взял под локоть и повёл к двери. Молча. Настя старалась идти прямо, но нога подкашивалась. В груди всё сжималось: все видели, все смеялись, и он тоже. — Зачем ты? — наконец выдохнула она, не поднимая головы. — Потому что ты кровишь, колено разбила, — буркнул он. — Ты же смеялся. — Я — дурак. — Это да. Он усмехнулся краем рта. — Ну, хоть не споришь. Медкабинет пах йодом, ватой и чем-то аптечным, холодным. Настя сидела на кушетке, стараясь не морщиться, пока медсестра протирала ей колено. Алексей стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, куда деть руки. — Ну что, герой, — сказала медсестра, не поднимая головы. — Нашёл, кого спасать? Алексей дёрнул плечом. — Да я не герой… просто она бы упала ещё раз. — Конечно, — усмехнулась женщина. — А теперь у нас оба героя — один с разбитым коленом, второй с распухшими ушами от хвастовства. Настя не удержалась — хихикнула тихо. — Смешно, да? — пробормотал он, но губы тоже дёрнулись. — Между прочим, я тебе жизнь спас. — От подноса с молоком? — приподняла она бровь. — Спасибо, спаситель. Он фыркнул. — Ну, теперь у тебя боевое колено. Будешь вспоминать, кто помогал выжить в битве за кашу. — Я бы и без тебя дошла, — тихо ответила Настя, глядя на бинт. — Конечно, — кивнул он. — С двумя ногами в кровь, но гордо. Она закусила губу, чтобы не улыбнуться, но всё равно уголки дрогнули. Алексей заметил, прищурился: — О! Улыбается! Зафиксируйте! Это редкое явление — “Романова смеётся”. Настя фыркнула: — Ты невозможный. — Зато полезный, — сказал он серьёзно. — Если что — вызывай меня по коду “разбито колено”. Прибегу. Она покачала головой, опуская взгляд, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Спасибо, — тихо сказала она. Он пожал плечами, стараясь скрыть смущение: — Да ладно. Просто не хочу, чтобы ты снова пролила молоко. Оно дорого стоит. — Дурак, — улыбнулась Настя. — Зато твой спасатель-дурак, — ответил он и, заметив, как она краснеет, поспешно добавил: — В смысле… просто дурак. Без привязки. Настя рассмеялась — по-настоящему, звонко. Алексей облегчённо выдохнул и сделал вид, что просто разглядывает шкаф с бинтами, но уши у него горели до кончиков. После случая в столовой Алексей как будто снова взял Настю под гиперопеку. Он появлялся всюду — ждал у входа из класса, садился рядом на переменах, нёс её рюкзак, если тот был слишком тяжёл. — Я просто тренируюсь быть джентльменом, — говорил он с ухмылкой, когда она пыталась возмутиться. — Ага. На мне, — отвечала Настя. — Ну, ты удобная для практики. Маленькая, не укусишь. Он подмигивал, а она закатывала глаза, делая вид, что раздражена. Но где-то глубоко внутри всё равно теплилось — приятно, что рядом. Однако стоило Алексею отвернуться, появлялась Полина. В коридорах, между шкафчиками, на лестницах — вечно с подружками, с тихим смешком. — Смотри, — шептала одна. — Твоя тень идёт. Полина прижимала тетрадь к груди, делая нарочито сладкий голос: — Настенька, привет! Слушай, а ты уже подала заявление на должность телохранителя Волкова? — Отстань, Полина, — шептала Настя, стараясь пройти мимо. — Ну что ты, я же шучу! — заливисто смеялась она. — Просто ты так трогательно рядом с ним… всё время. Даже в столовой ради него кровь пролила. Хихиканье. Смех. Кто-то специально толкал Настю плечом, проходя. — Осторожнее, хвостик Волкова, а то опять упадёшь! Настя не отвечала. Только шла быстрее, чувствуя, как к горлу подступает горячая обида. На переменах Алексей всё замечал — почти всё. Но стоило ему отойти от Насти, Полина снова была рядом: садилась на парту, заливалась смехом, хватала его за рукав. — Лёш, пойдём на улицу, свежо так! — щебетала она. — Сейчас, подожди, я Настю… — — Да ладно тебе! Она сама дойдёт. Настя, сидящая у окна, делала вид, что занята учебником. Слышала всё. Как Полина смеялась, как Алексей отвечал что-то невнятное. Когда он возвращался, она уже замыкалась в себе. — Ты чего такая? — спрашивал он. — Просто устала. Он верил. Всегда верил. А Настя всё чаще ловила себя на мысли, что не хочет жалости. Не хочет, чтобы он защищал. Она не рассказывала, как Полина толкнула её на лестнице, как исписала её тетрадь надписями “Мышь Волкова”, как шептала за спиной: — Смотри, омежка идёт. Скоро всех феромонами душить начнёт. Настя стояла у раковины в туалете, смывая надписи с обложки, и шептала себе в отражение: — Не скажу. Не из-за неё. Из-за него. Потому что знала — Алексей взорвётся. Опять заступится. Опять все будут говорить, что она без него ничего не может. А хуже этого — ничего не было. И всё же, когда он появлялся в дверях класса с тем своей обычной ухмылкой. — Ну что, мышка, идём домой? — она поднимала глаза и шла рядом. Потому что с ним — даже боль не такая громкая. Коридор перед кабинетом медосмотра гудел, как улей. Дети переговаривались, кто-то смеялся, кто-то с тревогой теребил рукав рубашки. На стене висел плакат с надписью: “Узнай свой тип — сделай шаг к осознанности!” — Слышали? — громко сказала Полина, выскочив из кабинета, будто с подиума. — Я — альфа! Она гордо вскинула подбородок, держа в руках бумажку. — Настоящая, сильная, с высоким показателем! — Вау, круто! — захлопали подружки. — А я говорила, — хмыкнула Полина. — Только альфы носят косу ровно, — она обвела взглядом очередь, и взгляд скользнул по Насте. — А не прячутся за тетрадкой. Настя сжала ремешок от сумки, стараясь не реагировать. Очередь двигалась, один за другим вызывали учеников. Когда наконец прозвучало её имя, руки у неё были холодные. В кабинете было тихо. Пахло антисептиком и чем-то мятным. Врач — пожилая женщина с мягким голосом — записывала данные, потом улыбнулась: — У тебя редкий тип омеги, милая. Всё в порядке, просто так устроена природа. — Омега?.. — переспросила Настя, будто это слово прозвучало чуждо. — Да. Это не болезнь и не приговор. Просто твоя чувствительность выше нормы. Увидишь, потом поймёшь. Сейчас главное это принять. Настя кивнула, но ком стоял в горле. Когда она вышла, шум коридора ударил сильнее, чем прежде. Полина уже сидела на подоконнике, болтая ногами. — Ну что, мышка? — протянула она. — Определили? Или тест завис? Настя прошла мимо, не отвечая. — Эй! — крикнула Полина вдогонку. — Главное — не заплачь, а то вдруг феромоны потекут! Смех. Настя почти бежала по коридору, пока кто-то не окликнул: — Настя, стой! Она обернулась. Алексей. Стоял, как всегда, вечно уверенный, с растрёпанными волосами и ухмылкой. — Я, между прочим, всё подслушал, — сказал он, подойдя ближе. — О, мышка-омега! Теперь ты официально самая редкая в классе! Я спрошу у папы , что это значит, хочешь? Настя остановилась, глядя на него. Щёки вспыхнули, глаза блеснули — не от смущения, а от злости. — Отстань, — тихо сказала она. Он моргнул. — Да я просто… шучу. — Вот именно, — бросила она. — Ты всегда шутишь. И ушла, не оглядываясь. Алексей стоял посреди коридора, растерянный, держа руки в карманах. Смех, разговоры, шорох обуви вокруг — а в груди будто что-то сжалось. — Ну и ладно, — пробормотал он, но взгляд сам скользнул в ту сторону, куда она ушла. И впервые ему стало неприятно от собственных слов. На кухне пахло мятным чаем и пирогом, но Настя сидела, уткнувшись лицом в колени, и ничего не слышала. Слёзы катились сами — злые, горячие, бесполезные. Марина присела рядом, осторожно коснулась её плеча: — Настенька… ну, не плачь, солнышко. Это ведь не страшно. — Не страшно?! — Настя вскинула голову, глаза покраснели. — Все знают, что страшно! — Тише, — мягко сказала мама. — У каждой из нас — своя природа. Омеги — не хуже других. Просто мы чувствуем сильнее, любим глубже. Это дар, а не приговор. — Дар?! — Настя вскочила, голос дрогнул. — Дар быть слабой? Дар плакать, когда все смеются? Дар, чтобы все решали за тебя, что ты можешь, а что нет?! Марина растерялась, но попыталась улыбнуться. — Это не про слабость, доченька. Просто ты устроена иначе. С возрастом поймёшь… — Я не хочу понимать! — Настя закричала. — Я не хочу быть, как ты! Марина застыла. — Как… я? — Да! — Настя вытирала слёзы кулаком. — Не хочу каждый месяц ходить в эти центры, не хочу пить таблетки, не хочу, чтобы на меня кто-то жалел! Я хочу быть как папа! Сильной! Альфой! Мамино лицо побледнело. Она попыталась дотронуться до дочери, но Настя отпрянула. — Настенька… — начала она тихо. — Я понимаю, тебе сейчас тяжело, но не смей… — Не смей что?! Быть собой? — Настя дрожала, но не от страха. — Лучше бы вы меня вообще не рожали! Слова прозвучали так резко, что даже воздух в кухне будто застыл. Марина опустила руки. — Иди, — прошептала она. — Просто иди в свою комнату, Настя. Дверь громко хлопнула. Через минуту на кухню вошёл Олег. — Что случилось? — спросил он тихо. Марина стояла у окна, вытирая глаза. — Она… сказала, что не хочет быть как я. Что я слабая. Олег подошёл, обнял жену, прижал к себе. — Пусть, — сказал он спокойно. — Пусть говорит. Это не злость — это страх. Она маленькая ещё. Не умеет принимать себя. — Но она такая… несчастная сейчас. — Она ищет, где её сила, — ответил он. — Просто пока думает, что сила — это кулаки. А потом поймёт, что сила — это сердце. Марина всхлипнула, прижимаясь к его плечу. — Ты правда веришь, что поймёт? Олег кивнул. — Конечно. Она упрямая — в меня. А чувствительная — в тебя. Он улыбнулся. — Это взрывная смесь. Но из таких вырастают самые лучшие люди. В комнате наверху Настя лежала на кровати лицом к подушке, всхлипывая в тишине. В голове крутились слова: “омега… чувствительная… редкий тип…” — но звучали они как приговор. Редкий — значит странный. Чувствительная — значит слабая. Она сжала кулаки. Полина бы не плакала. Полина гордо всем сказала, что она омега. А Настя чувствовала себя жалкой, ненужной и неправильной. И впервые в жизни — ненавидела себя за то, кем родилась. Ночь была тихой — только ветер шуршал листвой, да за окном постукивали редкие капли дождя. Настя сидела за столом, кутаясь в плед. Глаза опухшие, на коленях лежала раскрытая тетрадь, но слова расплывались перед глазами. И вдруг — тук… тук-тук! Она вздрогнула. Подошла к балкону — и увидела знакомую фигуру на балконе напротив. Алексей, в пижаме и толстовке, махнул рукой и что-то поднял над головой. — Лови! — крикнул он шёпотом. — Срочная доставка счастья! Через секунду в окно прилетел батончик. Потом второй. Третий стукнулся о подоконник и упал ей на стол. Настя не выдержала, тихо фыркнула. — С ума сошёл? Ночь же! — Ночь — самое время спасать мышей от грусти, — ответил он важно, облокачиваясь на перила. — Откуда ты знаешь, что я грущу? — спросила она, отворачиваясь, чтобы он не видел заплаканное лицо. — Вижу. У тебя глаза, как у Белки, когда её не пускают на диван. Такие круглые… и грустные. — Дурак, — тихо сказала Настя, но уголки губ дрогнули. — Знаю, — кивнул он. — Но дураки нужны, чтобы грустным было смешно. Она хмыкнула, глядя на батончики в ладонях. — Ты ничего не понимаешь, Лёша. — Ошибаешься, — ответил он. — Быть омегой — это не плохо. Это как… быть антеной, которая ловит всё. Ты чувствуешь людей, даже когда они сами себя не чувствуют. У тебя просто другой вид силы. Папа так сказал. Настя прикусила губу, не поднимая взгляда. — А ещё, — добавил он с улыбкой, — у тебя точно не вырастет борода, как у некоторых альф. Настя всхлипнула… и засмеялась. Настоящим, лёгким смехом, который сразу вернул ей дыхание. — Лёша… ты невозможный. — Зато эффективный, — подмигнул он. Между ними снова повисла тишина. Тёплая, как летний вечер. Он посмотрел на неё серьёзнее: — Слушай… я правда всегда буду рядом. Если кто-то обидит — скажи. Я всех порву. Ну, почти всех. Настя вспыхнула. — Не нужно меня защищать. Я сама справлюсь. — Знаю. — Он улыбнулся чуть мягче. — Но всё равно буду. Просто на всякий случай. Она отвела глаза, пряча румянец. — Дурак ты, Лёша. Он рассмеялся, отступая к двери балкона: — Может быть. Но, между прочим… твой дурак. Настя осталась у окна, глядя, как он уходит. На столе лежали три батончика. Один она открыла, надкусила — и впервые за день почувствовала, что мир снова дышит. Фонарь за окном лил мягкий золотистый свет, будто кто-то специально поставил его, чтобы спрятать тьму от окна Насти. Она сидела на подоконнике, завернувшись в плед, держала в руках недоеденный батончик и смотрела, как свет дрожит на стекле. Тихо. Только тиканье часов да редкий лай Белки у Волковых. Но внутри всё ещё щемило — глухо, будто кто-то зацепил её изнутри и не отпускает. «Он просто жалеет,» — подумала Настя, глядя в темноту. — Вот и всё. Он такой — всем помогает. Даже если не просят. Она представила Лёшу — как он смеётся в коридоре, как легко болтает с Полиной. Полина всегда уверенная, громкая, яркая. Когда она проходила по школе, ребята оборачивались. Настоящая альфа. Ровная осанка, звонкий голос, уверенность в каждом слове. Такие, как она, будто рождены быть главными. «Вот кто ему подходит,» — подумала Настя. — Та, кто умеет смеяться, когда её задевают. Та, кто не боится смотреть прямо. Не я. Она сжала батончик в ладони, пока обёртка не зашуршала. «Я ведь даже пошутить нормально не могу. Всё воспринимаю близко. Всё чувствую слишком сильно… Даже слова больно.» Перед глазами всплыло лицо Лёши — смеющийся, живой, немного нахальный. Он был как солнце: ослеплял, грел, но от него хотелось отвернуться — слишком ярко. «А я — просто луна. Свет отражённый, чужой.» Настя опустила голову, шепча в темноту: — Зачем он вообще со мной возится… Где-то глубоко кольнуло — будто сердце знало ответ, но не хотело его признавать. Она выдохнула и добавила еле слышно: — Полина — вот кто ему нужен. Сильная, красивая, настоящая. А я… бесполезная. Но сердце стучало быстрее — упрямо, против всех доводов. Будто шептало в ответ: «А всё равно он выбрал тебя.» Настя нахмурилась, отвернулась от окна и укуталась в плед ещё крепче. «Глупое сердце,» — подумала она. — Не слушай его. Всё это просто жалость. Только жалость. Но где-то под рёбрами всё равно теплилось крошечное, упрямое пламя — такое, которое невозможно задуть. Поздний вечер. Дом уже спал. Только на кухне тихо шипел чайник, и в окне мерцал тусклый уличный свет. Олег тихо постучал в дверь, прежде чем войти. Настя сидела на подоконнике — колени к груди, подбородок на руках. Взгляд — в темноту, туда, где фонарь подсвечивал забор и ветви сирени. Рядом валялись шоколадки, те самые, что принес Алексей. — Не спишь? — мягко спросил отец. Настя покачала головой. — Пап, я не хочу быть омегой. Голос дрогнул. — Я не хочу быть… как все. Олег сел рядом, на стул, чуть повернулся к ней. — А кто тебе сказал, что ты — как все? Она пожала плечами. — Ну, мама тоже омега. И она всё время уходит в этот центр... И я буду. И все будут думать, что я слабая. Он вздохнул, потянулся за блокнотом, который валялся на письменном столе. — Знаешь, — сказал он, открывая чистый лист, — мы с мамой как раз изучаем такие вещи. Не все омеги одинаковы. Он начал рисовать — кружок, линии, какие-то символы. — Есть типы. Как группы крови. — И у меня… какой? — спросила Настя, чуть насторожившись. — У тебя редкий, — ответил он. — Высокочувствительный тип. Мы называем таких людей “эмпатическими омегами”. Он улыбнулся. — Это не просто красивое слово. Это значит, что твой организм, твои гормоны и даже твоя нервная система реагируют глубже, чем у большинства. Ты улавливаешь чужие эмоции, даже когда тебе не говорят ни слова. Ты чувствуешь боль, радость, тревогу — сильнее, чем другие. — И это хорошо? — шепнула Настя, морща лоб. — Это... непросто, — признался Олег. — Иногда даже тяжело. Но именно из-за этого ты можешь делать то, чего другие не умеют. Он поднял взгляд на дочь. — Успокаивать. Поддерживать. Лечить не таблетками, а самим своим присутствием. У таких, как ты, самый чистый феромонный профиль — сбалансированный, мягкий. Он действует на альф не через подчинение, а через гармонию. Настя нахмурилась. — Звучит как будто я... эксперимент. Олег рассмеялся. — Нет, милая. Ты не эксперимент. Ты — результат самой сложной и точной работы природы. Он ткнул пальцем в блокнот, где нарисовал крошечную звёздочку в центре круга. — Вот. Таких называют “бриллиантовыми омегами”. Их немного, потому что им сложнее расти. Они чувствуют больше, раньше взрослеют, и часто — боятся себя. Настя опустила глаза. — Я не хочу быть особенной. Я просто хочу быть нормальной. Олег протянул руку и осторожно убрал с её щеки прядь волос. — Нормальные — это скучное слово, — сказал он. — Оно ничего не значит. Ты привыкла быть “просто девочкой”, а теперь твой организм начинает меняться. И разум сопротивляется. Это естественно. Но, поверь мне, через пару лет ты поймёшь — сила не в том, чтобы быть альфой. Сила — в умении оставаться доброй, даже когда больно. Она молчала, глядя в окно. — Пап, а ты… хотел бы, чтобы я была другой? Он чуть нахмурился, но улыбнулся — той особенной улыбкой, от которой всегда становилось спокойно. — Нет. — Почему? — Потому что тогда ты не была бы Настей. Он встал, поправил одеяло, накрыл её плечи. — А я люблю именно тебя. И не за то, кем ты должна быть, а за то, кто ты есть. Он задержался у двери. — Спи, мой бриллиант. Мир подождёт, пока ты научишься не бояться себя. Настя осталась одна. В окно падал мягкий свет фонаря, отражаясь в её глазах. Она дотронулась до шоколадки на подоконнике — и вдруг почувствовала, что сердце стучит чуть спокойнее. Где-то там, напротив, наверняка тоже не спал Алексей. И впервые за весь день ей стало не так одиноко. Ночь стояла тёплая, ленивая. В саду потрескивал мангал, от углей шёл сладковатый запах дыма. Павел и Олег стояли у калитки, в руках по сигарете, говорили негромко, будто боялись разбудить дома. — Ну что, твоя уснула? — спросил Павел, выпуская дым и чуть щурясь от света фонаря. — Почти, — кивнул Олег. — Всё переживает. Говорит, не хочет быть омегой. Маленькая ещё, не понимает, что с ней происходит. Павел усмехнулся: — Моя вон тоже когда-то не понимала, как альфе с альфой жить, — и кивнул в сторону дома, где за шторами мелькнул силуэт Екатерины. — Теперь управляет мной как генералом. Олег хмыкнул, но улыбнулся. — Ты смеёшься, а ведь я серьёзно. Настя меняется, и сильно. Организм у неё особенный, всё идёт медленнее. По моим расчётам, окончательно созреет к пятнадцати, может, шестнадцати годам. — И слава Богу, — отозвался Павел. — Пусть детство подольше побудет. Лёха уже за всех взрослеет. — Вот в этом и проблема, — спокойно сказал Олег. — Через два года он будет полноценным альфой — по всем показателям. Гормоны, феромонное поле, поведенческие реакции… А Настя — ещё ребёнок. Павел фыркнул: — Думаешь, он её обидит? Да он за неё глотку любому перегрызёт. — Вот именно, — заметил Олег. — Перегрызёт, а потом испугает. Альфы в этом возрасте не понимают, как сильно давят. Настя слишком чувствительная. Один неправильный шаг — и всё. Она закроется. Павел затянулся, молча кивнул. Потом усмехнулся, глядя на огни соседнего окна: — Ну, если они и правда пара, то без шишек не обойдётся. Ни у кого не обходится. Я тоже когда-то наломал дров — Катя до сих пор вспоминает. Олег посмотрел на него с усталой улыбкой: — Это ты называешь “наломал”? Я помню, как ты неделю под дождём у неё под окнами стоял с розами в институте. — Ага, — засмеялся Павел, — зато с тех пор женаты. Видишь, сработало. Так что пусть и наши через это пройдут. Опыт — штука нужная. Олег усмехнулся, потушил сигарету о камень. — Главное, чтобы выжили после этого опыта. — Выживут, — уверенно сказал Павел. — Они друг друга уже нашли. Даже если сами пока не поняли. В окне второго этажа загорелся свет. Павел кивнул на него: — Смотри, не спит мой. Наверняка про твою думает. Олег тоже посмотрел вверх — и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. — А моя, кстати, тоже не спит. Похоже, у нас начинается эпоха великих чувств. Павел тихо рассмеялся: — Ну, держись, профессор. Твоя наука скоро оживёт прямо у тебя под носом. — Вот тогда, — хмыкнул Олег, — и начнётся настоящий эксперимент. Оба засмеялись, докурили молча. Ночь пахла дымом, сиренью и чем-то тёплым, почти домашним — тем самым, что появляется, когда отцы говорят о своих детях и чуть-чуть завидуют их юности.