Девочка с резинками

Утро было тягучим, серым — небо низко нависло над крышами, воздух пах мокрым асфальтом и сигаретным дымом, который кто-то тайком выдыхал за углом школы. Двор гудел, как улей: крики, смех, звон ключей, шарканье подошв по плитке. Алексей шёл через толпу — привычно, будто владел этим пространством. За лето он вытянулся, плечи расправились, голос стал низким и ровным. Теперь он двигался как взрослый, даже походка изменилась — медленная, уверенная. От него пахло свежестью и чем-то острым, альфой, почти ощутимым. — Слышала, он теперь с Полиной? — шепнула одна девчонка, прикусывая трубочку от кофе. — Ага, — ответила другая, — они даже на переменах не расстаются! — Говорят, она теперь им прямо пахнет! — прыснула третья. Смех. Звонкий, короткий. Настя прошла мимо — тихо, в наушниках, с футляром от скрипки через плечо. Капюшон надвинут, шаги ровные. Она делала вид, что не слышит. Но слух цеплял каждое слово, будто нарочно. Где-то под рёбрами стало колоть — неприятно, глухо. Сердце билось чаще, чем обычно. Она не знала — от злости или от того, что просто устала всё это чувствовать. А за спиной кто-то сказал: — Эй, Романова! Ты же с ним раньше дружила, да? Она не обернулась. Просто сильнее включила музыку, и в наушниках заглушила их голоса — но не себя. Полина сидела вплотную, прижавшись к Алексею, как к источнику тепла. На его руке — её тонкие пальцы с блестящим лаком, ногти стучат по коже, будто метят территорию. — Смотри, муж, — шепчет она, усмехаясь, — у нас новая училка по географии. Только из института. Наверное, влюбится в тебя к концу четверти. — Хватит, — бурчит Лёша, не поднимая глаз от тетради. — Что “хватит”? Я просто шучу. Или ты уже завёл себе кого-то посерьёзнее? — она улыбается, но в голосе сквозит сталь. Он откидывается на спинку стула, лениво потягивается, словно разговор не стоит внимания. — Полин, ты бы хоть иногда молчала. У тебя бы тогда хоть кто-то поверил, что ты ангел. — Ангелы скучные, — парирует она. — А я — жена альфы. Класс хихикает. Лёша криво усмехается: — Какая ещё жена? У нас, вроде, обед через двадцать минут, не свадьба. — Всё равно, — не отступает Полина, наклоняясь ближе, — мы же с тобой вместе. Значит, я твоя. Он кивает, чтобы не спорить. Легче согласиться. Но взгляд скользит к окну — туда, где за партой сидит Настя. Она, как всегда, собрана: волосы убраны в хвост, ручка в руках, спина прямая. Всё в ней — порядок и тишина. Она чувствует его взгляд, поднимает глаза… и тут же опускает. Словно вычеркивает его из поля зрения. У Лёши дёргается уголок рта. Полина замечает. — Опять на неё? — голос сладкий, как сахар, но глаза холодные. — Может, мне ей помахать? Чтобы не скучала? — Не начинай, — спокойно отвечает он. — Почему? Я же просто спрошу, как у “нашей” скрипачки дела. Может, сыграет нам марш Мендельсона? — Полина, — он поворачивается к ней, глядя прямо, — я сказал, хватит. Она моргает — в её глазах что-то опасно блеснуло. — Ой, страшный какой. — Усмехается, но сжимает ручку так, что та трещит. Потом откидывается на спинку стула, демонстративно закидывая ногу на ногу. — Ладно, муж, — говорит тихо, но с ядом, — сиди молча, только потом не жалуйся, если “твоя мышка” опять убежит. Лёша не отвечает. Смотрит на Настю. И впервые за долгое время чувствует — она действительно убежала. Только не от него. От всех. Настя стояла у окна в раздевалке, перекидывая через плечо ремень футляра от скрипки. Снаружи уже темнело — осенний дождь тянул тонкие струи по стеклу, и под фонарём виднелся силуэт. Он. Лёша стоял у школьного крыльца, руки в карманах, капюшон сбит на затылок. С кем-то перекинулся словом, засмеялся, потом замер — и посмотрел в её сторону. Не прямо, но достаточно, чтобы она почувствовала. То самое, знакомое с детства — будто между ними натягивалась невидимая струна. Настя отпрянула от окна, уткнулась в сумку, делая вид, что ищет тетрадь. Сердце колотилось слишком громко. Он всё чаще “случайно” появлялся — то у крыльца, то у калитки музыкальной школы, то возле магазина, где она покупала струны. Иногда просто стоял, молча, будто ждал кого-то. Будто её. Но сейчас она не ребёнок. И знала: рядом с ним — Полина. А значит, рядом с ним — опасность. Она выждала пару минут, пока во дворе послышались шаги — его, тяжёлые, уверенные. Потом быстро пошла в другую сторону, через черный ход, где пахло мокрой краской и железом. На улице — пусто. Только ветер гнал листья по тротуару. Настя натянула капюшон, зашагала быстрее. “Так правильно,” — подумала она. — “Пусть живёт своей жизнью. Я не хочу снова быть мишенью Полины.” Но сердце не верило словам. С каждым шагом оно билось всё громче — будто знало: кто-то действительно стоял у ворот, ждал, и, когда она не пришла, медленно опустил голову, сунул руки в карманы и остался под дождём. На следующий день всё стало окончательно ясно. Он ждал её после музыкалки — стоял, как дурак, под моросящим дождём, облокотившись на перила. Знал, что у неё сегодня репетиция, что закончится в шесть. В шесть десять двери открылись, высыпали ребята с футлярами, смеялись, переговаривались. Но её не было. Он подождал ещё десять минут. Пятнадцать. Потом подошёл к окну, где изнутри всё ещё горел свет — и увидел, как Настя выходит через задний коридор. Она не оглянулась. Не искала его глазами. Просто шла быстро, будто спешила убежать не только от здания, а от него самого. Лёша стоял под навесом, чувствуя, как вода стекает по шее под ворот. — Ну и ладно, — выдохнул он. — Ей ведь всё равно. Голос хриплый, будто не свой. Он засунул руки в карманы, медленно пошёл к дому, стараясь не смотреть в сторону Романовых. Но глаза сами поднялись — в окне её комната. Там горел тёплый свет, двигалась тень. Настя. Он остановился, не дыша. В окне мелькнула её рука, что-то быстрое, привычное — она закрыла шторы. Щёлк. Как будто что-то щёлкнуло внутри него. Лёша стоял ещё долго, чувствуя под ногами мокрый гравий. Потом поднял взгляд в серое небо и коротко, будто сам себе, сказал: — Всё. И впервые эти три буквы отозвались не злостью, а пустотой. Он не мог объяснить, почему так больно. Они же просто… выросли. Отдалились. Разные. Но почему тогда внутри будто вырвали что-то нужное — маленькое, привычное, тихое, то, без чего стало холодно даже при закрытых окнах. Он вернулся домой, бросил рюкзак, сел на кровать. Белка ткнулась носом в его ладонь, заскулила. — Всё нормально, — шепнул он, погладив её по ушам. — Мы же просто не дети уже. Но в груди всё равно болело. Глухо, тянуще, как будто он не просто потерял человека — а что-то своё. Парни в душевой переговариваются громко, без стеснения. — Я ей сказал: или поцелуй, или я ухожу! — ржёт Артём. — И что? — Ну, поцеловала. А потом всё само пошло, — довольный свист. Кто-то бросает в него мокрым полотенцем, все снова смеются. Лёша сидит на скамейке, вытирает волосы. Мышцы ноют после спарринга, кожа ещё горячая. Он слушает, но не смеётся. — Волков, а ты чё притих? — поддевает Даня. — У тебя же вообще гарем! — Слышь, не начинай, — спокойно бросает он. — Да ладно, не гони! Все знают, ты с Полиной до сих пор. А с девчонками другими не брезгуешь зажиматься. — А чё, не нравится? — поддакивает кто-то. — Полина — огонь! Видели, как она на него смотрит? Как будто съесть хочет. Хохот. Лёша криво усмехается, натягивая футболку. — Хватит трепаться. — А ты чё, не отрицаешь, да? — смеётся Даня. — Ну, поздравляем, мужик! Он не отвечает. Просто выходит из душевой, хлопнув дверью. В коридоре тихо, только шум воды за стеной. Лёша садится на лавку, берёт бутылку, пьёт. Пластик хрустит в руке. Он вспоминает лето — жару, запах соли, липкий пот на коже, когда Полина впервые поцеловала его. По- взрослому, с настоящим желанием. Она всё знала, всё умела — не было ни неловкости, ни сомнений. Он просто позволил. Тело хотело — и он дал телу, чего оно просит. Без мыслей. Без чувств. Но сейчас, сидя под тусклой лампой, он чувствует только усталость. Не удовлетворение, не гордость — пустоту, тянущую где-то под рёбрами. Он закрывает глаза. Перед ним вдруг — не Полина. Настя. В свете лампы, с серьёзным лицом, с тем самым упрямым взглядом, который она старается спрятать. Её запах — сирень и молоко — на миг будто возвращается в памяти. Лёша резко поднимается. Сердце колотится, как после удара. — Да ну к чёрту, — шепчет он. Берёт перчатки, идёт в зал. Бьёт по груше — снова и снова, пока руки не немеют. Каждый удар — глухой, злой, как будто выбивает из себя то, что не даёт покоя. Желание. Стыд. Воспоминание. И где-то между ударами мелькает мысль, которую он не хочет признавать: "С Полиной — просто. А с Настей… я даже рядом стоять не могу спокойно." Настя сидела у окна, голова опущена над тетрадью. Чернила расплываются на буквах — рука дрожит от усталости. За окном уже темно, из соседнего двора тянет дымом и осенней влагой. Сквозь открытое окно доносятся смех и гулкие шаги. Где-то совсем рядом. Она невольно поднимает глаза — и замирает. В окне напротив — Лёшина комната. Полина — в его футболке, огромной, сползшей с плеча. Волосы растрёпаны, на губах — довольная, усталая улыбка. Она выходит на балкон, пьёт воду прямо из бутылки, откидывает голову, и по горлу медленно скатывается капля. За ней появляется он. Лёша. Без рубашки, волосы влажные, дыхание тяжёлое. Он подходит ближе, что-то говорит — голос не слышен, но по лицу видно: раздражён. Потом вдруг замечает Настю. И на секунду — будто всё вокруг глохнет. Он замирает. Медленно выпрямляется, взгляд прямой, растерянный. Настя не отводит глаз — просто смотрит. Его рука дергается — он тянется, чтобы задвинуть шторы, но Полина смеётся, хватает его за плечи. — Ну что, боишься, что твоя мышка увидит? — тянет она, поднимаясь на цыпочки, обнимает его за шею. Он отстраняется, но она тянет его обратно, смеясь нарочито громко, почти вызывающе. Настя опускает взгляд. Спокойно, без слов, словно всё уже внутри давно перегорело. Медленно закрывает тетрадь, аккуратно ставит ручку в стакан. Подходит к окну, смотрит ещё секунду — и закрывает шторы. Шелест ткани звучит громче, чем всё остальное. Она отходит к кровати, садится, выдыхает. В груди тихо, но тяжело. «Мне всё равно, — говорит себе. — меня это не касается. Всё правильно. Так и должно быть.» Телефон вспыхивает на столе. Сообщение. Полина: «Тебе не идёт смотреть на чужих парней. Особенно на моего 😉» Пальцы сжимаются. Настя долго смотрит на экран — ни злости, ни обиды. Просто усталость. Она нажимает “блокировать”, кладёт телефон экраном вниз и возвращается к тетради. Но ручка так и остаётся лежать. Буквы не пишутся. А где-то за стеной всё ещё слышен смех — всё тот же, только теперь он режет слух, как стекло. — Я же сказал, не выходи на балкон! — голос Лёши звенит, в нём раздражение и усталость. Он не повышает тон, но каждое слово будто удар. Полина откидывает волосы, глаза сверкают. — А почему, а? Боишься, что твоя Романова обидится? — Не начинай, Поля. — Что, правду боишься услышать?! — её голос срывается на визг. — Ты всё время смотришь на неё! На эту... с её тупыми резинками и скрипкой! Лёша выдыхает, проходит мимо, тянется к шторе, но Полина хватает его за руку. — Скажи честно, ты её хочешь? Да? Он резко оборачивается, глаза тёмные, холодные: — Закрой рот, Полина. Она ребенок! — Ты влюбился в эту страшную девочку?! — она почти кричит, слёзы ярости выступают на глазах. — Ты сам себя слышишь, да она же... она же никто! — Хватит, — обрывает он, низко, почти рыком. Молчание. Только их дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Полина смотрит на него, потом резко отворачивается, сжимает кулаки. — Ладно, Волков, сама виновата. Захочешь — приползёшь. Она вылетает из комнаты, хлопнув дверью так, что с полки падает бутылка с водой. Лёша остаётся стоять. Голова гудит, в груди — ком. Он сжимает кулаки, проводит ладонью по лицу. «Почему я вообще думаю о ней?» Он ходит по комнате взад-вперёд. «Настя, эта тихая, чёртова девчонка... Почему я не могу просто забыть?» Он садится на кровать, утыкается ладонями в волосы. Перед глазами — Илья. Его рука, касающаяся Настиного плеча. Её лёгкая улыбка. И запах. Тот самый — чужой, уверенный. На ней. «Она с ним? Наверное, целуются... Чёрт, да какая разница!» Он сжимает зубы, злость поднимается волной, почти физической. Бьёт кулаком по стене — глухо, больно. — Проклятье... — шепчет он, тяжело дыша. Снаружи ветер хлопает ставнями. Внизу лает Белка. Лёша садится у окна, смотрит на дом Романовых — тёмный, тихий. Всё давно спит. А он всё сидит, злой, растерянный, и впервые боится себе признаться: это не просто злость. В коридоре — обычная суматоха перед звонком. Кто-то роняет тетрадь, кто-то хохочет у шкафчиков. Но среди смеха Настя различает знакомые голоса — звонкие, взволнованные: — Слышала, Волков переспал с Полиной прямо после тренировки! — шепчет одна девчонка. — Прям там, на матах! Прикинь! — вторит другая. — Да ну, врёшь! — Неа. Моя подруга из спортшколы сказала. Они потом вместе в душ заходили. — Фу, Полина бесстыжая. Хотя, он же альфа… Ему хоть с кем. — Говорят, у него и с другими было. С Мариной из гимнастики, с этой блондинкой из параллели. “Опыт набирает”, ха-ха! Настя идёт мимо, опустив голову, будто не слышит. Но слова цепляются к коже, оставляют след. В груди — будто иголкой кольнуло. Она идёт быстрее, стараясь не выдать, что всё это больно. Вечером в комнате тихо. Настольная лампа светит жёлтым светом, за окном — дождь, стук капель по подоконнику. Настя стоит перед зеркалом в пижаме, волосы распущены. Она смотрит на своё отражение — внимательно, почти придирчиво. Раньше она была тонкая, как струна. А теперь — нет. Грудь выросла, майка натягивается, и Настя машинально скрещивает руки. “Слишком большая. Это некрасиво…” Поворачивается боком. Бёдра — шире. Талия тонкая, но форма изменилась. Она хмурится, не узнаёт себя. “Может, это нормально… просто взрослею. Но зачем так быстро? Мне не нравится.” Пальцы теребят подол майки, взгляд становится рассеянным. На секунду, словно назло, всплывает мысль: “А если бы он увидел меня сейчас?.. Ему бы понравилось?” Настя моргает, будто обожглась. — Глупости, — шепчет. — Ему всё равно. Она садится на кровать, подтягивает колени к груди, вдыхает. В голове — обрывки разговоров, смех Полины, голос Лёши. “Он же не мой. И никогда не был. Так почему больно?” Телефон вибрирует на тумбочке. Экран вспыхивает — Илья. Илья: «Смотри, котик играет на скрипке 🎻😂 Это твой конкурент!» Настя непроизвольно улыбается, хоть глаза щиплет. Пальцы быстро набирают ответ: Настя: «У него, по-моему, техника получше моей 😅» Илья: «Но он не играет душой. А ты — да.» Она задерживает дыхание, перечитывает сообщение. И впервые за день становится чуть теплее. Настя ложится, глядя в потолок, а телефон всё ещё в руках. На экране — картинка с котом и смайликом от Ильи. Она тихо смеётся. За окном шумит дождь. И в этом шуме — ни Лёши, ни Полины, только покой и лёгкий, живой звук — будто изнутри самой Насти. В музыкалке теперь было иначе. Не как раньше — когда она сидела одна в пустом классе и слышала только звук собственной скрипки. Теперь там был Илья. Он всегда приходил чуть раньше, приносил с собой запах кофе и холодного воздуха. — Привет, — говорил он, улыбаясь. — Сегодня оркестр опять гремит, как поезд без тормозов. Настя улыбалась в ответ — едва, но уже без страха. Илья помогал с партиями, терпеливо разбирал сложные места. Иногда, когда у неё не получалось, брал скрипку и мягко показывал: — Вот так, видишь? Не дави, просто дыши вместе со струной. Настя слушала, и рядом с ним всё становилось проще. Он не давил, не требовал, не насмехался. Не делал больно. Просто был. С ним она впервые за долгое время чувствовала себя не чужой. Через пару недель он познакомил её со своими друзьями, с которыми у него была группа. Саша, 19 лет — бета с вечной тихой улыбкой и растрёпанными волосами. Он играл на клавишах, постоянно импровизировал и мог среди репетиции вставить аккорды из “Майнкрафта”. — Так веселей, — говорил он, подмигивая Насте. — Музыка должна улыбаться. Денис, 20 лет — альфа, барабанщик. Широкоплечий, громкий, но с добрым сердцем. Он называл Настю “мелкая” и приносил всем соки и батончики. — Группа без еды — не группа! — говорил он, расставляя всё в холодильнике. — Особенно, когда у нас тут дети растут. Лера, 17 лет — омега, певица и гитаристка. Светлая, с искрой в глазах, энергичная. Она сразу обняла Настю при знакомстве: — Ты теперь с нами, ясно? Я таких тихих не отпускаю. И правда — защищала Настю от любых подколок, как старшая сестра. Гараж у Ильи стал их миром. Отец Ильи — крупный бизнесмен, почти не появлялся, но обеспечил сына всем, что только можно: новыми колонками, микрофонами, барабанной установкой, усилителями. Даже установил мини-холодильник с напитками и едой. — Батя думает, что мы тут рок-звёзды, — смеялся Илья. — А мы просто сбегаем от скуки. Но не будем его разочаровывать! Настя впервые чувствовала, что принадлежит чему-то хорошему. Не случайным людям, не шумным коридорам, не чужим взглядам, а чему-то настоящему — почти семье. Гараж Ильи стал их маленьким миром. Тёплый свет ламп, запах проводов и дерева, гул колонок — всё это смешивалось с музыкой и смехом. Денис стучал палочками по барабанам, проверяя ритм. Саша, прищурившись, перебирал клавиши, подбирая гармонию. Лера — вечная энергия — подпевала вполголоса, пока Илья настраивал микрофон. Настя стояла чуть в стороне, держа в руках скрипку, и просто смотрела. Не верилось, что она здесь — что ей разрешено быть частью этого. — Эй, — позвал Илья, поднимая в воздух блокнот. — Нашёл у тебя вот это. Он помахал её старым тетрадным листом, тем самым, где она когда-то писала стихи. Настя мгновенно покраснела: — Ты... ты читaл?! — Ну а что делать, если они валяются под футляром? — улыбнулся он. — Послушай, это круто. Правда. Он повернулся к ребятам: — Ребят, гляньте, у неё тексты сильные. Прямо чувствуются. Попробуем наложить на музыку? Лера, сияя, подбежала: — Конечно! Дай сюда! — и начала читать вслух, протяжно, почти с мелодией: — “Всё, что во мне не сказано — пусть останется звуком...” Она замолчала, потом добавила с восторгом: — Да ты поэт, Романова! Настя смутилась, спрятала взгляд. — Я просто писала, чтобы не... ну, чтобы легче было. — Вот и отлично, — отозвался Саша. — Всё, что настоящее — всегда звучит лучше всего. Они взялись за дело всерьёз. Саша подбирал аккорды, Лера придумывала вокальную линию, Илья добавлял ритм на гитаре, а Настя аккуратно вплетала в музыку свою скрипку — тонко, чисто, будто дыхание между строк. К вечеру из гаража звучала уже готовая песня — немного неровная, но живая, как первый вдох после долгого молчания. — У нас получилось, — выдохнула Лера, обнимая Настю. — У нас правда получилось! Денис поднял банку газировки: — За дебют нашей мелкой поэтессы! Они засмеялись, переглядываясь, и Настя тоже засмеялась — звонко, искренне, по-настоящему. Илья поймал этот смех взглядом. Секунду просто стоял, а потом тихо сказал: — Ну что, солистка, кажется, ты теперь официально в группе. Настя кивнула, сжимая скрипку. Она не знала, как это назвать — счастьем, может быть. Просто впервые за долгое время жизнь звучала не больно. А рядом были люди, которые делали эту музыку вместе с ней. Репетиции стали для Насти целым миром — живым, шумным, настоящим. Там, в гараже Ильи, было тепло даже зимой. От ламп, от смеха, от музыки. Запахи — лака, проводов, пыли и лимонного напитка из мини-холодильника — смешивались с чем-то новым: свободой. Настя всё чаще пробовала петь. Её голос был мягким, но сильным — будто за каждой нотой стояла правда, которую она годами держала в себе. Лера подпевала, улыбаясь: — Вот! Вот так! Дыши звуком! И Настя смеялась. Настоящим, чистым, лёгким смехом — тем самым, который возвращает жизнь в комнату. — Ты понимаешь, что ты бомба? — сказал Илья, облокотившись на колонку. — Ещё чуть-чуть — и мы реально будем собирать концерты. — Ты преувеличиваешь, — пробормотала она. — Ни капли, — отозвался Саша. — У неё голос, как у света. Денис кивнул, отбивая ритм на палочках: — Да, только не забудь нас, когда станешь суперзвездой, мелкая! Они засмеялись. Настя смутилась, но улыбка не сходила с лица. В это время — у ворот гаража, в темноте — стоял Лёша. Капюшон на глаза, руки в карманах, дыхание белыми облачками. Он не знал, зачем пришёл. Просто опять шёл за Настей — издалека, как когда-то. И вдруг оказался здесь. Изнутри — смех, музыка. И среди всего этого — её голос. Тонкий, чистый, будто он сам внутри отзывается. От этого звука грудь будто сдавило. Он стоял в тени, не шевелясь. “Она смеётся… без меня.” Но альфа-запах выдал его. Едва заметный, но сильный — уверенный, тёплый, знакомый. Он проник сквозь приоткрытую дверь. Илья мгновенно уловил — чуть нахмурился, глаза сузились. Денис почувствовал следом. Переглянулись. — Волков, — пробормотал Денис, почти с улыбкой. — Он тут. — Понял, — коротко ответил Илья. — Тогда сыграем. Он сделал шаг к Насте, обнял за плечи — мягко, демонстративно. Настя вздрогнула: — Эй, ты чего?! — Расслабься, звезда, — усмехнулся он, — просто вдохновляюсь. Он нарочно чуть наклонился к её шее, будто шепчет что-то о песне. Запах феромонов мгновенно усилился — настороженный, острый. Денис, поймав идею, усмехнулся и подыграл: — Эй, Романова, может, автограф? Или селфи? Продам в будущем за много денег. — и театрально приобнял её с другой стороны. Настя растерялась, прижала скрипку к груди: — Отстаньте, ну! Вы что, с ума сошли? — Сошли, — фыркнула Лера, оттаскивая обоих. — С ума по тупости! Отпустите ребёнка, оболтусы! Ребята расхохотались. Настя закатила глаза, но улыбнулась — раздражённо, по-домашнему. А за окном, в тени, Лёша стоял, и пальцы его дрожали так, будто он держал не себя, а взведённый курок. “Они специально. Чувствуют меня.” “Этот Илья… чёрт, он знает, что я здесь.” Он сжал кулаки и отвернулся. Музыка за спиной звучала громче, чем нужно. Смех Насти — как будто издевался. Он пошёл прочь — быстро, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался гулом в груди. “Зачем я вообще пришёл? Она теперь… не моя. И, может, никогда не была.” В музыкалке — мягкий свет лампы, блеск лакированных клавиш, тихий запах бумаги и старого дерева. Настя сидела за роялем, склонившись вперёд, пальцы неуверенно касались клавиш. Илья стоял рядом, наклоняясь чуть ближе, чем нужно. — Нет, вот так, — сказал он спокойно, взял её руку, положил на правильную ноту. — Слышишь? Не дави. Просто дыши вместе с музыкой. Настя улыбнулась чуть заметно, пробуя снова. Звук стал чище, мягче. — Так, — тихо сказал Илья. — Вот это уже другое дело. Он наблюдал, как её брови хмурятся от сосредоточенности, как на губах мелькает крошечная улыбка, когда получается. — У тебя идеальные руки для рояля, — сказал он, не отрывая взгляда. Настя покраснела, но не отвела глаз. — А ты — слишком много говоришь. — Возможно, — усмехнулся Илья. — Но ты всё равно слушаешь. Он нажал несколько клавиш, создав простую мелодию, и Настя подхватила — осторожно, но точно. Две руки — две линии, сплетающиеся в одно звучание. Илья кивнул: — Вот. Так. Мы — команда. Настя улыбнулась. Музыка текла, и всё остальное исчезло. А в спортзале в это время — шум, гул, запах пота и железа. Лёша стоял у груши, в бинтах, футболка мокрая, дыхание рваное. Бах. Глухой удар. Бах. Сильнее. Бах! Каждый удар — как попытка выбить из себя мысль. “Зачем она там с ним?” “Почему я вообще думаю об этом?” Он видел перед глазами — Настю, у рояля. Он видел их в окно музыкальной школы. Не потому что кто-то сказал — он знал. Он чувствовал. Он видел. Этот запах — чужой, уверенный, альфы. От него будто щёлкало что-то под кожей. Он ударил сильнее, груша вздрогнула, цепь зазвенела. “Это не моё дело.” “Она же просто девчонка.” “Просто Настя.” Ещё удар. Сильнее. Так, что плечи дрожали. “Только почему, чёрт возьми, я не могу дышать, когда думаю, что от неё пахнет другим?” Он опустил руки, прижав лоб к коже груши. Пахло потом, резиной, металлом… и где-то в глубине — ей. Её запах он помнил — едва уловимый, сиреневый, с ноткой молока. Теперь он исчез. Растворился в чужом. Лёша выдохнул, будто загнанный. Снял бинты, бросил на пол, сел на скамью. “Секс… да, тело хочет. Всегда хочет.” “Но не этого.” “Не с ней.” Он сжал ладони. “Она — не про это.” “Это Настя.” “Моя…” Он осёкся. Губы дрогнули. “Нет. Уже не моя.” В комнате было темно. Родители внизу смотрели фильм. Снаружи хлестал дождь. Лёша встал, подошёл к окну, провёл рукой по стеклу. Сквозь мутное отражение — дом напротив, свет в окне. Он видел её. Настя сидела за столом. Склонённая, серьёзная, с тем лицом, которое когда-то умело его успокаивать. Он стоял, не отрывая взгляда, и впервые за долгое время не хотел драться. Просто хотел понять, что с ним случилось.