Урок жизни

В школе стояла та самая весенняя суета — открытые окна, запах сирени, гул голосов и треск звонка, который сегодня звучал как-то особенно громко. Кто-то фотографировался у лестницы, кто-то делал вид, что слушает учителя. Все смеялись, обсуждали лето, планы, любовь. Лёша шёл по коридору, засунув руки в карманы, с тем самым ленивым выражением лица, от которого у девчонок дрожали колени. Только внутри было — пусто. Как будто все эти разговоры, смех и даже Полина рядом — просто шум. Полина, сияющая, как будто весь мир крутится вокруг неё, вцепилась в его руку. — Ты опять хмурый, — протянула она, глядя снизу вверх. — Ты мой, Волков, ясно? Я никому тебя не отдам. Она встала на носки и легко коснулась его губ. Лёша не отстранился, но и не ответил. Сухо: — Да понял я. Она насупилась: — Ты хоть иногда можешь выглядеть довольным, когда я с тобой? Он посмотрел поверх её головы — по коридору проходила Настя. Волосы собраны, светлый свитер, в руках аккуратная стопка тетрадей. Спокойная, почти холодная. Будто всё, что происходило вокруг, не имело к ней отношения. Полина проследила его взгляд, сжала руку сильнее: — Ага. Смотришь, как будто призрака увидел. — Просто иду, Полина. Не начинай. — Не начинай? Ты вообще видишь, как на неё все смотрят? Думаешь, мне приятно, что и ты глаза на неё пялишь? Лёша вздохнул, выдернул руку: — Да не пялюсь я. Но когда Настя проходила мимо, он всё равно обернулся. Она подняла глаза на секунду — взгляд ровный, без эмоций, будто смотрела сквозь него. И пошла дальше. Лёша опустил голову, усмехнулся, но криво: — Забудь, Волков. Не смотри. Но от этого почему-то стало только тяжелее. Полина, уловив его настроение, прижалась к нему, нарочно громко, чтобы все слышали: — Пойдём уже, альфа мой. А то опять в своей голове застрял. — Ага, — коротко ответил он. Он шёл рядом, не слушая, как она болтает про экзамены, про отпуск, про новые кроссовки. А перед глазами всё стояла Настя — тихая, собранная, с глазами, в которых будто поселилась взрослая усталость. Тишина между ними стала ощутимой — как стена. Не ссора, не обида — просто отсутствие. Настя шла по коридору спокойно, с прямой спиной, с книгами прижатым к груди. Одежда — простая, неброская, волосы в аккуратном хвосте. Она выросла. Не только внешне. В её взгляде появилось что-то взрослое, холодное, от чего Лёше становилось неловко. Она проходила мимо — не оглядываясь. Он иногда специально замедлял шаг, чтобы их пути пересеклись, но она — будто чувствовала — всегда находила способ свернуть, уйти, заговорить с кем-то, лишь бы не встретиться глазами. На уроках — та же тишина. Раньше они переглядывались, перекидывались шутками, а теперь — просто два человека, сидящие в одном помещении. Иногда он ловил себя на том, что ждёт, что она хотя бы посмотрит, хотя бы скажет «спасибо» за переданную тетрадь. Но Настя брала её, не поднимая глаз. Полина замечала всё. И злилась. — Ты опять на неё пялишься! — шипела она после урока, вцепившись в его руку. — Полина, я просто смотрю в окно, — устало отвечал он. — Она там стоит, Волков! — и ткнула пальцем в окно, где у ворот стояла Настя, поправляя футляр со скрипкой. Лёша отвёл взгляд: — Ну стоит и стоит. Что теперь, глаза закрывать? — Да, закрой! — Полина резко оттолкнула его, но потом тут же прижалась обратно, обиженно: — Ты не понимаешь, она на тебя влияет. Эта тихая, мерзкая “правильная” девочка. Он замолчал, не глядя на неё. Не хотел говорить, что влияние действительно было — но не то, о котором она думала. Настино безразличие било больнее любого скандала. Иногда он хотел просто подойти и сказать: "Почему ты со мной так?" Но каждый раз останавливался. Потому что знал — ответ будет короткий, ровный, и от него станет только хуже. Он сам себе шептал в голове, глядя на её спину в коридоре: — Ладно. Пусть. Ей лучше без меня. Только почему-то с каждым днём становилось всё тяжелее это говорить. В раздевалке ещё пахло потом и резиной. Парни уже ушли, а Полина стояла у стены, скрестив руки. Лёша, усталый, вытирал шею полотенцем и первым почувствовал, как воздух вокруг будто натянулся. — Ты был с этой из гимнастики? — спросила она ровно, но голос дрогнул. — Какая разница, Полин, — отмахнулся он, бросая полотенце в сумку. — Мы просто разговаривали. — Разговаривали? — она сделала шаг ближе. — А поцелуй тоже был разговором? Он закатил глаза: — Ты же знала, кто я. Знала, что я не святой. Полина сжала кулаки. — Я твоя девушка, Лёша! Или я так — просто для фона? Он обернулся, глядя на неё холодно: — Ты просто первая, кто не отстала. Слова ударили больнее пощёчины. Полина отвернулась, прижимая ладонь к губам, чтобы не сорваться. — Ненавижу тебя, — выдохнула она. — Нет, не ненавидишь, — спокойно сказал он. — И в этом вся проблема. Он пошёл к выходу, но услышал, как она всхлипнула. Повернулся — Полина стояла, уткнувшись в стену, плечи дрожали. Лёша провёл рукой по лицу, вернулся, встал рядом. — Ну не реви. Зачем ты себя так мучаешь? — Потому что… — она вскинула на него заплаканные глаза, — …я не могу без тебя. Он тяжело выдохнул, не отвечая, просто обнял её за плечи. Холодно, машинально. Полина прижалась к нему, как к спасению, а он смотрел поверх её головы — в пустоту, где раньше жила тишина, запах сирени и девочка из окна напротив. В кафе пахло карамелью, тёплым тестом и свечами. На столах — шарики, в вазах сирень. Сева смеялся в углу, хватал ложки и стучал ими по детскому стульчику, а Марина, уставшая, но счастливая, разливала сок по бокалам. — Ну что, пятнадцать, — улыбнулась она, обнимая Настю за плечи. — Уже взрослая. Может, позовём Лёшу? Он же твой друг. Настя замерла, напряглась, словно удар пришёл из ниоткуда. — Он не друг, — тихо, но твёрдо. — И не нужен мне. Марина удивилась, но не стала спорить. Только кивнула и погладила дочь по спине. — Как скажешь, доченька. Настя отвернулась к окну. За стеклом падал редкий тёплый дождь, и в отражении витрины ей показалось, что она снова видит — их двоих, детство, старые шутки. Сердце кольнуло, но она быстро отвела взгляд. Вечером, когда гости разошлись, Олег подошёл с маленьким пакетом. — От Волкова, — просто сказал он. — Попросил передать. Настя напряглась, но взяла. — Спасибо, пап. Она открыла свёрток уже дома, в своей комнате, когда в квартире стихли шаги. Внутри — стальной брелок. Мышка в платье, аккуратная, как будто специально для неё. Она замерла. Пальцы медленно обвели контур фигурки. На миг — воспоминания: лето, детство, он кидает в неё снежок, смеётся, зовёт "мышкой". Губы дрогнули — почти улыбка. Но потом она резко вдохнула, будто очнулась. — Зачем? — прошептала, и в голосе прозвучала злость, боль, защита. Открыв балкон, она бросила брелок — прямо туда, где горел знакомый свет в его окне. Звякнул металл. Настя закрыла дверь, будто захлопнула целую главу жизни. Позже, лёжа в темноте, она не могла уснуть. Рядом сопел Сева, тёплый, доверчивый. Настя повернулась к окну. Свет у Волковых всё ещё горел. — Зачем я это сделала?.. — шепнула она. — Он бы всё равно забыл. А я бы… помнила. Слёзы катились тихо, чтобы никто не услышал. Там , на балконе, брелок лежал на деревянном полу, поблёскивая под дождём. Ночь была тёплая, но с прохладой, как будто воздух ещё не решил — весна это или уже лето. Во дворе тихо. Только капли дождя редкими ударами падали с крыши на подоконник. Лёша вышел на балкон, держа в руках кружку с холодным чаем. Смотрел на дом напротив — в её окне темно. Он сам не знал, зачем вышел. Просто… привычка. Он сделал шаг, и что-то хрустнуло под ногой. Опустил взгляд — и увидел блеск. Маленький стальной брелок, блеснувший в свете фонаря. Лёша наклонился, поднял. В ладони лежала крошечная мышка — в платье, с криво выгравированным сердцем сбоку. Он узнал её сразу. — …Выбросила, — выдохнул, почти беззвучно. В груди будто что-то сжалось. Туго, неприятно, но не от злости — от чего-то глубже. Он повернул брелок в пальцах, глядя на него при свете окна. Металл чуть блестел, мокрый от дождя. На хвостике прилипла капля воды, похожая на слезу. — Ну и ладно, — буркнул он, будто оправдываясь. — Захотела — выбросила. Не ребёнок ведь. Он сжал кулак. Пальцы побелели. Бросить. Просто бросить через перила, пусть летит к чёрту. Размахнулся — но остановился. Пальцы дрогнули. Он выдохнул. Попробовал снова. — Зачем оно мне?.. Но рука снова замерла в воздухе. Будто внутри что-то удержало. Не логика — привычка. Он сам не понял, почему. В голове путалось: "Зачем я вообще её подарил? Чтобы доказать, что всё по-прежнему? Или чтобы хоть как-то остаться рядом?" Он медленно опустил руку, глядя на мокрую мышку в ладони. — Дурацкая, — выдохнул, уже не зная, про кого говорит — про брелок, про Настю или про себя. Вернувшись в комнату, он бросил подарок в ящик стола. Резко, с глухим звуком. Захлопнул. — Чёрт с ней, — сказал вслух. — Пусть делает, что хочет. Но потом всё равно сел на кровать, локтями упершись в колени, и уставился в пол. Минут пять, может, десять — тишина. Внутри только стук сердца. "Зачем выбросила?.. Хоть бы просто спрятала. Хоть бы не передо мной." Он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть всё — злость, обиду, растерянность. Но ничего не стиралось. За окном мелькнула тень, наверное, ветер шевельнул занавеску у Насти. Он взглянул туда, стиснув челюсть. — Спи спокойно, Романова, — тихо сказал. — Всё равно не выкинешь из головы. А потом лег, но сна так и не пришло. Ящик с брелком скрипнул, когда дом осел от ночного ветра — будто напоминая, что дурацкая мышка всё ещё там. Комната тонула в мягком, желтоватом свете ночника. На полу — игрушки Севы, разбросанные вперемешку с книгами и нотами. Воздух пах молоком, ванилью и чем-то ещё — тихим, домашним, немного грустным. Марина вошла почти бесшумно. Малыш спал, уткнувшись в Настину руку, которая всё ещё лежала на одеяле. Дочь сидела на кровати, не раздеваясь, глаза красные, ресницы склеились. Марина наклонилась, осторожно подхватила сына. Сева что-то пробормотал, но не проснулся. Когда Марина выпрямилась, Настя торопливо вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Мам, — тихо. — Всё в порядке. — Ты плакала, — мягко ответила Марина. Настя отвела взгляд. — Просто устала. Марина села рядом, держа Севу на руках. — Настенька, что случилось? Опять кто-то обидел? — Нет, — голос стал твёрже, но дрожал на последних буквах. — Всё нормально. Олег появился в дверях, босиком, с кружкой в руке. — Что-то случилось? — спросил негромко. — Просто не спит, — ответила Марина. — Плачет. Олег подошёл ближе, сел на край кровати. — Эй, мышка, — сказал тихо, стараясь улыбнуться. — Так не пойдёт. Сегодня же твой день рождения. Где твоя улыбка? Настя сжала пальцы, посмотрела в пол. — Я просто… — она запнулась, вдохнула, будто искала слова, — …ненавижу людей, которые не держат обещания. Олег нахмурился. — Кто-то обещал и не сдержал? Настя качнула головой. — Неважно. Я не хочу говорить. Просто устала, правда. Марина осторожно передала Севу мужу, положила ладонь на Настину руку. — Настюш, милая, не держи всё в себе. Ты же знаешь — можешь сказать нам всё. — Мам, — Настя едва улыбнулась. — Если скажу — не станет легче. — Может, наоборот, — тихо возразил Олег. — Иногда легче, когда выговоришь. Дочь покачала головой. — Нет… я просто не хочу больше никому верить. Вот и всё. Марина прижала её к себе, чувствуя, как Настя сначала замирает, а потом всё же обнимает в ответ. Тихо, слабо, будто боится позволить себе слабость. — Всё будет хорошо, — прошептала Марина. — Правда, будет. — Не будет, — еле слышно ответила Настя. — Просто я теперь знаю, какие люди бывают. Она выдохнула и закрыла глаза. Марина провела ладонью по её волосам, не споря. Олег стоял в дверях, глядя на дочь — и в груди что-то кольнуло. Он вдруг ясно понял, что кто-то разбил ей не просто сердце, а веру. Когда они вышли, Марина шепнула, укачивая Севу: — Это из-за Волкова? Олег только кивнул. — Похоже. И я не знаю, как теперь вернуть то, что он у неё забрал. За дверью снова стало тихо. Настя лежала с открытыми глазами, слушая, как дождь стучит по подоконнику. Она больше не плакала — просто смотрела в темноту, в которой всё ещё стоял образ — мальчика из окна напротив. Утро было ясным, пахло нагретой пылью, сиренью и дорогой. Солнце только поднялось, но воздух уже тёплый — тот особенный, в котором чувствуется начало лета и прощание одновременно. У калитки стояла машина. Чемодан, сумка, коляска. Сева в ней болтал ножками и тянулся за голубой игрушкой, а Марина что-то торопливо поправляла на Насте — ворот футболки, косу, ремешок рюкзака. — Ну вот, теперь идеально, — сказала она с улыбкой, в голосе — нежность и тревога вперемешку. — Позвони, как приедете. — Мам, я не маленькая, — устало, но мягко ответила Настя, обнимая её. Олег грузил сумку в багажник, переговаривался с водителем. Всё было обыденно. Слишком обыденно, как всегда перед чем-то важным. А наверху, за занавеской, Лёша стоял у окна. Волосы растрёпаны, на нём — домашняя футболка, и в руке кружка, которую он так и не допил. Он видел, как она выходит из дома — стройная, в джинсах, с косой на плечо. Такая взрослая. Такая… другая. Пальцы сжались на подоконнике. — Позови, — шепнул кто-то внутри. — Просто скажи “пока”. Он шагнул к двери. И остановился. Стоял, слушал, как во дворе хлопает калитка, как Марина смеётся, как гулко закрывается багажник. Шаг — и можно выйти. Шаг — и всё станет чуть легче. Но он так и не сделал его. Вернулся к окну. Настя вдруг обернулась — будто почувствовала взгляд. Солнце осветило её лицо, глаза прищурились, в них на секунду мелькнуло что-то неуловимое — тоска, ожидание, привычка искать кого-то взглядом. Лёша отпрянул. Просто — спрятался. Словно пойманный за чем-то постыдным. — Молодец, Волков, — пробормотал он сквозь зубы. — Герой. Он снова выглянул — но машина уже отъезжала. Олег махнул рукой, Марина улыбнулась. Настя в окне — всё та же, с прямой спиной, с тем самым взглядом, которого он теперь избегал. Он поднял кружку, сделал глоток. Холодный чай обжёг горло. — Ладно, — сказал он тихо, будто кому-то другому. — Уезжай. Лучше так. Но когда колёса машины свернули за угол и шум стих, в груди стало пусто. Не просто грустно — будто кто-то вынул что-то важное, а он даже не успел понять, когда именно это случилось. Он сел на край кровати, провёл ладонью по лицу и тихо выдохнул: — Дурак. Снаружи пели птицы, и солнце било прямо в окно, а внутри всё равно было серо — как будто утро началось не с начала, а с конца. Вечер был тихий. За окном шумел дождь — не сильный, просто ровный, как будто мир решил выдохнуть. В комнате пахло кофе и грушевым дезодорантом. На столе горел настольный светильник, освещая книги, перчатки и открытую тетрадь с неразборчивыми записями. Павел постучал, не дожидаясь ответа, и вошёл. — Можно? Лёша пожал плечами, не отрываясь от листа. — Заходи. Отец уселся на стул у окна, поставил кружку на подоконник. Постоял, посмотрел на сына — тот мрачный, челюсть сжата, плечи напряжены. — Ты сам на себя не похож, — сказал Павел спокойно. — Что происходит, сын? — Всё нормально, — ответил Лёша коротко. — Просто… устал. — Устал? От чего? От жизни в пятнадцать лет? — Павел усмехнулся, но без насмешки. Лёша раздражённо дёрнул плечом: — Пап, не начинай. — А я и не начинаю. Я просто помню себя в твоём возрасте, — отец откинулся на спинку стула. — Тоже думал, что взрослый. Ходил с мрачным видом, считал, что уже всё понял. — А потом понял, что ничего не понял? — буркнул Лёша. Павел рассмеялся. — Точно. И, между прочим, до девятнадцати лет считал, что любовь — фигня. Главное — кто сильнее, кто круче, кто больше с девушками переспал. Лёша посмотрел на него краем глаза: — То есть ты тоже был как я? — Почти, — с улыбкой признался Павел. — Только у меня не было такой Полины. Лёша скривился. — Не начинай про неё. — А кто начинает? — Павел поднял бровь. — Просто, сын, ты живёшь как будто на автопилоте. Девчонки, тренировки, злость — и ни секунды покоя. — Зато всё понятно, — буркнул Лёша. — Без соплей. — Без соплей, говоришь? — отец взял кружку, сделал глоток. — А чего тогда ты такой злой сегодня? Не похоже, что тебе всё равно. Лёша молчал. Смотрел в пол, сжимая в пальцах спортивный бинт. — Просто не понимаю… зачем игнорировать меня? Что я сделал? Павел внимательно посмотрел на него. — Это про Настю? Ты с ней пытался поговорить? — Пап… — Лёша замер, помолчал. — Она не поймёт. Ей это не нужно. — А ты уверен, что тебе нужно то, чем ты сейчас живёшь? — тихо спросил Павел. — Ну да. Я делаю, что хочу. Я свободен. — Ага, — усмехнулся отец. — Только свобода — не когда делаешь, что хочешь. А когда можешь остановиться. Лёша хмыкнул, но в глазах мелькнула растерянность. Павел встал, положил руку ему на плечо. — Послушай. Настя — не ребёнок. Просто у неё душа чище, чем у многих взрослых. И пока рядом с тобой Полина, она к тебе не подойдёт. Потому что ей больно. Лёша сжал бинт сильнее. — Я не хотел её обижать. — Знаю, — тихо сказал отец. — Но иногда, сын, мы раним не потому, что хотим. А потому, что ещё не умеем беречь. Повисла тишина. Только дождь по подоконнику. Павел допил кофе, направился к двери, но на пороге обернулся: — Хочешь совет? Научись тормозить, когда сердце несётся вперёд. И не спеши решать, кто тебе нужен, пока сам не понял, кто ты. Он вышел, оставив за собой запах кофе и тепло. Лёша остался сидеть в темноте, глядя в окно, где отражалось его лицо. — “Свободен, а остановиться не могу…” — пробормотал он себе под нос. И впервые за долгое время не знал, что чувствует — злость, пустоту или что-то, похожее на вину. Леша вскочил и последовал за отцом. Павел удовлетворённо улыбнулся, увидев сына. Молча поднялся, достал из кофемашины кружку, налил себе свежий кофе. Пар стелился над поверхностью, запах был густой, горьковатый. Он сел напротив сына, облокотился локтями на стол. — Ты думаешь, всё просто, — начал он спокойно. — Запах, страсть, секс. В его голосе не было осуждения, только усталость и знание. — Но альфа не тот, кто берёт, что хочет. Альфа — тот, кто умеет ждать. Лёша не ответил. Смотрел на кружку в руках отца, слушал, как капает кофе с края на блюдце. Впервые за долгое время он не чувствовал раздражения. Только… внимание. Павел улыбнулся краем губ. — Я долго добивался Кати, — сказал он после паузы. — Очень долго. Она тогда сказала, что я пахну, как общий душ. Лёша моргнул, не сразу понял, потом хмыкнул: — Что? — Ага. Прямо так и сказала. — Павел рассмеялся. — Потому что от меня пахло… всеми. Я был, как ты сейчас: везде, со всеми, без смысла. Он отпил кофе, глядя в окно. — И пока не перестал метаться, пока не стал самим собой — она меня не подпустила. Просто проходила мимо. И знаешь, я тогда впервые понял, что не всё можно взять силой. Лёша нахмурился, пальцы нервно постукивали по столу. — И как ты понял, что она — твоя? Павел посмотрел на него поверх чашки — взгляд мягкий, чуть усталый. — Когда рядом с ней стало спокойно. Даже когда молчит. Даже когда злится. Просто спокойно. — Он сделал паузу. — С другими я чувствовал себя сильным. А с ней — живым. — И всё? — Лёша чуть нахмурился, будто не поверил. — Не всё, — Павел улыбнулся по-настоящему, с теплом. — Когда встретишь свою женщину— узнаешь по запаху. Не спутаешь ни с кем. Даже если пройдут годы. Даже если забудешь всё остальное. Лёша молчал. Глаза его были направлены в окно — за стеклом мягко мерцали фонари, капли дождя скатывались по стеклу. Он вдохнул — медленно, как будто впервые за день. И где-то глубоко в груди снова отозвалось то самое — тёплое, едва уловимое, сирень и молоко. Запах, который он пытался забыть. И не смог. Павел поставил кружку на стол, встал. — Всё пройдёт, сын. Даже это. Но если не пройдёт — значит, таков твой путь. — Он хлопнул его по плечу и вышел. Лёша остался один. Долго сидел, слушая, как стихает дождь, и ловил тот самый запах, который теперь навсегда стал для него — началом и концом. Парк был душный от июльской жары — липы стояли неподвижно, воздух дрожал, как над асфальтом. Лёша пришёл раньше. Сел на лавку, глядя на солнечные пятна на земле, и пальцами вертел бутылку воды. Он знал, что разговор будет грязным. Но тянуть уже не мог. Полина появилась, как всегда — громко, уверенно. Солнечные очки на голове, короткие шорты, запах дорогих духов, смешанных с её феромоном — тяжёлым, липким, вызывающим. Она улыбнулась, но в улыбке не было тепла. — Ты решил вспомнить, что у тебя есть девушка? — язвительно спросила она, садясь рядом. — Или просто скучно стало? — Не начинай, — глухо сказал Лёша. — А как начинать? Ты месяц меня игнорируешь! — голос зазвенел. — Не пишешь, не звонишь, в спортшколе даже не смотришь! Ты думаешь, я не замечаю?! Он молчал. Полина повернулась к нему всем телом, глаза вспыхнули: — У тебя кто-то есть, да? Эта твоя Романова? Снова она? — Полина, хватит. Мы расстаёмся. — Голос был низкий, сдержанный, но пальцы на бутылке побелели от напряжения. — Расстаёмся? — Она засмеялась, резко, почти истерично. — Ты издеваешься? После всего, что между нами было? После того, как ты... — Она осеклась, сжала губы. — После того, как мы были вместе, ты просто… всё? Лёша поднялся. — Да. Всё. Полина вскинулась. — Нет, ты не посмеешь! — выкрикнула она. — Ты не имеешь права так со мной поступать! Он посмотрел на неё сверху вниз. — Имею. — Тихо. — Потому что я тебе ничего не обещал. — Врёшь! — крикнула она, срываясь. — Ты говорил, что я тебе нужна! Что я особенная! — Я был дурак, — выдохнул он. — Я всем это говорил. Всем с кем спал. Она ударила его ладонью в грудь. — Сволочь! Он не двинулся. Только сжал челюсть, выдыхая. — Я больше не хочу вот этого. — Он показал на неё, на их тень под ногами. — Никаких игр, никакой показухи. — Игры?! — Полина почти вскрикнула. — Думаешь, это была игра для меня?! — Для тебя — власть, — спокойно сказал он. — Для меня — пустота. На мгновение повисла мёртвая тишина. Даже птицы смолкли. Полина смотрела, тяжело дыша. Потом сжала кулаки и прошипела: — Это из-за неё. Ты решил строить из себя святого? Она тебя даже не хочет! Она тебя презирает! Лёша криво усмехнулся. — Может, и так. Но с тобой я себя ненавижу. Она застыла, будто удар получил не он, а она. Губы дрогнули, глаза наполнились слезами, но она не заплакала — только прошипела: — Ты ещё приползёшь. Все приползают. — Не я, — сказал он просто. Развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Полина стояла, сжимая руками ремешок сумки, пока он не исчез за поворотом аллеи. Потом закричала — зло, отчаянно, от боли. Но он уже не слышал. В тот вечер Лёша вычистил всё. Удалил переписки, выкинул подарки, отписался от всех, с кем когда-то «просто встречался». Записался на дополнительные секции — плавание, кардио, выматывающие тренировки до упора. Он хотел выжечь всё, что осталось от прошлой жизни. Чтобы не было запаха Полины, чужих рук, чужих голосов. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел — не Полину, не остальных, а Настю. С её тёплым взглядом и тем самым запахом сирени и молока, который теперь казался ему единственным, настоящим. И впервые за долгое время он знал, чего хочет. Не просто тела. А шанса всё исправить. Настя сидела на крыльце, босыми ногами касаясь прохладных досок. Вечер в деревне был густой и медленный — запах мяты, комары, жужжание пчёл где-то у сарая. Телефон лежал на коленях, экран мягко светился в полумраке. Она листала ленту — лениво, машинально. Фотографии одноклассников, море, собаки, еда. И вдруг — профиль Лёши. Остановилась. Что-то было не так. Слишком пусто. Фото, где он с друзьями на вечеринках, — исчезли. Снимки с рингом, где он в шортах и с улыбкой — удалены. Даже сторис с Полиной больше нет. В подписках — меньше половины прежних. Настя пролистала вниз. Чем дальше — тем меньше гламура, шума, фальши. Только пара старых фото: он с Белкой на руках, он на фоне стадиона, и — одно, где видно часть её дома за спиной. Пальцы сами зависли над экраном. Что случилось? Сердце стукнуло как-то неровно. — Может, болен? — мелькнула мысль. Она фыркнула, будто сама над собой. — Ну конечно. Лёша Волков и болен. Он скорее обидится на саму идею болеть. Но тревога не проходила. Она пару раз обновила страницу, потом всё-таки нажала вызов. — Мам, — голос был почти небрежный, — как там Волковы? Всё нормально у них? Марина, на другом конце, засмеялась: — Ты чего вдруг про Волковых вспомнила? — Просто… не знаю. Ты же иногда с Катей пересекаешься по работе, я подумала, может, кто-то болеет. — Нет, всё у них отлично, — ответила Марина добродушно. — Павел на работе, Катя, как всегда, всех строит, а Лёша... — она чуть улыбнулась в трубку, — вроде в себя пришёл. Бегает, тренируется, даже помогает отцу в клинике. — Ага, — Настя кивнула, хотя мать её не видела. — Просто показалось. — Тебе, девочка моя, многое кажется, — сказала Марина мягко. — Отдыхай уже от школы и от всех этих... альф. Настя улыбнулась. — Да, мам. Отдыхаю. Отключила звонок, уткнулась носом в колени. С экрана телефона всё ещё светилась аватарка Лёши — та, где он смотрит в объектив с лёгкой усмешкой. Но теперь в этом взгляде было что-то другое. Спокойное. Настоящее. Настя выдохнула, потянулась, положила телефон рядом и шепнула: — Вот ведь дурак... Не заболеешь — с ума сведёшь. И всё равно перед сном проверила — не появился ли у него новый пост.