Соревнования

Прошло больше двух недель после больницы. Осень уже пахла дождём и мокрой листвой, по утрам над дворами висел туман, и всё казалось чуть приглушённым — даже звуки школы, даже смех в коридорах. Настя старалась держать дистанцию. На переменах — взгляд в тетрадь, шаг в сторону, короткое «ага» вместо ответа на его шутку. Сообщения от Волкова — короткие, почти нейтральные: «Придёшь на физру?» — «Да». «Ты жива?» — «Ага.» И всё. Она боялась этой новой странной тяги — будто кто-то невидимый тянул за ниточку из груди всякий раз, когда он оказывался рядом. И чем сильнее она старалась игнорировать, тем заметнее становилось: без него день будто пустой. «Я не хочу быть очередной для него… не хочу», — повторяла Настя про себя, каждый раз, когда чувствовала его запах — этот тёплый, древесный, сводящий с ума. Но Лёша… будто совсем другой стал. Спокойный, собранный, сдержанный. Больше не дразнит, не выносит мозг глупыми шутками. На уроках садится рядом, помогает с задачами, подсказывает формулы. И всё равно — каждое «случайное» касание сводит её с ума: лёгкое прикосновение плечом, кончик пальцев, скользнувший по её руке, когда он забирает ручку. Иногда она ловила его взгляд. Не наглый, не дерзкий, а будто изучающий. Так смотрят не мальчишки. Так смотрят те, кто уже что-то решил. А он действительно решил. Для Лёши теперь не существовало ничего, кроме неё. Даже тренировки — лишь средство стать сильнее, стабильнее. Он вычеркнул всё лишнее. Только Настя. И цель: закончить школу с наивысшими баллами, поступить в мед, стать врачом. Чтобы рядом с ней быть тем, кому можно доверять, на кого можно положиться. Каждый день он просыпался с одной мыслью: “Ты не имеешь права облажаться. Ради неё — только вперёд.” Две недели до соревнований превратились для Лёши в один длинный день, разбитый на удары по груше, кровь на бинтах и короткие сны. Он тренировался до одури — поздно вечером, когда зал пустел и даже тренер махал рукой: «Хватит на сегодня, Волков!» Но Лёша не слышал. Он снова и снова вставал, отрабатывал удары, движения корпуса, дыхание. Пот лился, мышцы гудели, но где-то под всем этим билось одно — упрямое, живое: «Я должен. Ради неё.» Настя видела, как он меняется. На переменах — сосредоточенный, почти не шутит. Глаза — холодные, серьёзные, даже уставшие. Иногда он просто сидел, глядя в окно, с зажатыми кулаками. Она делала вид, что ей всё равно, но внутри что-то тревожно шевелилось. “А вдруг он переутомится… а вдруг…” Она ловила себя на том, что ждёт его шагов в коридоре, но тут же отгоняла мысли: «Никакого “вдруг”. Он справится. Он же всегда справляется.» Но Лёша не собирался отступать. Каждый день — короткое сообщение по вечерам: «Ты обещала хоть раз посмотреть, как я дерусь.» «Без тебя неинтересно.» «Серьёзно, мышка, ты меня демотивируешь.» Настя то не отвечала, то бросала сухое «Посмотрим». А он не сдавался. Писал снова, с какой-то мальчишеской настойчивостью, которая выводила из себя и… трогала. Полина, наблюдая за всем этим, кипела. В раздевалке она закатывала глаза, громко обсуждала: — Он теперь весь из себя спортсмен года! Ради кого старается — и так понятно! — Волков? — смеялась одноклассница. — Он же вроде с тобой... — Был, — резко отвечала Полина, — пока эта тихая мышь не решила примерить корону. Она не могла выдержать, как он смотрит на Настю — спокойно, будто не нужна больше ни одна другая. На третий день перед соревнованиями Лёша оставил на Настиной парте записку. Обычный листок, сложенный вчетверо. Внутри — коротко, по-детски просто: «Если не придёшь — обижусь навсегда.» Настя нашла записку на перемене, развернула, прочитала — и закатила глаза. Навсегда, серьёзно? Но губы сами собой дрогнули, едва заметно. В столовой он ждал — сидел за их обычным столиком, делал вид, что ест. Каждые пару минут поднимал взгляд, надеясь поймать её. Когда Настя проходила мимо, он тихо, без шутки, сказал: — Так что, придёшь? Она ответила хмуро: — Посмотрим. Но вечером, сидя у окна, в темноте, где за стеклом мелькали огни фонарей, она всё-таки прошептала себе под нос: — Приду. И сама не поняла, почему сердце в этот момент забилось быстрее. Настя долго ворочалась, глядя в потолок. Всё внутри спорило само с собой. «Это просто соревнования…» — убеждала она себя. «Он мой друг. Я обязана поддержать его. Было бы подло — не прийти, если он столько тренируется.» Она встала, прошлась по комнате, глядя на отражение в зеркале. — Да, просто поддержать. Это же не свидание. Ничего особенного. Сама себе ответила чуть тише: — Просто... дружеская поддержка. За окном уже темнело. Воздух был плотный, осенний, с запахом мокрых листьев. Настя подошла к окну, отодвинула штору и машинально посмотрела в сторону соседнего дома. И замерла. Лёша стоял у себя в комнате в спортивных шортах и майке, двигаясь чётко, как отлаженный механизм. Бил в воздух — резкие, точные удары. Шаг вперёд, уход, разворот. Всё его тело работало — каждое движение было напряжённым, отточенным, но при этом лёгким, будто в этом ритме он дышал. Комната у него освещена настольной лампой, от которой свет падал на плечи и руки. Силуэт двигался плавно, будто танцевал. Настя не могла отвести взгляд. «Серьёзно, он всегда такой… сосредоточенный?» Она вдруг поймала себя на мысли, что в груди странно потеплело. Нервно выдохнула, будто пытаясь выдуть из себя лишние эмоции. — Просто друг. Просто спортсмен. Просто дурак, который не знает, когда отдыхать, — пробормотала она себе под нос. Взяла телефон, навела камеру — щёлк. На фото он получился размытым в движении, как будто кадр из фильма. Настя посмотрела на снимок и неожиданно улыбнулась. Открыла переписку с Ильёй: «Смотри, Волков, как обычно, воюет с воздухом. Завтра у него соревнования, пойдём?» Илья ответил почти сразу: «Ха-ха, с воздухом? Ну ладно. Идём, поддержим твоего бойца.» Настя замерла, глядя на экран, и машинально набрала: «Он не мой. Просто... друг.» Но отправлять не стала. Удалить тоже не смогла. Села у окна, глядя на Лёшу, который всё ещё отрабатывал удары. Он не знал, что она смотрит. И почему-то от этого сердце билось ещё сильнее. «Ну вот. Всё решено.» Она зевнула, откинулась на спинку стула и тихо добавила: — Просто друг. Но где-то глубоко внутри голос был совсем другим: «Не просто.» Она всё ещё сидела у окна — телефон в руке, взгляд то на экран, то на Лёшу. Он делал движения отточенно, сосредоточенно, почти гипнотически — свет от лампы дробился на его коже, на каплях пота, на коротких вспышках мускулов. Настя поймала себя на мысли, что улыбается, и тут… он остановился. Резко. Как будто почувствовал взгляд. Повернул голову — прямо к её окну. Секунда — и их взгляды встретились. Настя вздрогнула, сердце ухнуло в пятки. Она чуть не уронила телефон и, вскрикнув тихо, рывком дёрнула штору. Ткань хлопнула, отсекая свет, будто спасая её от разоблачения. — Чёрт! — выдохнула Настя, прижимая ладонь к груди. Щёки горели. «Всё! Он точно понял!» Телефон завибрировал почти сразу. Она глянула на экран — Волков. Сообщение: Идиот:«Ты серьёзно сейчас подглядывала? 😂» Настя уставилась на экран, потом быстро напечатала: «Я вообще-то просто окно закрывала.» Пауза. Потом: Идиот:«Ага. С телефоном в руках и улыбкой. Очень правдоподобно.» Настя закатила глаза, но губы предательски дрогнули. «Не льсти себе, я смотрела не на тебя, а на то, как ты опять чуть лампу не снес.» Через секунду — новое сообщение: Идиот:«Ага, “не на меня”. А шторы зачем так резко дёрнула? Испугалась, что я тебя поймал?» «Я не испугалась. — быстро написала Настя. — Просто свет мешал.» Идиот: «Угу. А сердце у тебя, небось, до сих пор колотится.» Настя выдохнула, пытаясь сохранить лицо даже в переписке. «Тебе показалось. Иди тренируйся, боец.» Через минуту — последнее сообщение от него: Идиот: «Ок, шпионка. Но я жду тебя на соревнованиях. Не подглядывай. 😉» Она уставилась на экран, чувствуя, как всё внутри снова становится тёплым и непослушным. Затем быстро набрала: «Посмотрим.» И выключила телефон, бросив его на кровать, будто это могло остановить этот глупый, жаркий пульс в груди. А за окном, в комнате напротив, Лёша стоял у окна, ухмыляясь. Он знал — она придёт. Телефон вибрировал так, будто пытался ей что-то сказать. Настя нехотя взяла его, посмотрела на экран — и застыла. @volkov.al: добавил новый пост. Сердце сжалось. Она уже знала, что там будет. И не ошиблась. Фото: она — посреди осенней улицы, в светлом пальто и палантине, повязанном поверх головы, потому что потеряла шапку в школе и Леша заставил его повязать. В руках — охапка листьев для Севы, взгляд серьёзный, чуть задумчивый. Фон — оранжевые деревья и солнечные лучи, падающие на её волосы. Настоящая осень. Живая. Тёплая. Подпись под фото: “Потеряла шапку, зато нашла осень 🍁 #мойдругсамаяупрямая” Настя уставилась на экран, потом в голос выдохнула: — Он совсем офигел… Комментарии уже шли один за другим: “Волков, когда свадьба?” “Так вот кто у нас новая муза!” “А эта “дружба” пахнет не дружбой 😏” “Ух ты, Романова красивая! Не ожидал.” Она вскипела. Сразу открыла сообщения. Настя: Ты вообще нормальный?! Удаляй пост! Леша: Чего вдруг? Там классное фото. Настя: Ты даже спросить не подумал! И вообще, хватит уже эти фотки выкладывать! Лёша: А что такого? Мы ж друзья. Я просто горжусь тобой 😌 Настя: Гордишься?! Тем, что выставляешь меня на показ?! Лёша: Ой, не ной 😅 Друзья выкладывают друг друга, мышь. Это ж не признание в любви. Настя: Волков. Удали. Серьёзно. Ты переходишь границы. Лёша: Ты красивая, чего ты психуешь-то? Листики, свет, палантин — чистая осень. Лайков уже сто, между прочим 😎 Настя: Ты больной. Лёша: Зато постоянный. Она фыркнула, кинула телефон на подушку, но через минуту взяла обратно. «Ах так? Друзья, значит?» Открыла галерею. На фото — он. В окне. В майке, весь в движении, тень от лампы ложится на мышцы, выражение лица — сосредоточенное. Она сделала глубокий вдох, добавила подпись и выставила пост: “Сражается с воздухом, потому что с живыми страшно 😏🥊” Через минуту — уведомление: @volkov.al: нравится ваш пост. Сразу следом — сообщение. Лёша: Оу, пошла в ответку 😏 Теперь квиты? Настя: Ты начал. Лёша: И закончу тоже я 😎 Кстати, видишь — ты сама выложила. Так что не бурчи, мы квиты. Настя: Мы НЕ квиты! Лёша: Мы лучшие друзья 😌 А лучшие друзья — это святое. Настя: Ты свято с ума сошёл. Лёша: Ну хоть не безразличен 😏 Она прикусила губу, уставившись в экран, где мигал его последний смайлик. Телефон лег на тумбочку, но улыбка уже не сходила с её лица. А через забор, в доме напротив, Лёша сидел на подоконнике, пролистывая комментарии под её постом и тихо усмехаясь. «Шаг за шагом, Романова. Шаг за шагом.» Она ворвалась в дом Волковых, даже не постучав. Дверь хлопнула так, что в прихожей звякнули ключи. — Волков! — крикнула Настя, сбрасывая куртку. — Ты где?! Из кухни донёсся глухой звук — хлопнула дверца холодильника. — На месте, не ори, — спокойно отозвался он. Лёша стоял босиком, в чёрной футболке, с кружкой чая в руке. На столе — бутерброды, мед, и включённая лампа, отбрасывающая на его лицо тёплый свет. — Ты офигел! — Настя влетела на кухню, вся в злости, пылающая, как факел. — Что опять не так? — он приподнял бровь, отпивая чай. — Всё! Абсолютно всё! Ты нарушаешь мои личные границы! — начала она, размахивая руками. — Зачем ты снова выложил фото? Почему вообще считаешь, что можешь вот так... меня выставлять?! Из-за тебя весь город теперь уверен, что мы встречаемся! — Ну, могли бы и встречаться, — хмыкнул он. — Не шути, Волков! — Настя ударила кулаком по столу. — Это не смешно! Из-за тебя все парни теперь обходят меня стороной! Думают, что я твоя девушка! Может, именно поэтому у меня до сих пор нет парня и я одна! Он поставил кружку. Посмотрел внимательно, молча. Потом тихо, ровно сказал: — И правильно делают. Тебе ещё рано. Настя замерла, потом вспыхнула так, будто в ней включили прожектор. — Что? Что ты сказал?! — — Рано, — спокойно повторил он, но взгляд стал жёстким. — Да ты… ты… — Настя ткнула в него пальцем, — бабник! Тебе вообще нельзя судить, когда кому рано! У тебя же полшколы… — Осторожнее, — сказал он тихо, шагнув ближе. — Я не ангел, да. Но я хотя бы знаю, чего от девчонок хотят парни. Он наклонился, глядя прямо ей в глаза. — Им нужен секс, Настя. Им не нужен твой смех, твои глупые заметки или то, как ты любишь булочки с маком. Им просто бьют по мозгам феромоны, понимаешь? — он говорил спокойно, но голос дрожал от сдержанности. — Ты готова к этому? Готова к тому, что кто-то будет хотеть тебя вот так? Не потому, что ты — ты, а потому что его тело решило, что ты подходишь и доступна? Настя стояла, не дыша. Глаза расширились, губы приоткрылись. Щёки вспыхнули, сердце колотилось. Она не знала, что ответить — просто смотрела в эти тёмные, голубые, хищные, но странно тёплые глаза. — Вот и думаю, что тебе ещё рано, — выдохнул он. Отпустил её плечи, отвернулся к столу. — Сядь. Ешь. — Что? — растерялась Настя. — Сядь, Романова, — устало сказал он. — У меня спорить с тобой нет сил. Он сунул ей в руки бутерброд, подвинул вторую кружку чая. Она послушно села, всё ещё красная и растерянная. — Ты невыносим, — пробормотала она, откусывая кусочек. — Зато честный, — ответил он, улыбаясь краешком губ. Он сел напротив, положив локти на стол. На кухне было тепло, пахло чаем и хлебом. За окном падал мелкий дождь, а между ними повисло то самое неловкое молчание — густое, как пар над кружками. Настя украдкой взглянула на него — на руки, на мягкую тень на лице, на усталую улыбку. И вдруг почувствовала, что дышит чуть быстрее. Он заметил, но сделал вид, что нет. Просто налил ей ещё чаю, тихо сказал: — Остынь. Я не враг тебе, мышка. Мы знаем друг друга с детства. Настя отвернулась, но в уголках губ мелькнула улыбка. А Лёша смотрел на неё, будто пытался запомнить всё — даже, как дрожит её ресница, когда она делает вид, что злится. Она молча крутила ложку в кружке, глядя, как по поверхности чая бегут крошечные волны. На кухне было тихо — только тиканье часов и редкий шум ветра за окном. Лёша думал, что она просто устала от спора, но Настя вдруг заговорила, не глядя на него: — Никто ведь меня никогда не полюбит. Он поднял глаза. — Это ещё почему? — Ну… — она пожала плечами. — Все хотят чего-то. Красоты, яркости, интереса. А я… просто я. Ни яркая, ни взрослая, ни… ну, ты понял. Он хотел пошутить, что она ошибается, но слова застряли. В голосе Насти была не капризная обида — там жила настоящая грусть. — Романовa, не неси ерунду, — тихо сказал он. — Если кто-то тебя не любит, это не ты проблема. Это они слепые. Настя вздохнула. Пальцы всё ещё держали ложку, но руки дрожали. — Лёш… а почему для всех отношений важен… секс? — она произнесла это слово почти шёпотом, будто боялась, что оно само по себе что-то взорвёт в воздухе. — Он ведь… ну, нужен только для того, чтобы дети появлялись. Зачем делать из этого смысл жизни? Он чуть не поперхнулся чаем. — Эм… — — Я серьёзно, — упрямо сказала она. — Я просто не понимаю. Люди из-за этого ссорятся, изменяют, всё портят. Он потер затылок. — Сложный вопрос, мышка… — выдохнул он. — Это… не только про детей. Это про близость. Когда ты кого-то по-настоящему хочешь, не просто физически, а как будто… тебя к нему тянет изнутри. Она нахмурилась. — Но ведь если тебя к кому-то “тянет”, это же не любовь, да? Это просто инстинкт. Он опешил. На секунду даже не знал, что сказать. — Ну… — он смял салфетку, глядя в сторону. — Иногда всё начинается с инстинкта. Но если повезёт — перерастает во что-то большее. Она задумалась, потом посмотрела прямо ему в глаза. — Лёш, а мы же друзья, да? Он чуть напрягся, но кивнул. — Конечно. Настя кивнула в ответ — тихо, будто проверяла собственное дыхание. — Тогда скажи… — она запнулась, но всё же выдохнула: — сильно больно… когда… ну… когда теряешь невинность? Лёша чуть не пролил чай. — Что?! — Ну ты же… — она смутилась, покраснела, но не отвела взгляда. — Ну, ты же не первый раз… ну, ты понимаешь. Он открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. — Э… Настя, — хрипло сказал он. — Зачем тебе это знать? — Просто… — она опустила глаза. — Все говорят, что это ужасно, что больно, что потом всё меняется… Я просто хотела знать… правду. Он замолчал. Пару секунд смотрел на неё, потом тяжело выдохнул. — Это… не всегда больно. У всех по-разному. Но… если это не по любви, то… может быть гадко. Не из-за боли, а потому что чувствуешь себя пусто после. — Он говорил медленно, подбирая слова. — А если по-настоящему — тогда это просто… правильно. Ну, так говорит мама. Она слушала, не перебивая, глаза блестели от напряжения. — А ты… — начала она тихо, — ты когда-нибудь чувствовал, что “правильно”? Он посмотрел на неё — и на мгновение в груди будто щёлкнуло что-то. Глаза Насти, большие, доверчивые, светились в полумраке кухни. Он хотел сказать «нет», но почему-то выдохнул: — Думаю… почти. Она кивнула, опуская взгляд, а он отвернулся, потому что понимал — если посмотрит на неё ещё секунду, то выдаст всё. Даже то, о чём она пока не должна знать. Настя вздохнула, тихо, и сказала едва слышно: — Всё равно странно. Люди делают из этого трагедию, а я просто хочу, чтобы кто-то полюбил меня… просто так. Лёша медленно сжал кулаки под столом. Он ничего не сказал, только налил ей ещё чаю и тихо произнёс: — Поверь, мышка… кто-то уже любит. Просто ты пока этого не видишь. Настя нахмурилась, отстранилась чуть-чуть, будто в его словах был подвох, который она вдруг почуяла. — А-а… — протянула она, прищурившись. — Ты, наверное, про Илью? Лёша моргнул, будто не сразу понял. — Про кого? — Ну, ты сказал: “кто-то уже любит”. — Она усмехнулась, отпивая чай. — Наверное, думал про Илью. Он ведь… ну, он правда хороший. Добрый, спокойный, он не давит, не лезет со своими феромонами, — она фыркнула, нервно усмехнувшись. — Он умеет слушать. И вообще, он не из тех, кто… требует чего-то. Лёша молча смотрел на неё, не шевелясь. — Он просто… — продолжила Настя, не замечая, как задевает. — Свободный человек. Для него главное — музыка. Он в ней живёт. У него столько идей, мелодий… иногда я думаю, что, если бы не музыка, мы, может, и не дружили бы вовсе. Она улыбнулась уголком губ — устало, по-доброму. — Но он мой друг. Вот прямо друг-друг. И никакой романтики. — Понятно, — тихо сказал Лёша. Она не услышала оттенок в его голосе, увлечённо продолжала: — Он даже говорил, что отношения — это мешает творчеству. И я, наверное, с ним согласна. Когда вокруг все сходят с ума от феромонов, любви, драм — он просто садится за гитару, и всё исчезает. Спокойный, уверенный, настоящий. Лёша кивнул, опустив взгляд. — Настоящий, значит… — медленно повторил он. Она кивнула. — Да. Настоящий. Я рада, что он у меня есть. Внутри у Лёши что-то резко сжалось. Как будто кто-то рукой выжал грудь изнутри — медленно, безжалостно. Он сделал вид, что всё нормально, но пальцы, которыми держал кружку, побелели. Усмехнулся краем губ — спокойно, почти насмешливо: — Ну, раз он у тебя такой идеальный, всё ясно. — Что ясно? — насторожилась Настя. — Что без “трагедий” тебе, похоже, и так хорошо, — выдохнул он, стараясь звучать легко, будто шутит. — Значит, я зря переживал. Он поднялся, забрал кружку, отошёл к раковине. Каждое движение — нарочито размеренное, будто если дернется быстрее, то что-то внутри сорвётся. Пена на дне чашки осела, и в её мутной поверхности отражались глаза — слишком тёмные, слишком спокойные. — Лёш… — тихо позвала Настя, чувствуя, что задела что-то важное. Он повернулся. На лице — привычная мягкая улыбка, но челюсть под ней была сжата. — Всё в порядке, мышка. Я рад, что у тебя есть такой друг. Правда. Она кивнула, смутившись, собиралась что-то сказать, но он вдруг спросил, слишком спокойно: — А кто тебе ближе? Я или он? Настя замерла. — Что?.. — Ну просто… интересно. — Он прислонился к столу, глядя прямо, не моргая. — Кто важнее — я или Илья? Настя нахмурилась, растерялась, будто не ожидала, что Лёша способен на такое прямое давление. — Это глупый вопрос, — сказала она после паузы. — Нельзя сравнивать. Вы разные. Он кивнул, но взгляд не отпустил. — Разные, значит… — Конечно! — вспыхнула она, чуть оправдываясь. — С тобой… весело, спокойно. Ты всегда рядом, я… могу тебе доверять. — Она запнулась, чувствуя, как голос становится тише. — Или, по крайней мере, надеюсь, что могу. Он чуть склонил голову: — А с ним? Настя вздохнула, взглянула в сторону. — А Илья — это… другое. Он понимает музыку. Когда я с ним играю, мне кажется, будто я на своём месте. Он не требует, не давит. Он просто… слушает. Слова вышли мягко, спокойно. Но в каждом из них — что-то, что задело Лёшу до боли. Он молчал. И это молчание оказалось хуже любого крика. Потом коротко кивнул, выпрямился. — Понял. — Лёш, я не то хотела… — попыталась Настя. — Всё нормально, — перебил он ровно. — Я просто... уточнил. Он взял со стола ключи, будто случайно, но пальцы дрожали. Голос прозвучал уже другим — глухим, сдержанным. — Пошли, я тебя провожу. Поздно уже. Настя послушно встала. Они шли рядом — он чуть впереди, с прямой спиной и застывшими плечами. Он не смотрел на неё, но каждая её тень на асфальте раздражала — и манила. Она шла молча — напряжённая, будто изнутри гудел ток. Лёша рядом — спокоен, выровнен, с тем самым упрямым лицом, от которого Настю больше всего хотелось треснуть. Он будто специально шагал ровно, сдержанно, не глядя на неё, и это сводило с ума. — Ну, что, всё? — спокойно сказал он. — Закончили разговор? Настя резко остановилась, уставилась ему в спину — широкую, уверенную, бесконечно раздражающую. И вдруг что-то внутри сорвалось. — Закончили?! — выкрикнула она и со всей силы толкнула его ладонями между лопаток. Лёша пошатнулся, едва не потерял равновесие. — Эй! — обернулся, ошарашенно. — Ты совсем?.. Но Настя уже побежала — прямо, мимо своего дома, прочь. Лёша стоял пару секунд, застыв. Потом выругался сквозь зубы: — Чёртова Романова… И пошёл за ней. Она не видела, куда идёт. Асфальт звенел под ногами, воздух резал щёки, волосы липли к лицу. В голове — сплошной шум. Зачем я вообще пришла к нему? Что он от меня хочет? Что я сама творю? До парка дошла, будто на автопилоте. Пусто. Только фонари и качели, которые поскрипывали под ветром. Села. Холодный металл впился в ладони, ветер обжёг кожу. Сидела, не шевелясь, глядя в темноту. Через пару минут — тихие шаги. Он всё-таки пришёл. Лёша не сказал ни слова, просто сел на соседнюю качелю. Металл жалобно заскрипел под его весом. Пахло мокрыми листьями и холодом. Он немного посидел, уткнувшись взглядом в землю, потом тихо произнёс: — Что происходит, а? Настя не ответила. Сидела, уставившись в асфальт, будто оттуда могла вычитать ответы. — Это я тебя достал? — спросил он мягче. Она покачала головой, всё так же молча. Ветер трепал её волосы, свет фонаря ложился пятнами на щеки. Она выглядела растерянной, будто не здесь, не сейчас. Лёша вздохнул, уже не зная, что сказать, и снова отвёл взгляд. Тишина натянулась, как струна. Минуты через две Настя вдруг спросила — тихо, неожиданно даже для самой себя: — Тебе… кто-то нравится? Он поднял голову. Немного растерялся — вопрос ударил внезапно, прямо в грудь. — Что? Она замерла, будто пожалела, что вообще открыла рот. — Прости. Глупо спросила. — Она быстро встала, сжимая руки в карманах куртки. — Я не должна была лезть. Просто… мне не с кем было поговорить. И я почему-то пришла к тебе. В её голосе было столько искренности и смущения, что Лёшу словно обдало холодной волной совести. Он поднялся, шагнул ближе. — Эй, — сказал тихо. — Не глупо. Она смотрела в сторону, глаза блестели в свете фонаря. Он осторожно коснулся её плеча. — Прости, если я повёл себя как идиот. Я просто… не знаю, как с тобой правильно. — Он усмехнулся, чуть растерянно. — Иногда реально боюсь, что скажу что-то не то. Настя опустила голову. — Я сама не понимаю, что не так. — Да всё так, — сказал он мягко. — Просто не всегда нужно понимать. Иногда… просто надо рядом быть. Она молчала, сжимая рукава пальцами. Лёша тихо добавил, почти шёпотом: — И я всегда рядом, если захочешь поговорить. Даже если снова придёшь в тапках. На секунду уголки её губ дрогнули — как будто между ними пробежала искра тепла. А потом Настя только кивнула, не поднимая глаз. Лёша вздохнул, посмотрел в небо и негромко сказал: — Пошли домой, мышка. Замёрзнешь. И когда они шли рядом, качели за их спинами всё ещё поскрипывали — будто пытались сказать то, что они оба не решались произнести. Дома Лёша долго не мог уснуть. Он лежал на спине, глядя в потолок, и прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд, каждый вздох Насти. То, как она избегала его глаз. То, как замялась после вопроса. То, как быстро извинилась — будто испугалась собственных чувств. Он медленно провёл рукой по лицу и выдохнул: — Значит, не всё равно, — сказал тихо, самому себе. Это была не уверенность — интуиция, где-то глубже логики. Необъяснимое ощущение, будто между ними что-то есть. Что-то живое. Она просто не готова признать. Или не хочет. Боится. Лёша усмехнулся — не радостно, но по-настоящему. — Странная ты, Романова… — прошептал он. — Говоришь одно, а глаза всё выдают. Он вспомнил, как она сидела на качелях, маленькая, растерянная, в домашних тапочках. Как её голос дрожал, когда она сказала, что не знает, что с ней происходит. И вдруг понял — ему не нужно признание. Он просто должен быть рядом. Так, как обещал. Лёша потянулся к телефону, открыл переписку с ней и долго смотрел на экран. Не написал ничего — просто улыбнулся и выключил свет. Мысль была одна, чёткая, как удар в ринг: Она всё чувствует. Просто боится. Холодный, серый день. Дождь моросит, пахнет мокрым асфальтом и листвой. Внутри спортзала — жарко, пахнет потом, резиной и победой. Гул голосов, визг кроссовок, крики тренеров. Воздух дрожит от напряжения. Настя пробирается к трибунам с Ильёй и Лерой. Толпа бурлит, музыка бьёт по ушам. Лера хватает Настю за рукав и почти кричит: — Ого! Волков вообще машина! Ты только посмотри на него! Настя машинально поднимает взгляд — и будто получает удар током. На ринге — Лёша. В черной форме, с повязкой на запястье, сосредоточенный, сильный. Каждое движение — отточено, каждое дыхание — выверено. Он будто не человек — инстинкт, мускулы и воля. Илья фыркает, но голос дрожит от нервного веселья: — Ага. Комбикормом, наверное, питается. Смотри, плечи — как у шкафчика. Лера прыскает. Настя краснеет, кусает губу. Старается не смотреть. Но не получается. Глаза сами находят его в толпе, как будто всё остальное стало неважным. Он в движении — прыжок, блок, удар. Плечи напрягаются, мышцы работают под кожей, пот блестит на висках. Сердце Насти будто подстраивается под ритм — тук, тук, тук — точно в такт его шагам. — Эй, Волков! — орёт кто-то из его команды. — Твоя омега пришла болеть! — Теперь понятно, зачем он качался! — вторит другой. Лёша оборачивается на мгновение, взгляд выхватывает Настю. Её глаза — испуганные, растерянные, но не отводят взгляда. Он улыбается. Не нагло — чуть, едва заметно, но так, что у Насти будто подкашиваются ноги. Он поворачивается обратно к сопернику. Сжимает кулаки, делает вдох — и идёт в атаку. Всё вокруг замирает: шум, крики, музыка. Для него теперь существует только бой — и она. Её взгляд где-то там, среди толпы, держит его лучше любого тренера. — Волков, соберись! — кричит тренер. — Держи стойку! Но Лёша уже не слышит. Он бьётся, будто доказывает не судьям, не залу — а ей. Каждый удар — это «смотри», каждый блок — «верь». Настя вжимается в скамью. Пальцы сжимают перила. — Осторожно, — шепчет Лера, не отрывая взгляда от ринга. — Он пропустит… — Илья подаётся вперёд. — Вот дурак! Удар. Глухой, сильный. Лёша пошатнулся. Настя вскрикнула. Сердце сжалось. Но он выпрямился. Улыбнулся сквозь кровь на губе. И пошёл добивать. Через минуту — гонг. Победа. Зал ревёт. Он стоит посреди ринга, тяжело дыша, с медалью на шее, и ищет глазами её. Находит. И на лице появляется та самая, теплая, до боли родная улыбка. Настя отворачивается, но всё равно улыбается в ответ — тихо, почти незаметно. Лера поддевает локтем: — Ну, поздравляю, Романова. Похоже, он дрался ради тебя. Настя только качает головой, пряча лицо в ладони. — Глупости… Но внутри — пульсирует, горит, дышит. Сердце всё ещё отбивает ритм его шагов. Лёша идёт к ней — гордый, сияющий, с медалью на груди и той самой улыбкой, от которой у Насти всё внутри дрожит. Толпа хлопает по плечам, кто-то орёт его фамилию, но он идёт прямо к ней — будто вокруг никого нет. Настя делает вид, что занята телефоном, но всё же тихо шепчет: — Поздравляю. Он останавливается совсем близко, дышит тяжело, щеки горят, губа рассечена. — Спасибо, мышка. — Улыбка — теплая, самодовольная. — Видишь, ради кого стараюсь? Настя хмурится, стараясь скрыть смущение. — Больно? — тихо спрашивает, взгляд цепляется за каплю крови у него на губе. — Нормально, — отмахивается он. — Привыкаешь. Лера прыскает: — Ну всё, теперь точно герой. Ещё чуть-чуть — и фан-клуб откроем. Илья тянет Настю за рукав, ухмыляясь: — Видишь, какие трюки он ради тебя делает? Осторожно, скоро в честь тебя ринг переименуют. Настя краснеет, прячет глаза, но чувствует — Лёша всё это видит. Он стоит слишком близко, и от него пахнет потом, металлом и чем-то до боли знакомым — тем запахом, от которого у неё всегда кружится голова. К ним подходит тренер — коренастый, седой, с глазами, которые видели сотни таких парней и тысячи побед. Он оценивающе смотрит на Настю, потом на Лёшу: — Это твоя девушка, Волков? Настя едва не подавилась воздухом. — Что? Нет! Лёша усмехнулся, слишком спокойно: — Подруга, — отвечает, даже не моргнув. Тренер прищуривается, усмехаясь в усы: — Подруга, значит? Ну-ну. Я знаю, как ты дружишь. Только смотри, Волков, не напугай девчонку своими “тренировками”. Парни из команды прыскают, кто-то свистит. Лёша хмыкает, качает головой, а Настя хочет просто провалиться под землю. Он наклоняется ближе, чтобы только она слышала: — Не смотри так, мышка. Я и правда просто твой друг. И всё равно, когда он улыбается, в глазах вспыхивает то самое — опасное, тёплое, от чего у неё снова сбивается дыхание. Лера едва сдерживает смешок: — Если это “просто друзья”, то я тогда президент. Настя только вздыхает, чувствуя, что спорить бессмысленно. Потому что внутри всё уже давно горит — не от смущения, а от того, что Лёша снова и снова ломает все её границы… одной улыбкой. Всё случилось в одно мгновение. Настя стояла, слушала, как все смеются, — и вдруг мир пошёл волнами. Звук — будто под водой. Лица — расплываются. Воздух стал густым, липким. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться, но в глаза ударил свет прожектора, и в груди что-то оборвалось. Запахи — сотни, тысячи — хлынули на неё, смешались в кашу. Чужие феромоны, пот, духи, кровь, какао из буфета — всё сразу. Но среди этого хаоса — один, такой знакомый, будто живой. Лёша. Тот самый запах — лес, дождь, и чуть-чуть горечи. Он прорезал пространство, заполнил всё. Тело отозвалось мгновенно — жар, дрожь, колени подгибаются. Из носа потекла тонкая струйка крови. — Настя? — голос Ильи, будто издалека. — Эй, ты в порядке? Она не успела ответить — качнулась, схватившись за воздух. И тут же ощутила — чьи-то руки. Тёплые, сильные. — Эй, спокойно, мышка, дыши! — голос Лёши звучал прямо у уха. Он уже держал её, прижимая к себе, будто от этого зависела её жизнь. Толпа шумела. Лера вскрикнула. — Господи, она теряет сознание! Илья метнулся к ним, но Лёша уже подхватил Настю на руки. Под ногами гулко ударяли доски пола, он шёл сквозь зал, не замечая никого. — Всё хорошо, слышишь? Всё под контролем. — Его дыхание сбивалось. — Я с тобой, Настя. В медпункте — суета, хлопки по щекам, вата, кровь на пальцах. Врач бормочет: «Давление падает, обморок на фоне гормональной вспышки…» Но Лёша почти не слышит. Телефон дрожит в руке. — Дядя Олег? Это Лёша… Насте плохо. Всплеск. Мы едем к вам. Он бросает трубку, быстро переодевается прямо в коридоре, вытирает руки о бинт. Такси уже подлетает к выходу. Лера и Илья бегут следом, растерянные. — Позвони, как только доедете! — кричит Лера. Илья бледный, держит в руках Настину сумку. Лёша кивает, даже не оборачиваясь. В машине — тишина, только мотор и её дыхание. Он держит Настю за руку — осторожно, будто боится раздавить. Гладит пальцем её запястье. — Только не теряй сознание, ладно? Я с тобой. Всегда. Она едва шевелит губами, что-то неразборчиво шепчет. Лёша наклоняется ближе, чувствуя, как сердце бьётся в груди слишком быстро, слишком громко. И на секунду весь мир сужается до одной мысли: Пусть только очнётся. Всё остальное — потом. Палата была полутёмная — только мягкий свет лампы в углу и равномерное капанье капельницы. Воздух пах антисептиком и чем-то сладковато-металлическим. Лёша сидел на стуле рядом с кроватью, сгорбившись, локти на коленях, ладони сцеплены. Он уснул так — в одежде, с усталым лицом, где ещё виднелся след от рассечённой губы. Олег пытался выгнать его пару раз — коротко, раздражённо: «Домой, Волков, хватит геройствовать». Но тот только кивнул и не ушёл. Просто пересел ближе. В итоге Олег махнул рукой и ушёл в ординаторскую, оставив их одних. Настя очнулась под тихое жужжание приборов. Голова кружилась, веки тяжелели, но первое, что она увидела — его. Лёша, дремлющий у её кровати, подбородок опирается на грудь, дыхание ровное. Рука всё ещё лежала на краю её одеяла, будто он дежурил даже во сне. Она чуть пошевелилась — игла капельницы неприятно тянула кожу. Лёша тут же вздрогнул, поднял голову. Глаза — мгновенно живые, настороженные. — Эй… ты как? — голос хриплый, усталый, но тёплый. Он подался ближе, будто боялся, что она опять потеряет сознание. Настя моргнула, осматривая комнату. — Где я?.. — В клинике. — Он мягко поправил одеяло. — У тебя был всплеск. Всё уже под контролем. Она морщится, чуть отводит взгляд. — Тебе не обязательно было сидеть здесь. — Почему? — он приподнимает бровь. — Ну… у тебя же соревнования, победа… тебя, наверное, ждали. Он улыбается — тихо, без привычного самодовольства. — Празднуют обычно на выходных. Так что не переживай, мышка. Настя смотрит на него чуть дольше, чем надо. Глаза усталые, но спокойные. В них нет ни тени раздражения — только странная, уверенная нежность. — Я просто не хотел, чтобы ты проснулась одна, — добавляет он. И опускает взгляд, словно это самое естественное объяснение в мире. Настя отворачивается, глядя на каплю, медленно падающую в трубку. А в груди — тепло, тихое, почти болезненное. Потому что в этот момент она понимает: Лёша действительно не ушёл. И, может быть, не уйдёт вовсе. Настя молчала, глядя на капельницу. Бесконечная цепочка капель падала в прозрачную трубку — ровно, спокойно, будто дразня. Лёша сидел рядом, чуть рассеянно крутя в пальцах крышку от бутылки с водой. Тишина между ними была странной — не напряжённой, а какой-то плотной, будто наполненной словами, которые никто не решался сказать. И вдруг Настя, сама не зная зачем, выдохнула: — Если бы… если бы пришлось выбирать между тобой и Ильёй… Она замялась, потом быстро добавила: — Я бы выбрала тебя. Ну, в смысле — дружить. Лёша замер. Пальцы перестали крутить крышку, глаза поднялись на неё — внимательные, чуть удивлённые. Монитор рядом коротко пискнул — пульс на экране резко подскочил. Он перевёл взгляд на прибор, потом снова на Настю — уголки губ дрогнули. — У тебя пульс зашкалил, мышка, — усмехнулся он. — Это из-за признания? — Замолчи, — буркнула она, краснея, — я просто сказала, что ты… ну… ближе. Он тихо рассмеялся, устало, но искренне. — Ладно. Тогда по справедливости — если бы мне пришлось выбирать между тобой и Ильёй, я бы выбрал тебя. Настя мгновенно повернула голову, уставившись на него. — Смешно, да? — Абсолютно серьёзно. Она закатила глаза, фыркнула и отвернулась к окну. — Идиот, — пробормотала. Лёша усмехнулся, откинулся на спинку стула и закрыл глаза, притворяясь, что отдыхает. Но внутри у него всё клокотало. Он чувствовал — под этими её короткими словами что-то большее. И если её сердце действительно так бешено билось из-за него — значит, он не зря не ушёл этой ночью.