Пятница, когда всё вышло из-под контроля

В пятницу утро выдалось холодным и прозрачным — таким, когда воздух звенит от инея, а дыхание превращается в пар. Во дворе Волковых суетились чемоданы: Павел закрывал багажник, Катя поправляла шарф и в который раз напоминала сыну не питаться чипсами и не включать обогреватель на максимум. — Мы всего на два дня, — сказала она, обняв Лёшу. — Еда в холодильнике, не зови домой полшколы, и, ради всего святого, не устраивай экспериментов с феромонами. — Мам, я ж не Бэтмен, — ухмыльнулся он, — максимум — посижу, почитаю. Павел хлопнул его по плечу — легко, но с весом. — Если “почитаешь” кого-то, кто живёт напротив, — держи голову холодной. Лёша закатил глаза, но внутри почему-то стало теплее. Через дорогу, у Романовых, утро было чуть более суматошным. Марина хлопотала у порога, проверяя список вещей в телефоне, и всё время оборачивалась к дочери. — Мы с папой уезжаем, — сказала она, поправляя Насте шарф. — Еда в холодильнике, бельё постирано. Если что — позови Лёшу, он рядом. Он ответственный парень, я ему доверяю. — Мам, — Настя закатила глаза, — я сама справлюсь. — Знаю, — Марина улыбнулась, — но спокойнее, когда рядом кто-то надёжный. Из-за спины послышался сухой голос Олега: — Надёжный? Волков? Марина, ты серьёзно? Он вышел на крыльцо — в пальто, с папкой под мышкой, как будто ехал не на корпоратив, а на военный брифинг. Взгляд — строгий, оценивающий, как рентген. — Лёша — нормальный мальчик, — мягко возразила Марина. — Вежливый, внимательный, всегда помогает. — Ага, особенно “внимательный”. Я его взгляд знаю, — пробурчал Олег. — Этот парень слишком часто смотрит в нашу сторону. Марина рассмеялась, махнув рукой: — Да перестань ты! Они друзья с детства. — Вот именно, — мрачно ответил он. — Дружба с детства — самое опасное прикрытие. Настя шумно выдохнула: — Пап, ты как всегда всё усложняешь. Олег повернулся к ней, положил ладонь на плечо — чуть жёстко, но в этом было больше тревоги, чем злости: — Не гуляй допоздна. Не открывай дверь, если не мы. И, пожалуйста, Настя, если что — не зови Волкова. Марина качнула головой, прижимая мужа за рукав: — Всё, поехали. Оставь ребёнка в покое, она под присмотром. — Под его, — буркнул Олег, — вот это и тревожит. Машина медленно выехала со двора, оставив после себя след шин на утреннем инею. Настя стояла у калитки, провожая взглядом родителей. Когда машина скрылась за поворотом, она перевела взгляд на соседний дом. В окне напротив мелькнул силуэт Лёши — белая футболка, рука с чашкой кофе. Он поднял палец вверх, как бы говоря: «Ну что, соседка, теперь мы предоставлены самим себе?» Настя закатила глаза… Но почему-то улыбнулась. Телефон дрожал на столе, как будто хотел привлечь внимание к чему-то важному. Настя отложила ручку, посмотрела — "Идиот". Конечно. Кто же ещё. Лёша: Ты как себя чувствуешь? Не скучаешь? Мыши без присмотра долго не живут. 🐭 Настя: Мыши выживают даже в радиации. Я в норме. Уроки, чай, приличие. Лёша: Фу. Ты описала худший день в истории человечества. Я иду к тебе. Настя: Нет. Лёша: Поздно. Она едва успела подумать «шутит», как в дверь раздался звонок. Резкий, уверенный. Как будто в квартиру звонили не гость, а хозяин. Настя приоткрыла — и, конечно, он. В кроссовках, с пакетом чипсов, растрёпанный, с тем самым наглым лицом, будто всё вокруг — его территория. — Проверка соседской живучести, — сказал он, проходя мимо неё. — Я обязан убедиться, что ты не умерла от скуки и самодисциплины. — Лёш, тебе что, скучно стало мучить грушу в спортзале? — Груша не отвечает. А ты — иногда. — Он ухмыльнулся. — Поэтому выбор очевиден. Он рухнул на диван, скинув кеды, раскинулся, как дома. Пакет чипсов раскрыл с характерным шшш. Шуршание, запах соли и наглости. Настя скрестила руки: — Тебе в детстве не объяснили, что вторжение в чужую территорию — преступление? — Объяснили. — Он вытянул ногу и хищно потянулся за пультом. — Но там не сказали, что делать, если вторжение спасает жизнь от скуки. Он включил тихую музыку — фоном зазвучали старые рок-баллады. — У знакомого сегодня тусовка, — сказал он небрежно. — На другом конце города. Пойдём. — Нет. — Да. — Лёш, ты в курсе, что я только после больницы? — Вот именно. Тебе нужен воздух. Люди. Не таблетки и чай с мамой. Я рядом, без глупостей. Обещаю. Настя хотела сказать «да ты с ума сошёл», но слова застряли. Вместо этого — гулко, где-то под рёбрами — встал вопрос, который она сама себе боялась задать: Почему все живут, а я только существую? Она выдохнула, не глядя: — На полчаса. И без идиотских идей. — Уговор. — Он прищурился. — Переодевайся, пока я дегустирую чипсы. Он откинулся на спинку дивана, закинул руки за голову, закинул ногу на ногу. Полная уверенность. Комфорт. Доминирование на квадратном метре. Её диван стал его троном. Настя ушла в комнату и распахнула шкаф. Белая футболка. Джинсы. Кардиган. Всё просто. Она расчесала волосы, оставив пару прядей спереди — естественно, не специально. Немного туши, бальзам на губы. Смотрела в зеркало и не узнавала себя: не девочка из больницы. И не отличница из школы. Что-то новое. Телефон снова мигнул. Лёша: Ты умерла там, выбирая между чёрным и серым? Или строишь храм из одежды? Настя: Я решаю судьбу человечества. Лёша: Ну тогда надень то, в чём тебя не будут арестовывать за святость. Она закатила глаза, но улыбнулась. Ему бы в кино. Через минуту вышла. Он поднял взгляд — мгновенно, будто весь шум комнаты исчез. — Ну, наконец-то. — Его голос стал ниже. — Минимализм “я не старалась”, а на деле — идеально. — Я и не старалась, — фыркнула она. — Тем хуже для остальных, — хмыкнул он. Он встал, подошёл ближе, поправил палантин на её шее — аккуратно, но достаточно, чтобы воздух между ними стал плотным. — Так лучше, — тихо сказал он. — Ветер сегодня злой. — Ты хуже ветра. — Но теплее, — усмехнулся он. Она отстранилась, стараясь не показать, как дрогнули пальцы. — Минут тридцать и домой, — напомнила она. — Обещаю. Тридцать. А потом — домой, в кокон из учебников. Он открыл дверь, первым вышел в холодный воздух и оглянулся через плечо: — Пошли, мышка. Сегодня ты живёшь. Настя закрыла дверь, оглянулась на дом — тихо, как будто прощалась с собой прежней. И шагнула за ним — в ночь, музыку и неизвестность. Они шли почти час — под серыми фонарями, вдоль редких витрин, мимо закрытых кофеен и гулких дворов. Лёша всю дорогу что-то болтал — о тренере, о том, что “вечеринки — это культура общения”, о том, как “всё под контролем”. Настя отвечала коротко, сквозь шарф, и с каждой его шуткой чувствовала, как внутри копится раздражение и какое-то странное, глухое ожидание. Когда добрались, дом оказался старым, с облупленным фасадом и тусклым подъездом, пахнущим пивом и дымом. На пятом этаже за дверью уже гремела музыка — низкий бит, басы вибрировали под ногами. Квартира — большая, полутёмная. Свет от гирлянд, рассеянный, будто плавающий. Из кухни — запах алкоголя, дешёвых духов и чего-то сладкого, будто карамель смешали с потом и табаком. Смех, визг, кто-то громко спорит, кто-то танцует, кто-то целуется в углу, а из-за приоткрытой двери доносится стон, от которого Насте становится неловко. — Добро пожаловать в рай, — усмехнулся Лёша, помогая ей снять пальто. Он наклонился ближе, стряхивая снежинку с её плеча, пальцами чуть коснулся шеи. Настя вздрогнула. Запах — тёплый, родной, тот самый, от которого внутри будто расплывается что-то тягучее. — Релакс, мышка. Это просто тусовка, — шепнул он, отступая. Она кивнула, но взгляд опустила. Не знала, куда смотреть: на девчонок в мини, на парней с бокалами, на то, как всё здесь будто пульсировало. Слишком ярко. Слишком громко. Слишком взрослые. А он — наоборот. В этом хаосе двигался уверенно, как дома. С кем-то здоровался, кого-то хлопал по плечу, оборачивался к Насте — улыбался, подмигивал. И девушки смотрели на него — откровенно, с прищуром. Одна, с длинными блондинистыми волосами, прошла мимо и, скользнув по нему взглядом, тихо сказала подруге: — Волков вернулся. Скучали. Настя ощутила, как внутри кольнуло. Не ревность — что-то другое, непонятное, неприятное. Как будто оказалась не на вечеринке, а на чужой территории. Лёша заметил, как она сжала руки. — Всё норм? — спросил, наклоняясь, чтобы перекричать музыку. — Да, просто… шумно. — Сейчас привыкнешь, — сказал он с той своей лёгкой уверенностью, будто всё в мире можно “привыкнуть”. Он подвёл её к дивану, налил лимонада в пластиковый стакан, поставил рядом. — Безалкогольное, не бойся, — добавил он, и в глазах мелькнула та самая улыбка — немного мальчишеская, немного опасная. Настя кивнула, сжимая стакан, и подумала, что в его мире всё — будто игра. А она только учится в неё играть. Полина заметила Настю издалека — мгновенно напряглась, как кошка, увидевшая соперницу на своей территории. Она стояла у импровизированной барной стойки, бокал в руке, губы алые, взгляд — острый, прицельный. Смех стал громче, выше, фальшивее. Она всё ждала, что Волков появится один. Что снова можно будет улыбнуться, притянуть, вспомнить что между ними было до лета. Но он вошёл — не один. Рядом шла она. — О, — протянула Полина, когда они подошли ближе, — вот и святая Романова. Голос — мягкий, но с каплей яда. — Думала, ты не ходишь на такие греховные вечеринки? Настя вздрогнула, но выпрямилась. — А я думала, ты перестала на них работать, — тихо сказала она. Смех вокруг стих — мгновенно. Полина моргнула, улыбка дрогнула, но тут же восстановилась — широкая, искусственная. — Какая дерзость, — протянула она, подходя ближе. — Тебя Волков научил? Или это твой новый стиль — “нежная, но с когтями”? Лёша молча смотрел на неё — взгляд холодный, ровный. Потом спокойно взял Настю за руку. — Поля, — сказал он тихо, без тени улыбки, — если хочешь поиграть в словесные баталии — ищи другого противника. — Я просто разговариваю, — она пожала плечами, но в глазах сверкнуло раздражение. — Или теперь ты ее пресс-секретарь? — Нет, — Лёша шагнул чуть ближе, голос стал тише, ниже. — Просто предупреждаю: держись от Насти подальше. Полина усмехнулась, облизнула губы. — Волков, не будь смешным. Я тебя знаю. Долго ты рядом с ней не задержишься. Она же не в твоём вкусе. — Зато у меня теперь хороший вкус, — отрезал он. — И времени на старые ошибки — ноль. На секунду их взгляды сцепились — остро, почти со звуком. Полина первой отвела глаза, фыркнула, отпивая вино. — Ну-ну, — бросила через плечо. — Посмотрим, как долго продержится твоя “святая”. Лёша не ответил. Просто сжал Настину ладонь и повёл её сквозь толпу — прочь из этой комнаты, из запаха духов и фальшивых улыбок. Настя шла молча, чувствуя, как горячо там, где он держит её за руку. — Ты не должен был… — начала она тихо. — Должен, — перебил он. — Это не твоя война, Настя. Эти проблемы у тебя из-за меня. Он обернулся к ней, глаза — серьёзные, почти взрослые. — Просто держись рядом, ладно? Она кивнула. И впервые за весь вечер почувствовала — не страх, а странное, почти опасное спокойствие. Потому что рядом был он. На балконе пахло холодом и чем-то металлическим — будто сам воздух звенел от мороза. За стеклом гремела музыка, вспыхивали гирлянды, кто-то кричал от смеха, а здесь — тишина и пар изо рта. Настя вышла следом за Лёшей и тут же поёжилась. Первый иней серебрил перила, под ногами хрустели крошечные ледяные кристаллы. — Какой тут дубак, — выдохнула она, втягивая руки в рукава. — А ты думала, осень такая романтичная? — хмыкнул он, оборачиваясь. Лёша стоял в одной футболке, облокотившись о перила, — волосы растрёпаны, щеки чуть покраснели от ветра. Он достал сигарету, прикурил, и оранжевая искра коротко осветила его лицо. Глаза блестят, голос чуть охрип. — Не делай такие глаза, мышка, — сказал он с ленивой усмешкой. — Это всего одна сигарета. — Фу, — поморщилась Настя. — Ты же говорил, что не куришь. — Ну, — протянул он, затягиваясь, — я и не курю. Просто… иногда жизнь просит дыма. Она закатила глаза. — Тебе всё можно, да? Курить, пить, пропадать на этих вечеринках. — Ну, типа, да, — пожал он плечами. — Я же — я. — А мне что, нельзя? Он хмыкнул, глядя на неё из-под ресниц. — Тебе? Нет. Тебе вообще всё нельзя. — Почему это? — Потому что ты слишком правильная. Такие, как ты, потом плачут в ванной и клянутся, что больше “никогда”. Она фыркнула: — Откуда ты знаешь, какие “как я”? Лёша усмехнулся и вдруг начал шарить рукой по ящику под окном, вытащил какой-то плед. Потряс его — отлетела пыль, запахло чем-то старым, домашним. Он подошёл, накинул ей на плечи. — Эй! — Настя попыталась отмахнуться, но он всё равно закутал. — Я не ребёнок! — А ведёшь себя — как первоклашка, — ухмыльнулся он. — Сиди спокойно, пока не замёрзла. Он стоял совсем рядом, а она чувствовала, как между ними пар смешивается — его дыхание и её. Сердце почему-то забилось быстрее. — А ты не замёрз? — спросила она тихо. — Я горячий парень, помнишь? — подмигнул он. Она закатила глаза, но улыбнулась. — Дурак. — Зато твой, — ответил он и выдохнул дым, специально вбок, но ветер всё равно принес его к ней. Настя закашлялась, он засмеялся. — Ну вот, учись, не надо тебе такое. — Не собиралась! — буркнула она, кутаясь сильнее. — Просто… ты такой… взрослый стал. Он удивился, чуть смутившись, но быстро перевёл в шутку: — Да ладно, я просто пью сок для роста. Она фыркнула, но внутри стало странно тепло. Он, пьяный, в одной футболке, а всё равно думает, чтоб она не мёрзла. Иногда касался плеча, поправлял плед, и от этих лёгких касаний по коже бежали мурашки. — Зря согласилась прийти, — пробормотала она. — Тут все… другие. — Ну, да. — Он кивнул, глядя на город под ними. — Но теперь хотя бы ты не дома с учебником. Он повернулся, улыбнулся — немного криво, немного пьяно. — И, если честно… я рад, что ты пришла. Без тебя всё было бы скучно. Настя молчала, глядя, как пар изо рта растворяется в воздухе. Сердце билось так громко, что казалось, он тоже его слышит. Всё случилось слишком быстро. Лёшу позвали — кто-то из парней хлопнул по плечу: — Волков! Иди сюда, брат, тост за чемпиона! Он обернулся к Насте, улыбнулся: — Минутку, мышка. Не скучай, ладно? — и растворился в шумной толпе. Она осталась одна у стола. Музыка гремела, лампочки гирлянды мигали, словно ослепшие. Настя оглядывалась — чужие лица, громкий смех, запах алкоголя и дешёвых духов. Она чувствовала себя чужой. — Эй, — голос рядом, низкий, уверенный. Парень постарше, незнакомый. Черная рубашка, улыбка наглая, будто уже знает, что она не откажет. Он протягивает пластиковый стакан. — Ты слишком милая, чтобы сидеть с лимонадом. Расслабься. Волков не видит. Настя растерялась. — Я… не пью. — Да брось, это просто кола с каплей рома. Он говорит легко, чуть насмешливо. Настя смотрит на стакан — пузырьки, запах сладкого, вроде бы невинно. Сердце колотится, ладони холодеют. "Просто глоток", — говорит она себе. Глоток — обжигает, горло будто горит. Второй — легче. Третий — уже тепло, будто внутри кто-то включил свет. — Вот так, — парень ухмыляется. — Видишь? Не страшно. Он подливает из бутылки ещё. — Давай, до дна. — Мне хватит… — говорит Настя, но он чуть касается её руки. — Ещё чуть-чуть. За знакомство. Она пьёт — послушно, не понимая почему. Мир качается, лица плывут, музыка становится глухой, будто из-под воды. Парень наклоняется ближе, шепчет: — Ну, совсем другое дело, красавица. Рука ложится ей на талию. Настя отшатывается, но движения запаздывают. Он смеётся, но смех обрывается, когда сзади раздаётся тяжёлый шаг. — Отвали. Голос Лёши. Глухой, низкий, опасный. Парень оборачивается — и тут же получает толчок в грудь. Стакан вылетает из рук, алкоголь проливается на пол. — Ты охренел, что ли? — рявкает Лёша. — Это не твоя компания. Он стоит между Настей и тем парнем — напряжённый, кулаки сжаты, вены на шее вздулись. И в ту же секунду воздух будто сгущается. Горячий, тяжёлый — феромоны. Лёша выпускает их резко, инстинктивно, как зверь, вставший на защиту. Запах — пронзительный, яркий, тёплый, будто раскалённый металл вперемешку с дымом и дождём. Он заполняет комнату, толкает остальных от Насти, как невидимая волна. Но она — ничего не чувствует. Только дрожь, только странное головокружение. Парень отступает, ругается, но Лёша шагает вперёд, и вокруг всё сразу меняется. Даже те, кто стоял рядом, отходят. — Ещё раз подойдёшь — зубы будешь собирать с пола, понял? — шипит он. Тот отмахивается, но вид у него уже не тот. — Да ладно тебе, Волков, ты чего… я просто пошутил… Лёша смотрит — спокойно, почти хищно. — Шути с кем-нибудь другим. Музыка гремит, кто-то уже отвлекает внимание, но воздух всё ещё звенит от напряжения. Настя стоит, бледная, чуть покачивается. — Всё. Хватит. Мы уходим. Лёша резко хватает Настю за руку и тащит к выходу, сквозь шум и сигаретный дым. Музыка гремит — низкий бас бьёт в грудь, свет гирлянд мелькает как вспышки. Он идёт быстро, сжатая челюсть, взгляд вперёд — не оборачивается. — Ты вообще в своём уме? — бросает он, не глядя на неё. — Пить с первым встречным? Ты хоть понимаешь, что могло произойти? Настя спотыкается, но не останавливается. — Я просто… — Просто?! — Он оборачивается, в голосе — злость, усталость, страх. — Если бы я не подошёл — ты даже не поняла бы, как тебя вырубили. Наивная дура. Настя замирает. В глазах вспыхивает обида. — А ты кто вообще, а? Ты сам пьёшь, куришь, на такие тусовки ходишь, а мне — нельзя?! Ты что, мой отец теперь? Он приближается, почти вплотную. Голос у него тихий, но жёсткий, будто удар под дых: — Я тот, кто не хочет, чтобы тебя трогали. Ясно? Она открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают. Между ними — считанные сантиметры. Глаза в глаза. Дыхание перемешивается. Он пахнет вином, холодом и чем-то тёплым, опасным. — Отпусти, — шепчет она. — Нет, — отвечает он так же тихо. — Пока не выйдем отсюда. Вокруг их разговор никто не слышит, но все видят. Девчонки на диване — бывшие Лёши — переглядываются, губы кривятся в одинаковых насмешках. — Вот это он понизил планку… — Он ее легко разведет на секс, но думаю он пожалеет, что потратил на это время , — шепчет другая. — Скучная, как чай без сахара. Настя слышит. Каждое слово будто стреляет в спину. Щёки вспыхивают, горло сжимается, хочется просто провалиться сквозь пол. Лёша замирает, будто чувствует. Резко поворачивает голову — взглядом выжигает весь их фальшивый смех. — Заткнитесь, — бросает он глухо. На секунду на диване воцаряется тишина. Потом кто-то нервно хихикает, но звук тут же гаснет под его взглядом. Он снова поворачивается к Насте. Мягче. — Пойдём отсюда, — говорит он тихо, почти шепчет. И берёт её за руку. Крепко. Без права вырваться. Настя опускает глаза — не сопротивляется. Всё внутри дрожит — от злости, от стыда, от чего-то ещё. От того, как горячо его ладонь сжимает её пальцы. Они идут к выходу. Позади остаются смех, фальшивые голоса, чьи-то взгляды и свет гирлянд, режущий глаза. Перед ними — ночь, улица и воздух, который наконец можно вдохнуть. На улице было холодно и тихо — гул вечеринки остался позади, будто в другом мире. Воздух пах мокрым асфальтом и первыми заморозками, с рта вырывался пар. Лёша шёл рядом, держал Настю под локоть — она пошатывалась, глаза блестели, щеки разрумянились. Он нахмурился, глядя на неё внимательнее. — Тебя шатает. Сколько ты выпила? — Немного, — выдохнула она. — Я просто… — Просто тебе, может, что-то подлили, — пробормотал он, натягивая ей пальто на плечи плотнее. — Господи, Настя… Он аккуратно застегнул молнию, поправил шарф и шапку, а она вдруг оттолкнула его руку. — Хватит! — почти выкрикнула. — Перестань со мной обращаться, как с ребёнком! Он моргнул. — Я просто… — Да знаю я, что ты “просто”! — оборвала она, голос дрогнул. — Все вокруг видят, что ты Волков — герой, чемпион, парень, с которым “все спали”. А я? Я просто… “милая дурочка, новая игрушка”, да? Он хотел возразить, но она не дала. Слова хлынули, как будто прорвало плотину. — Никто не верит, что мы просто друзья! Ни одна из них! Сегодня целый вечер я слушала, как твои девицы шепчутся — “что он в ней нашёл?”, “интересно, какая она в постели?” Ты хоть понимаешь, каково это — стоять и делать вид, что не слышишь?! Настя сжала кулаки, глаза блестели — от злости или слёз, он не понял. — Из-за твоей тупой репутации я — посмешище! — Эй, — Лёша шагнул ближе, пытаясь её успокоить. — Не неси чушь, никто — Не трогай меня! — выкрикнула она и дёрнулась в сторону. И тут же поскользнулась. Хрустнул лёд под подошвой, воздух вырвался из груди — Настя успела только пискнуть, когда Лёша бросился вперёд. Он поймал её за талию, но сам потерял равновесие. Они оба рухнули на обледеневший тротуар — громко, с хриплым смехом и эхом в пустой улице. Настя оказалась поверх него, ладони — на его груди. Лёша лежал, глядя в небо, тяжело дыша. Мир замер. Холод щипал щёки, пар изо рта клубился в воздухе. И вдруг — тихо, будто в замедленном кадре — упала первая снежинка. Она легла Насте на ресницы. — Снег… — прошептала она, моргая. Лёша тоже посмотрел вверх, выдохнул — белый пар смешался с её дыханием. — Ну вот, — усмехнулся он тихо, — теперь официально зима. Настя сидела, прижавшись к нему, вся взъерошенная, в волосах — блёстки снега, на губах — дрожь. Лёша смотрел на неё снизу вверх, и внутри что-то перевернулось. Смех стих. На секунду между ними стало так тихо, что слышно было, как снег ложится на землю. Лёше пришлось буквально тащить Настю через полгорода — она всё время пыталась то убежать вперёд, то сесть прямо на бордюр «отдохнуть». Холод кусал за щеки, фонари светили мутно, а Настя болтала без остановки, как сломанный радиоприёмник. — Пушкин… — вдруг сказала она с серьёзным видом. — Пушкин писал про снег. Или это не Пушкин?.. Может, Толстой. — Толстой писал про войну, мышка, — буркнул Лёша, придерживая её за локоть. — Иди ровно. — А снег — это тоже война, если задуматься! — торжественно заявила она. — Молекулы воды воюют за место под солнцем! Лёша усмехнулся, качая головой. — Ага. И ты — их главнокомандующий, да? — Я — королева снежинок! — провозгласила Настя и взмахнула рукой так, что едва не врезала ему в нос. Он поймал её ладонь, накрыл своими пальцами — тёплыми, уверенными. — Всё, королева, марш домой. — Ты меня не уважаешь, Волков! — вдруг возмутилась она. — Я тебе всё скажу! — О, начинаем откровения, — вздохнул он, но на губах играла улыбка. — Ты наглый. Злой. И… — она замялась, прищурилась. — И у тебя слишком красивые руки! Это раздражает! Лёша расхохотался, почти теряя равновесие от смеха. — Вот это комплимент века. Телефон завибрировал в кармане. «Дядя Олег». Лёша взглянул на экран и просто сбросил вызов. Настя заметила, ткнула в него пальцем. — Ты не берёшь трубку, потому что боишься! Боишься, что он тебя убьёт! — Нет, — сказал он спокойно. — Просто я сейчас занят. У меня тут… очень важная миссия. — Какая? — хихикнула она. — Доставить одно мелкое стихийное бедствие домой живым и целым. Телефон снова зазвонил. На этот раз — «Уважаемый родитель #2». Лёша вздохнул и ответил, прижимая телефон к уху плечом, потому что другой рукой удерживал Настю, которая пыталась поймать снежинку ртом. — Да, пап. — Где ты, Лёш? Почему шум, ты где вообще? — Веду Настю домой… — Лёша усмехнулся. — Очень познавательное мероприятие. — Ты пил? — голос Павла стал ниже. — Немного. — А Настя? Он посмотрел на Настю — та кружилась, вытянув руки, и с важным видом говорила в пустоту: — У каждой снежинки шесть лучиков! Но нет двух одинаковых, представляешь?! Лёша не сдержал улыбку. — Настя… в порядке. Почти. — Почти? — Ну… давай скажем так: у неё сегодня дебют. — Лёша, — Павел тяжело вздохнул. — Проследи, чтобы она дошла до дома. И потом сразу домой, понял? — Понял, — ответил он, глядя на Настю, которая теперь пыталась наступить на каждую снежинку на асфальте. — Только сперва доведу мою королеву снежных войн. — Кого?! — не понял Павел. — Долгая история, — отмахнулся Лёша и сбросил звонок. Настя тем временем смотрела на него снизу вверх, глаза блестели. — Ты всё время такой серьёзный в последнее время , — сказала она вдруг. — Когда улыбаешься — не страшно. — А когда не улыбаюсь? — Тогда все думают, что ты хищник. Он тихо фыркнул. — Может, я и есть хищник. — Нет, — покачала она головой. — Ты… просто глупый Волк, который заблудился в снегу. Лёша рассмеялся, а потом просто наклонился, подхватил её на руки — потому что она опять чуть не упала. — Всё, хватит философии. Доведу до дома, и будешь спать, ясно? — А ты? — Я потом тоже. Только когда убедюсь, что ты в безопасности. Настя сонно улыбнулась, обняла его за шею. — Ты… тёплый, — прошептала она. Он опустил глаза. — А ты — слишком лёгкая. И слишком упрямая. Они шли под редким снегом, и Лёша впервые за вечер чувствовал — как будто весь этот хаос вокруг стал каким-то правильным. Он вёл её домой. И всё остальное, по сути, было неважно. Ночь. Глубокая. Где-то за городом — база отдыха, залитая желтоватым светом фонарей, в воздухе — запах шашлыка, перегара и хвои. Смех, хлопки по спинам, музыка из колонок — корпоратив клиники в самом разгаре. Но у одного стола — тишина. Там сидят Олег Романов и Павел Волков. Оба уже далеко не трезвые, галстуки развязаны, рубашки расстёгнуты, глаза блестят. Перед ними — бутылка коньяка и наполовину пустая тарелка нарезки. — Я тебе говорю, Павел… — Олег указывает пальцем прямо в грудь собеседнику. — Твой сын… этот… боксёр-альфа — сведёт меня в могилу. — А я тебе говорю, — хрипло отвечает Павел, разливая остатки коньяка, — что мой сын — золотой парень. Не надо на него катить бочку. — Золотой?! — Олег чуть не опрокидывает рюмку, бьёт ладонью по столу. — Он мою дочь по ночам таскает неизвестно куда! Сбрасывает мои звонки! Ты хоть понимаешь, что у меня чуть инфаркт не случился, когда она не взяла трубку?! — Да, да, — Павел кивнул, пригубил. — Я понимаю. Но не драматизируй. Они просто дети. — Дети? — Олег вскакивает, стул с грохотом падает. — Шестнадцать и пятнадцать — это не дети, это пороховая бочка! Ты знаешь, что он делает с девчонками?! Павел морщится. — Слушай, не перегибай. Да, у него было… пару ошибок. Но сейчас он другой. — Другой? — Олег качает головой. — Я видел, как он на неё смотрит. Это не “дружба”, Павел! Он... он уже метит территорию! Она постоянно пахнет Волковым! — А может, ты просто не хочешь видеть, что твоя дочь растёт? — Павел прищурился, устало. — Это у тебя проблема, не у них. — Она ребёнок! — рычит Олег. — А он... хищник! — Хищник, который тащил твою дочь на руках, когда ей стало плохо, — холодно парирует Павел. — Который не спал, сидя у её кровати. Ты хоть видел, как он на неё смотрит? Как будто на воздух. Как будто без неё дышать не может. Олег осекается. Несколько секунд — тишина. Только треск камина и далекий женский смех с террасы. — И что ты предлагаешь? — глухо спрашивает он. — Чтобы я просто... смирился? Павел усмехается, в голосе — горечь и какая-то странная нежность. — Я предлагаю — не мешать. А лучше помочь. — Помочь?! — Олег моргает, будто не верит своим ушам. — Ты что, с ума сошёл?! Павел наклоняется вперёд, подперев голову рукой. — Ну, а что? Купим им дом рядом. На границе наших участков. Чтобы ты — видел, и я — спокоен был. — Дом?! — Олег почти кричит. — Ещё чего! Может, сразу спальню общую подарим?! — Не кричи, — Павел поднимает ладонь, хмыкнув. — Я просто рассуждаю. А потом, когда они поступят — купим квартиру в городе. На двоих. Они же всё равно вместе будут жить. — Нет, — Олег качает головой, сжимая виски. — Нет-нет-нет. Она не будет жить одна с ним. Павел смеётся, тяжело, устало. — Слушай, Олег… ты же сам понимаешь, если они захотят быть вместе — ты хоть цепью их свяжи, не удержишь. Олег гремит рюмкой о стол, почти шипит: — Пока она моя дочь — она будет жить со мной до моей кончины. Оба замолкают. Долгий взгляд — усталый, упрямый, полный старого уважения и новой паники. Павел первым отводит глаза, наливает по новой. — Знаешь, я смотрю на них и вижу… себя и тебя двадцать лет назад. — Только я тогда не был таким идиотом, — бурчит Олег. — А я был, — усмехается Павел. — И, чёрт возьми, если бы она тогда не дала мне шанс… я бы потерял Катю. Он поднимает рюмку, чокается с Олегом, хоть тот и не двигается. — За шанс, Олег. За то, чтобы мы не лезли туда, где уже всё решено без нас. Олег отхлебывает, морщится, опускает взгляд. И шепчет почти себе под нос: — Только пусть он не торопит её… ради всего святого. Павел молчит, понимая. Понимая слишком хорошо. У калитки Настя качалась, будто стояла на палубе во время шторма. Щёки розовые, глаза блестят, на губах глупая, счастливая улыбка. — Больше никуда без меня, — сказал Лёша, придерживая её за плечи. — Я серьёзно. Настя посмотрела на него в упор, чуть прищурившись. — А я и не без тебя, — протянула она, гордо, будто сейчас произнесла что-то философское. Он застыл, потом тихо хмыкнул. — Ну да, логика уровня Платона. — Не ругайся! — возмутилась она и ткнула ему пальцем в грудь. — Ты... тёплый! — Это не аргумент. — А я люблю тепло, — добавила она с видом человека, которому открылся смысл жизни. Он только выдохнул и снял с себя куртку, накинул ей на плечи. — Пойдём, мышка. Домой, пока ты философию не защитила. Настя шла зигзагом, то цепляясь за его локоть, то смеясь над чем-то, что, видимо, слышала только она. — Ты знаешь, — бормотала она, — у тебя красивые уши. — Что? — Уши. Маленькие. Не мерзнут. Прям... уши чемпиона. — Спасибо, я горжусь своими ушами, — буркнул он, открывая дверь. В доме было темно. Тепло и тихо. Он держал её одной рукой, другой снимал с неё пальто. Настя всё время мешала — то хватала его за рукав, то пыталась помочь и едва не упала. — Стой, не шевелись, — командовал Лёша. — Пальто давай. — Ага... Она широко раскинула руки, как ребёнок, и он стащил пальто, потом шапку. — А волосы! — сказала она с обидой. — Ты мне волосы испортил! — Переживу. — А я — нет! У меня теперь прическа “после апокалипсиса”! Он снял шарф, потом присел, чтобы стянуть ботинки. — Ногу. — Не дам. — Настя. — А если я щекотная? — Ты не щекотная, ты не послушная. — Ещё как! Он успел только ухмыльнуться, как она начала хихикать, дергая ногой, и едва не дала ему ботинком в нос. — Отлично, — буркнул он. — Готово. Остались носки. — Не смей! — испуганно сказала она. — Это личное! Он закатил глаза. — Ты — невозможная. — Зато у меня носки с утками, — гордо сказала она, и правда показала — маленькие жёлтые утки на сером фоне. — Красота? — Шедевр. Модный показ закрыт. Он усадил её на диван. Настя легла боком, потянулась, сонно зевая. — Не уходи, ладно? — пробормотала она, хватая его за рукав. — Тут пусто. — Я на минутку. — Нет. Минутки превращаются в вечность, — философски выдала она. Он усмехнулся. — Хорошо, останусь. Пока не уснёшь. Настя счастливо улыбнулась, уже закрывая глаза. — Знаешь, — пробормотала она, — ты… красивый. Даже слишком. Это нечестно. Он замер, глядя на неё. — Ты пьяная. — И что? Правда не меняется. Он тихо рассмеялся, опустился рядом, поверх пледа. Настя уже дышала ровно, её пальцы всё ещё сжимали его рукав. Он посмотрел на неё — растрёпанную, с этими утками на носках — и вдруг почувствовал, как всё напряжение дня растворяется. Она повернулась во сне, уткнулась лбом ему в плечо. Он не двинулся. Только прошептал в темноту: — Вот и всё, мышка. Спи. И впервые за долгое время ему самому стало спокойно. Он долго лежал неподвижно — слушал её дыхание, равномерное, чуть тёплое, как ритм спокойного сердца. Всё вокруг стихло: дом, улица, даже ветер, будто не хотел нарушить эту тишину. Настя спала, уткнувшись носом в подушку, выбившаяся прядь щекотала ему щеку. И Лёша, стиснув зубы, пытался не двигаться. Но чем дольше он смотрел на неё, тем труднее было держаться. Он осторожно дотронулся до её плеча, потом медленно притянул ближе — так, чтобы почувствовать её тепло. Настя во сне тихо вздохнула и, не открывая глаз, устроилась удобнее, положив руку ему на грудь. Лёша едва дышал. Он опустил голову ближе, к её волосам, вдохнул их запах — немного шампуня, немного чего-то тёплого и домашнего. Всё внутри перевернулось. Он шепнул, почти не открывая рта: — Настя… Пальцы дрогнули на её плече. — Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь. Он тихо рассмеялся — нервно, беззвучно. — Когда-нибудь… ты тоже меня полюбишь. Обязательно. Я подожду. Он склонился к ней ближе, почти касаясь губами её виска, и позволил своему запаху — чистому, свежему, как воздух после дождя — окружить её. Не как метку, а как обещание. Тихое, незаметное, но настоящее. Потом он коснулся её щеки губами — едва, как дыханием. Настя, не просыпаясь, улыбнулась. Лёша замер, чувствуя, как что-то внутри болезненно сжалось и одновременно стало светло. Он выдохнул в её волосы: — Спи, мышка. Я никуда не уйду. И, прижимая её к себе чуть крепче, закрыл глаза — с тем редким чувством, что всё в мире наконец стало на своём месте.