(не)Приятное утро

Телефон взорвался вибрацией прямо у уха. Настя вздрогнула — солнце полосами по стене, комната пахнет Лёшей: мятой, кожей и чем-то ещё, слишком знакомым. Он спал рядом, растрёпанный, голова на подушке рядом с её плечом, дыхание ровное, спокойное. Его рука — на её талии. Боже… Телефон снова завибрировал. Экран вспыхнул: «ПАПА». Настю пронзило током. — Лёша! Проснись! — прошипела она, хватая подушку. — Пять минут… — пробормотал он, даже не открывая глаз. — Сейчас будет пять минут до конца твоей жизни! — рявкнула Настя и толкнула его. Он с глухим «бух!» слетел с дивана и, потирая затылок, глухо выругался. Настя, лихорадочно путаясь в пледе, схватила телефон. — Алло? Голос Олега был как выстрел: — Где ты была ночью?! Она зажмурилась — от громкости и от боли в висках. Голова гудела после алкоголя, язык чуть сухой. — Дома, — устало ответила она. — Я взрослая, пап. — Взрослая?! — рявкнул он. — Ты — подросток с нестабильным гормональным фоном! Ты могла потерять сознание, тебя могли… могли… — Папа, пожалуйста, не начинай… — Я имею полное право “начинать”! — Олег явно ходил по комнате. — Где Волков?! И в этот момент позади неё, в свитере и растрёпанных волосах, появляется сам Волков. Зевает, почесывает затылок. — Тут я. Настя медленно оборачивается — всё, конец. Лёша протягивает руку и, совершенно спокойно, забирает у неё телефон. — Доброе утро, дядя Олег. Это Лёша. Мы просто гуляли. Насте стало плохо, я довёл её до дома, — говорит тоном человека, который сдаёт отчёт в школу. — Всё спокойно. На том конце — тишина. Потом глухое, грозное: — Почему ты сейчас у неё дома? Лёша потянулся, как будто это пустяк. — Потому что я следил лично всю ночь, чтобы она не потеряла сознание, — спокойно произнёс он, а потом, абсолютно серьёзно добавил: — И если вам интересно, я с ней не спал. Никакого секса. Настя в ужасе рванулась к нему. — Ты идиот?! — прошипела она и начала колотить его кулаками в грудь. Он заслоняется рукой, смеётся, качаясь от ударов. — Я просто уточнил, чтобы не было недопонимания! — Какое, к чёрту, недопонимание?! — Настя едва не плакала от злости. — Молчи вообще! — Так он же волнуется, — Лёша подмигнул, удерживая телефон на вытянутой руке. На том конце Олег молчал секунд пять. Молчание, от которого стынет кровь. Потом — хрипло, низко: — Копай себе могилу, Алексей Павлович. — Обязательно, — спокойно ответил Лёша, будто ничего не произошло. Настя вырвала телефон из его руки: — Не слушай его, папа! Всё не так! — Настя… — начал Олег. — Я перезвоню! — выпалила она и сбросила вызов. Тишина. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Лёша всё ещё улыбался — устало, но с какой-то мальчишеской гордостью. — Ну что, утро доброе, мышка? Настя закрыла лицо ладонями, простонала: — Я убью тебя. — Очередь за твоим отцом, — фыркнул он. — Но я хотя бы умру героем. Она швырнула в него подушкой. Лёша поймал её одной рукой и рассмеялся. И даже через злость Настя поймала себя на мысли: Он всё равно улыбается так, будто ничего страшного не случилось. Горячий пар поднимался над бассейном, пахло хлоркой, вином и мужским отчаянием. Олег сидел по горло в воде, красный, как рак, с телефоном в руке — и лицом человека, который готов объявить войну миру. — Он… у неё дома. — выдавил он сквозь зубы. — После ночной пьянки. В МОЁМ доме. С МОЕЙ дочерью! — О-о, — протянул Павел, лениво откинувшись на бортик и держа бокал с вином, — начинается утренняя молитва отца омеги. — Не шути! — рявкнул Олег, брызнув водой. — Этот мелкий ублюдок даже трубку взял и заявил, что не спал с ней! — Ага, — Павел едва удерживал смех, — честный парень. Всего лишь сообщил, что пока держится. — Пока?! — Олег чуть не выронил телефон. — Да он вообще без тормозов! Он гладил её в щёку в больнице пока она спала, я видел! — И не умер, представляешь, — спокойно сказал Павел. — Давай, расслабься, Олежек. У тебя дочь не в логове дикого альфы, а под присмотром самого заботливого спортсмена в округе. — Заботливого?! — Олег вскинулся, вода выплеснулась из бассейна. — Этот “заботливый” вчера на вечеринке с алкоголем, сегодня — у моей дочери в постели! Что дальше?! Он утащит ее жить к вам в дом? Павел не выдержал — засмеялся так, что чуть не пролил вино. — Ты хоть слышишь себя? Прямо как мама перед первым свиданием сына. — Да пошёл ты! — Олег налил себе виски прямо в пластиковый стакан. — У тебя сын маньяк, Павел. Маньяк с кулаками и феромонами! — А у тебя дочь, которая наконец-то не сидит в четырёх стенах, а живёт. — Павел подмигнул, отпивая. — И, между прочим, рядом с тем, кто, к моему счастью, хотя бы не идиот. — “Не идиот” — это спорно! — Олег мотнул головой. — Он сбрасывал мои звонки! СБРАСЫВАЛ! Пятнадцать раз! — Молодец, — хмыкнул Павел. — У мальчика инстинкт самосохранения работает. Олег тяжело выдохнул, снова уставился в телефон. Он сжал кулак. — Если он к ней хотя бы прикоснётся… — То они поженятся, и ты наконец перестанешь рычать, — перебил Павел, весело поднимая бокал. — Я все ещё предлагаю прикупить им дом у озера. И квартиру в центре — для учёбы. — Что?! — Олег чуть не поперхнулся. — Павел, ты окончательно спятил?! — Зато трезво мыслю, — усмехнулся тот. — Наши дети всё равно будут вместе. У них совместимость как у идеальной пары в генетической таблице. Только растет. Хоть и бейся головой об бортик, но все уже решено. Олег всплеснул руками, вода плеснула на бордюр. — Совместимость, да? А я вот несовместим с идеей, что моя дочь будет жить с твоим сыном под одной крышей! Павел залился смехом. — Боже, Олег, расслабься! Они пока даже не целовались. — Пока! — зарычал Олег. — Он же клялся, что “подождёт”! — Вот видишь? Серьёзный парень. Редкость. Олег выдохнул, устало закрыл глаза. — Мне кажется, я проживаю худший кошмар отцовства. — Нет, — спокойно сказал Павел, вытягивая ноги в горячей воде. — Худший кошмар — когда твоя дочь выбирает идиота, который не Волков. Олег посмотрел на него, и, к собственному ужасу, тихо фыркнул. — Ты неисправим. — Конечно, — довольно ответил Павел, поднимая бокал. — Зато мой сын, кажется, наконец-то влюбился по-настоящему. — А я, значит, должен радоваться? — Естественно! — Павел рассмеялся, плеснув на него водой. — Добро пожаловать в клуб родителей, которых скоро начнут звать “сватом” и “свёкром”. Олег покачал головой, но уголки губ всё же дрогнули. Он откинулся на бортик, глядя в серое небо, где уже кружил первый лёгкий снег. — Ладно, — пробормотал он, — но если он хотя бы попробует… — Я уже понял, — ухмыльнулся Павел. — Ты его убьёшь. — Нет, — сказал Олег тихо, с мрачным удовлетворением. — Я позвоню его матери и твоей жене. Кате. Она умеет понижать самооценку словами. Павел прыснул в вино и рассмеялся так громко, что эхо прокатилось по всей базе. Телефон завибрировал снова — на экране мигало «Уважаемый родитель #2». Лёша выдохнул, закатив глаза. Настя в этот момент всё ещё возмущённо тыкала его в грудь кулаками. — Постой секунду, — буркнул он и принял вызов. — Да, пап… всё отлично. Яжив. Но, Олег обещал убить меня… С другой стороны послышалось сиплое хохотание. — Ха-ха-ха! Вот это голос! Значит, не закопали, сынок! — Павел говорил с пьяной добродушностью, в которой слышалось эхо бассейна и звяканье бокалов. — Слушай… будь умницей. Береги Настеньку. Она хорошая девочка, хрупкая. — Я знаю, пап, — устало ответил Лёша, глядя, как Настя закатывает глаза. На фоне грохнул чей-то стакан и раздалось рычание: — Не вздумай говорить с ним про Настю! — Замолчи, Олег! — бодро крикнул Павел. — Я сыну советы даю! Полезные! — Он ей не нужен! Пусть сидит дома! — Да она счастлива, что рядом с ней мой парнь! — отрезал Павел, потом добавил с довольной ленцой: — А ты, Олег, не злись, а то давление поднимется! Лёша слушал, морщась. — Пап, может, вы там уже… ну… пойдёте спать? — Ща, подожди, сынок, главное забыл! — Павел внезапно взревел в трубку, явно на зло Олегу: — Лёш, ПРЕДОХРАНЯЙСЯ! — ПАША, сука ты поршивая!!! — взвыл где-то на фоне Олег, и шум воды плеснул так, будто кто-то попытался его утопить. Лёша закатил глаза, сжал переносицу и молча нажал «сброс». Пару секунд стояла тишина. Воздух звенел от абсурдности момента — где-то между криками «предохраняйся» и отчаянием отцовского рыка в трубке. Настя моргнула, всё ещё сжимая подушку. — …Он только что крикнул то, что я думаю он крикнул? Лёша вздохнул и, не глядя на неё, прошёл на кухню. — Ага. — Голос у него был уставший, спокойный, будто после ночной смены. — Наши родители — алкоголики. Клинические. Не воспринимай это серьёзно. Он включил чайник, достал хлеб, проверил, есть ли масло. Всё делал уверенно, без суеты — взрослый, собранный, будто утро начиналось не с паники, а с обычного завтрака. Настя сидела на диване, как ребёнок, пойманный на шалости. Волосы растрёпаны, нос красный, мысли путаются. — Хочу убить тебя, — буркнула она, но даже звучало это жалобно. — Слишком радикально для утра, — отозвался он спокойно. — Давай начнём с тостов. Она метнула в него подушку. Лёша легко увернулся, даже не отрываясь от тостера. — Промах. Попадёшь — сварю кофе. Настя фыркнула, но уголки губ дрогнули. Он не огрызался, не оправдывался, просто стоял у плиты — высокий, собранный, с тихим хладнокровием, которое казалось взрослым до невозможности. Ей вдруг стало неловко — за то, как громко она кричала, как глупо билась в панике. Он выглядел так спокойно, будто контролировал не только чайник, но и всё, что происходило вокруг. — Иди умойся, — сказал он мягко, не поворачиваясь. — На кухне полотенце, я найду тебе воду с лимоном. Пить нужно. Настя хотела возразить — по привычке, — но сдалась. — Ты ведёшь себя как… как взрослый, — пробормотала она. — Кто-то должен, — просто ответил он. Она замолчала, глядя, как он подаёт ей чашку — аккуратно, будто боялся пролить. Всё в его движениях было уверенным, надёжным. А она рядом с ним — неуклюжая, растерянная, будто всё ещё училась стоять на ногах. Настя опустилась обратно на диван, сжимая кружку обеими руками. А Лёша, в свете утреннего солнца, выглядел не как сосед и не как мальчишка. Скорее — как тот, кто уже привык держать на себе мир. И где-то под всей этой смущённой злостью, под похмельным стыдом и остатками вчерашней глупости, Настя вдруг поняла: рядом с ним всё равно спокойно. Пусть он шутит, раздражает, говорит не то — но рядом с ним мир собирается обратно, как пазл. — Короче, — сказал Лёша после долгой паузы, откинувшись на спинку стула. — Вчерашняя вечеринка — полный провал. Прости. Хотел, чтобы тебе было весело, а получилось... ну, как всегда. Настя ковыряла ложкой сахар в кружке, будто это был главный враг человечества. — Весело? — буркнула она. — Ага. Особенно, когда половина твоих “бывших” решила меня сожрать. — Знаю, — Лёша потёр затылок. — Я идиот. Не надо было тебя туда тянуть. — Ну, хоть признал, — пробормотала она и вздохнула. — И вообще… я не хочу общаться с таким, как ты. Он чуть прищурился. — Таким — это каким? Симпатичным, талантливым и с отличным чувством юмора? — Бабником, — отрезала она. Лёша тихо усмехнулся, но взгляд стал серьёзным. — Был. Не хочу, чтобы ты думала, что я всё ещё такой. Он наклонился вперёд, опираясь на колени. — Мне, правда, стыдно. Я вёл себя как идиот, а ты — единственная, кто этого не заслужил. Настя нахмурилась, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Ну хоть не отрицаешь, что ты идиот. — Я реалист, — пожал плечами он. — Но ты всё равно меня любишь. — Ещё чего! — фыркнула она. — Терплю из жалости. — Отлично, хоть какая-то эмоция, — поддел он. Несколько секунд они просто молчали. Настя уставилась в чашку, Лёша — на неё. Воздух между ними был натянут, будто струна. — Знаешь, — тихо сказал он, — давай устроим свою вечеринку. Без этих идиотов, без громкой музыки. Просто мы. — У тебя? — уточнила она, прищурившись. — Ну да. Там хотя бы никто не будет пытаться тебя напоить или лапать. Она задумалась, потом медленно кивнула. — Только без алкоголя. — Без проблем, — улыбнулся он. — Возьмём твой любимый сок. Он вдруг потянулся и обнял её — неожиданно, но как-то очень естественно. Настя дёрнулась, но не отстранилась. — Эй, — прошептала она, — я всё ещё злюсь. — Знаю, — усмехнулся он. — Но ты красивая, когда злишься. — Замолчи, — пробурчала она, но щеки вспыхнули. Они сидели так молча. Лёша не отпускал, Настя не пыталась вырваться. Только тихое дыхание, чай и ощущение, что всё неправильное вдруг стало правильным. Она чуть слышно сказала: — Прости за вчера. Я вела себя глупо. — Знаю, — мягко ответил он. — Но мне всё равно нравится, когда ты рядом. Настя опустила взгляд, не находя слов. Он улыбнулся, глядя, как она нервно крутит ложку в чашке. И подумал, что, наверное, мог бы сидеть вот так с ней всю жизнь — просто слушая, как она бурчит, ворчит и всё равно остаётся самой настоящей. Вечер был скользкий, как будто весь город покрылся тонким слоем льда. Асфальт поблёскивал, фонари отражались в лужах, превращая улицу в живое зеркало. Настя шла осторожно, цепляясь за рукав Лёши, но всё равно скользила. — Осторожно, — смеясь, он поймал её за талию, удерживая от падения. — Ещё немного — и я тебя на поводке поведу. — Только попробуй! — фыркнула Настя, но, оступившись снова, вцепилась в него обеими руками. Они шли, громко смеясь, цепляясь друг за друга, как два клоуна на катке. Лёша то поправлял ей шапку, то шарф, то подхватывал за плечи, когда она теряла равновесие. Всё это — под свет фонарей, среди пара изо рта и запаха предзимнего воздуха. Он пытался запомнить каждый миг. Как она смеётся, как дрожат ресницы от холода, как её нос краснеет. И где-то в голове мелькнула мысль: а ведь вот так, наверное, живут люди, когда вместе. Когда уже своё, навсегда. От этой мысли в груди стало странно тепло, будто под свитером кто-то включил солнце. Они добрели до ближайшего супермаркета, громко хлопнув дверью. Тёплый воздух ударил в лицо, и Настя моментально посерьёзнела. — Так, выбираем с умом, — сказала она, пододвигая тележку. — Без орехов — у меня аллергия. Без рыбы — она воняет. Без кетчупа — химия. Она говорила, как их строгая учительница по физике, и при этом без тени смущения кинула в корзину пакет сушёных кальмаров и орешков васаби. — Она — кошмар для любого продавца, — смеялся Лёша, толкая тележку. Настя гордо поправила шапку: — Зато у меня идеальный вкус. Он взял с полки «Милкис» — жестом, который Настя узнала сразу. Она приподняла бровь: — Ты помнишь? — Конечно, — усмехнулся он. — Ты в шестом классе жила на этом газированном молоке. На физре потом шипела, что поправилась. Настя прыснула, смеясь. Смех был чистый, звонкий — тот, который она редко позволяла себе в школе. — Тогда возьмём пару бутылок. На случай ностальгии. В их тележке уже выросла гора: попкорн, чипсы, пицца, жвачка и целая пачка «Милкиса». — Вечеринка для мышей официально открыта, — заявил Лёша, важно толкая тележку к кассе. — Только зайдём за бургерами, ладно? — добавила Настя. — Без картошки фри вечер — не вечер. — Да, мадам, — поклонился он, смеясь. — Ваши гастрономические желания для меня закон. На кассе кассирша — тётенька в красной форме и с доброй улыбкой — пробила покупки и с хитрым видом посмотрела на них: — Какие вы милые. Отличная пара. Настя моментально вспыхнула. — Мы не пара! — выпалила она, размахивая руками. — Мы друзья! Просто друзья! Кассирша понимающе кивнула, но в голосе слышалось сомнение: — Конечно-конечно, милая. Все “просто друзья” так смотрят друг на друга. Лёша прыснул, не выдержав. Настя пихнула его локтем. — Замолчи, — прошипела она. — Я и не говорил ничего, — выдохнул он, всё ещё смеясь. На выходе Настя попыталась расплатиться за бургеры, но Лёша опередил — одним движением провёл картой. — Эй! — возмутилась она. — Мы же договаривались! Ты заплатил в магазине! — Считай, что я инвестирую в твоё питание, — усмехнулся он. — Да ты инвестор от бога, — пробурчала она, но, когда он подал ей горячий пакет с картошкой, тихо добавила: — Спасибо. Они вышли в холодный воздух, держа пакеты и баночки с «Милкисом». Фонари отражались на льду, вокруг — пар, смех, и то редкое чувство, когда хочется, чтобы дорога домой не заканчивалась. Комната утонула в мягком полумраке. На стене — проектор, слабый свет выхватывает из темноты Настю и Лёшу, сидящих на диване, окутанных пледом. На экране мелькали кадры из аниме — яркие, живые, слишком эмоциональные. — Ты серьёзно? — скептически протянула Настя, глядя на экран. — Это же... мультики. Лёша, не отрываясь от экрана, лениво протянул: — Мультики — это “Маша и Медведь”. Он повернулся к ней, глаза прищурились. — А это — философия. Про жизнь. Про боль. Про то, почему ты сейчас заплачешь. — Ага, щас, — усмехнулась она, скрестив руки. Прошло десять минут. Настя уже сидела тише воды, с подушкой в обнимку, взгляд прикован к экрану. — Подожди… — шепнула она, — почему он умер? Он же хороший! Лёша чуть усмехнулся, не глядя на неё: — Добро не выживает в этом мире, мышка. Запомни. Она повернулась к нему с укором, но в глазах всё равно блестели слёзы. — Ты ужасный человек. — Зато честный, — отозвался он, подсовывая ей кусок пиццы. На столе — гора еды: пицца, попкорн, чипсы и бутылки «Милкиса». Настя откупорила одну, сделала глоток — и рассмеялась, зажмурившись. — Пузыри щекочут нос! — Ну, — Лёша откинулся на спинку дивана, — вкус детства. — И немного диабета, — хихикнула она. Лёша усмехнулся, наблюдая, как она подгибает ноги под себя и смеётся уже открыто, без стеснения. Ему хотелось остановить этот момент — этот смех, эту мягкую тень на её лице, этот свет от экрана, падающий на ресницы. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не нужно ничего — ни ринга, ни побед. Только это: полумрак, проектор, Настя и её тихое дыхание рядом. Лёша потянулся, выключил звук, и на экране застыли кадры — герои аниме застыли в финальной сцене, словно тоже слушали. Он сел удобнее, провёл рукой по лицу, задумчиво глядя в сторону. — Знаешь, — тихо сказал он, — я, наверное, брошу бокс. Настя повернула голову, не веря. — Что? Серьёзно? — она даже отложила подушку. — Но ты же... ты же первый в списках, в школе и на боксе, у тебя там медали, грамоты, ты всегда гордился этим! Лёша усмехнулся, покачал головой. — Гордился, да. А теперь... не знаю. Устал, наверное. Это всё… шум. Удары, тренировки, соревнования. Я хочу просто учиться. Нормально. Он замолчал, глядя куда-то мимо неё, в стену. — Хочу поступить. На врача. Без блата, без всяких “сын Павла Волкова”. Хочу стать кем-то... настоящим. Настя уставилась на него, будто впервые видела. — Лёш, тебе шестнадцать. Шест-на-дцать. Ты должен делать глупости, кататься на скейте, есть чипсы на завтрак и не спать до трёх ночи, а не думать о “настоящем”. Он хмыкнул, чуть приподняв бровь. — Это ты можешь себе позволить, мышка. А я — нет. — Почему это “я могу”, а ты — нет? — возмутилась Настя. Он взглянул на неё спокойно, чуть насмешливо, но в глазах мелькнула серьёзность: — Потому что я альфа, Настя. Я не могу просто плыть по течению. Мне надо думать наперёд. Где буду жить, кем стану, как защитить тех, кто рядом. Он чуть улыбнулся, но без лёгкости. — А ты… ты — омега. Тебе можно быть глупенькой. Тебя всё равно будут беречь. Настя опешила. — “Глупенькой”? — переспросила она, возмущённо вскинув подбородок. — Спасибо, конечно! Он поднял руки, будто защищаясь: — Не обижайся. Я не это имел в виду. Просто… — он чуть наклонился к ней, понизив голос, — ты же знаешь, что на тебя все посмотрят — и сразу захотят заботиться. Это как инстинкт. Настя скрестила руки, глядя на него подозрительно. — А ты, значит, из этих “всех”? Он ухмыльнулся, не отводя взгляда. — Я — особенно. Она покраснела, уставилась в кружку с «Милкисом», делая вид, что увлечённо изучает пузырьки. — Идиот, — пробормотала она тихо. Лёша усмехнулся, снова откинулся на спинку дивана, глядя на экран. — Зато твой идиот. Настя резко вскинула подбородок, как будто его слова ударили по самолюбию. — А вот и неправда, — упрямо сказала она. — Я не какая-то “глупенькая омега”, как ты там сказал. Я тоже умею о себе заботиться. Лёша чуть склонил голову, усмехнувшись уголком губ: — Да ну? И как ты собираешься это делать? — Стану известной певицей, — уверенно выпалила Настя, даже сама удивившись, с какой силой это прозвучало. — У нас с ребятами уже свой телеграм-канал с каверами! И теперь ещё Ютуб сделали. Он поднял бровь. — Так, погоди. Это тот самый, где вы орёте в гараже под гитару? — Мы поём, Волков, — строго поправила она. — И, между прочим, уже больше двух тысяч просмотров. Она достала телефон, включила видео — экран засветился, и в комнате раздался её голос: чистый, сильный, немного дрожащий, но настоящий. На видео Настя стояла у микрофона в их гараже, с гитарой за спиной, волосы собраны, глаза горят. Её голос заполнял пространство — живой, тёплый, будто выходил прямо из сердца. Лёша сначала улыбался, но постепенно лицо стало серьёзнее. Он смотрел на экран, не мигая, и в какой-то момент просто перестал дышать. Когда песня закончилась, в комнате снова стало тихо. Настя повернулась к нему, прищурившись. — Ну? Только не говори, что это плохо. Лёша долго молчал, потом тихо, почти шёпотом: — Это... офигенно. Настя чуть растерялась. — Правда? Он посмотрел на неё — в его взгляде было что-то новое, более взрослое, более глубокое. — Если ты так поёшь сейчас... — сказал он, чуть усмехнувшись. — То через пару лет тебе и правда не нужен будет никто, кто “о тебе заботится”. Она улыбнулась, впервые по-настоящему гордо. — Вот видишь. Так что не надо меня недооценивать, Волков. Лёша хмыкнул, протянул руку и легонько щёлкнул её по носу. — Даже не думал. Просто... теперь мне, кажется, тоже придётся поднажать, чтобы не отстать от тебя. Настя фыркнула, но глаза засветились. И вдруг всё между ними стало чуть ближе — не из-за слов, а из-за тишины, в которой звучал её голос, всё ещё отдававшийся в стенах комнаты. Лёша потянулся к Настиному телефону, хитро прищурившись: — Так, ну-ка покажи, сколько у звезды фанатов. — Эй! — Настя резко потянулась к нему, но он уже ловко выхватил телефон из её рук. — Волков, отдай! — она вцепилась в его рукав, но он, смеясь, одной рукой удерживал её на расстоянии, а другой листал экран. — Так, что тут у нас... — бормотал он, — “потрясающий голос”, “классная подача”, “ у меня мурашки”, “я влюбился”... Он ухмыльнулся, но брови заметно дрогнули. — Ага, вот, смотри: “симпотичная, я бы вдул”... — прочитал он вслух, и улыбка исчезла. Настя вспыхнула, вся в краске. — Отдай! Немедленно! — она попыталась вырвать телефон, но он держал его над головой, а другой рукой легко удерживал её за талию. — Да уж, — тихо сказал Лёша, глядя на экран, но глаза его потемнели. — “Я бы вдул”, значит. Он медленно выдохнул, чувствуя, как внутри закипает что-то тяжёлое, густое, почти звериное. — Они что, совсем охренели? — пробормотал он уже себе под нос. Настя замерла, заметив, как изменилось его лицо — лёгкость ушла, в голосе появилась низкая, сдержанная злость. — Лёш, это просто интернет. Люди пишут всякую ерунду, — попыталась она смягчить, но он покачал головой. — Нет. Они пишут про тебя. Он глянул на неё, и взгляд был таким, будто мир вокруг исчез. — И я не хочу, чтобы кто-то вот так... вообще хоть думал о тебе. Настя моргнула, не зная, что ответить. — Ты... ревнуешь? Лёша чуть прищурился, отводя взгляд, возвращая телефон ей. — Нет, просто... — он встал, сунул руки в карманы. — Просто не люблю, когда кто-то трогает то, что не должен трогать. Ты не совершеннолетняя. Настя нахмурилась: — “То, что не должен трогать”? Ты нормальный? — Мышка, — Лёша посмотрел на неё и улыбнулся, но в улыбке чувствовалась опасная мягкость, — я имел в виду кого. Он подошёл ближе, почти вплотную, наклонился, запах его волос, чистый и тёплый, коснулся её щёки. — Не переживай, — шепнул он. — Я никому не дам подойти. Я же твой лучший друг. Он выпрямился, как ни в чём не бывало, схватил пульт и снова включил проектор. А Настя сидела, пытаясь дышать, чувствуя, как под кожей отзывается его запах — острый, пряный, слишком родной. И впервые ей стало по-настоящему страшно не от него — а от того, что где-то глубоко внутри, она не хотела, чтобы он отдалялся. Настя, всё ещё чувствуя на себе остаточный жар его взгляда, хлопнула в ладони — резко, как будто только что придумала план спасения мира: — Так! Хватит киснуть! Родители наверняка уже уверены, что мы тут оргии устроили и жрём прямо с пола. Нужно доказать, что мы — приличные граждане! Лёша, развалившись на диване, лениво поднял бровь: — Угу. Я и «приличие» в одном предложении — это уже провокация для твоего отца. — Молчи, идиот, — отрезала Настя, доставая телефон. — Эй, — оживился он. — Это сейчас ты меня “идиот” сказала или это любя? Она быстро щёлкала по экрану, создавая чат. Через секунду экран высветился: «Детский контроль» — добавлены: Мама, Папа, дядя Павел, тётя Катя и… Идиот. — Чего?! — возмутился Лёша, подпрыгивая. — Идиот?! — А что? Очень тебе подходит. — Ты офигела, мышь? У меня, между прочим, ты записана как «Любимая мышка». С сердечком! — Иди удаляй, — фыркнула Настя. — Мне неловко. — Ага, щас! — Лёша упёр руки в бока, изображая величие. — Я требую справедливости. Немедленно переименуй меня! — И как? В «Господин терпеливый»? — Хотя бы в «Любимого лучшего друга». Это звучит солидно. И соответствует реальности. — Да ты офигел, Волков! — Настя смеялась, но всё равно открыла контакт и, закатив глаза, набрала: «Любимый лучший друг ❤️ (настоятельно просил это написать)» Лёша довольно кивнул, как кот, которому наконец-то налили сметану: — Вот, другое дело. Теперь порядок. — Так, «порядок», — пародировала Настя. — Улыбайся и держи пиццу как будто мы на обложке глянца. Она щёлкает селфи: Настя — в огромном свитере, с бутылкой «Милкиса», Лёша рядом, ухмыляется, делает вид, что собирается откусить кусок пиццы размером с голову. Подпись: «Домашний вечер. Без приключений.» — Без приключений? — хмыкнул он. — С твоим лицом тут сериал можно снимать: “Мышь и катастрофа”. Через минуту чат оживает: 💖 от Марины. 👍 от Павла. И сухое от Олега: «Надеюсь, хоть это правда.» Настя прыснула, показывая экран. — Видишь? Даже папа одобрил! — Он просто пишет моему отцу: “Твой сын — угроза обществу”. — Тогда надо добавить пару кадров, чтобы его успокоить! — шепчет она, глаза сверкают озорством. Следующие тридцать минут были полным безумием. Фото, где Настя держит спичку, а Лёша героически дует на неё с видом спасателя планеты. Видео, где они едят пиццу прямо с кухонного стола, и Настя внезапно тычет Лёше в щёку кусочком теста. Фото, где они скачут на диване, а подпись — «Дегустация воздуха. Оценка — 10/10». Настя смеётся до икоты, волосы растрёпаны, глаза блестят. Лёша снимает всё подряд, подбадривая: — Давай, мышка! Больше хаоса! Нам нужен контент для поколений! В это время — за городом. Олег сидит в полотенце, с каменным лицом, листает эти фото на телефоне. Последнее — Настя на полу, с подушкой в руках, Лёша стоит с пиццей, будто готовится метнуть её как гранату в Настю. — Господи… — выдыхает Олег. — Главное, живы. Рядом Павел в халате, с бокалом вина, буквально захлёбывается от смеха: — Не мешай молодым дружить, Олег! Видишь, всё под контролем — даже мебель стоит! — Пока, — бурчит Олег, делая глоток и открывая уже вторую бутылку. А в доме Лёша делает последнее фото: Настя, растрёпанная, смеётся, щёки алые, глаза светятся. Он пишет подпись: «Лучшие друзья навсегда 🐭❤️» И, глядя на экран, ловит себя на мысли: если бы можно было — он бы так и оставил всё навсегда. Эту ночь. Этот смех. И эту безумную мышку, которая по странной иронии судьбы уже стала его самым дорогим «доказательством приличного поведения». Настя лежала на полу, задыхаясь от смеха, волосы растрепались, щеки пылали. Лёша стоял над ней, с видом родителя, застукавшего ребёнка на месте преступления. — Ну и кто тут у нас разрушитель диванов? — проворчал он, но в голосе звенел смех. Он протянул ей руку, помог подняться, стряхнул с её плеч пыль и зачем-то дунул на волосы, где застрял кусочек попкорна. — Видишь? Без меня ты бы уже погибла в бою с мебелью. — Без тебя я бы вообще не упала! — огрызнулась Настя, но он только ухмыльнулся и, будто назло, ткнул её пальцем в бок. — Эй! — она взвизгнула, но поздно: Лёша уже начал щекотать. — Волков! Перестань! Я тебе щас как дам! — Признай поражение, мышь! — смеялся он. — Скажи: Волков — чемпион! — Да пошёл ты, чемпион! — Настя билась и крутилась, но смех вырывался сам собой. Она резко дёрнулась, и — бац! — врезалась прямо в него. Мир на секунду замер. Он держал её за плечи, она — за его футболку. Грудь к груди, дыхание горячее, взгляды — слишком близко. Лёшу будто ударило током. Всё внутри взорвалось жаром. На миг ему показалось, что она его чувствует — точно так же. Он выдохнул, отвернулся и, чтобы не сделать глупость, быстро отстранился. — Эм… я… — кашлянул он, — пойду воды на себя вылью. И скрылся в ванной. Настя стояла посреди комнаты, оглушённая. Сердце стучало где-то в ушах, колени дрожали. — Господи, ты дура, — прошептала она. — Он просто Лёша. Просто друг. Она судорожно поправила волосы, плюхнулась на диван, обхватила голову руками. — Не влюбляться. Не смотреть. Не думать. Не нюхать его! Сама же тихо хихикнула: — “Не нюхать”… шикарно. Как будто это помогает. В памяти всплыл его запах — тёплый, немного дымный, с чем-то живым, как после дождя. Настя зажмурилась и стиснула подушку. — Он просто красивый. Просто сильный. Просто… Волков, чёрт бы его побрал. А в это время в ванной Лёша стоял, опершись о раковину. Вода текла ледяная, стекала по лицу. Он шумно выдохнул. — Спокойно, Волков. Дыши. Это просто девочка. Маленькая. Невинная. Он посмотрел на своё отражение в зеркале. Щёки — красные, глаза блестят. — Идиот. Ты просто полный идиот, — усмехнулся он себе. — А ещё хотел “вести себя как взрослый”. Он задержал дыхание, снова плеснул себе в лицо холодной водой и через минуту вышел — уже с тем самым своим фирменным спокойствием. — Так, мышка, — объявил он весело, хлопнув в ладони, — киношная комиссия снова в деле. Настя приподняла бровь: — Что на этот раз? — Что-то глубокое, как мои мысли. Например, фильм про космос. — Про космос? — усмехнулась она. — Ты же сразу уснёшь. — Не усну. Пока рядом ты — у меня бессонница пожизненная. Настя закатила глаза, но не смогла скрыть улыбку. Он уселся рядом, слишком близко. Между ними — всего несколько сантиметров. На стене вспыхнули первые кадры фильма: звёзды, темнота, бесконечность. А у них — своя орбита. Два спутника, которые всё ближе кружат друг к другу, делая вид, что не замечают притяжения. Фильм шёл уже почти час, звёзды на стене медленно плыли, а Настя тихо опустила голову ему на плечо. Сначала Лёша не шелохнулся — просто смотрел, как она дышит. Щёки розовые, ресницы дрожат во сне, губы чуть приоткрыты. Он выдохнул, почти неслышно: — Если бы ты знала, как сильно всё изменилось, мышка… В груди защемило так, что хотелось смеяться и ругаться одновременно. Он потянулся, выключил проектор — и комната погрузилась в мягкую темноту, освещённую только светом от телефона. Экран мигнул. Сообщение от отца. Уважаемый родитель#2: «Не забывай, сын. Она тебе не просто подруга. Она — человек, которому ты должен помочь вырасти. А не привязать её к себе.» Лёша уставился в экран. Долго. Потом набрал ответ. Сынок: «Я не хочу её привязывать. Просто хочу рядом быть. Чтобы не плакала. Чтобы никто не трогал. Это плохо?» Ответ пришёл почти сразу. Уважаемый родитель#2: «Плохо — если ты забудешь, что она всё ещё ребёнок. И ты тоже. Ты можешь защитить её, но не можешь спасать от самой себя. Не торопись. Пусть сама к тебе придёт.» Лёша уткнулся лбом в руку, глядя на спящую Настю. Её волосы пахли сиренью и чем-то домашним, родным. Он тихо усмехнулся, печально. — Поздно, пап, — шепнул он в темноту. — Я уже сам к ней привязался. Пальцы сами скользнули к её щеке — лёгкое, осторожное касание. Он поправил плед, убедился, что ей тепло, и сел рядом, не отводя взгляда. За окном падал снег. Тихо, почти незаметно. Как всё, что между ними началось. Часы мигали красными цифрами — 02:03. Настя пошевелилась, уткнулась лицом в что-то тёплое и… поняла, что это не подушка. Она медленно приоткрыла глаза. И застыла. Лёша. Рядом. Настоящий. Спящий. Его рука лежала у неё на талии, дыхание касалось шеи, горячее, ровное, щекочущее. Он пах тёплым — как после сна и дождя, с той самой лёгкой горчинкой, от которой у неё внутри всё путалось. Настя замерла, даже дышать боялась. Его лицо — совсем близко. Без привычной ухмылки, без бравады. Спокойное, мягкое, с мягкой складкой у губ. Длинные ресницы, чуть взъерошенные волосы, чёткая линия скул. И, почему-то, мысль выстрелила сама: «Он… правда красивый. Даже слишком.» Как назло, в этот момент Лёша шевельнулся. Ресницы дрогнули — и он открыл глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Тишина такая, что было слышно, как тикают часы на стене. — Эм… — Настя первой выдохнула, голос хрипловатый. — Волков. — М? — он сонно моргнул. — Почему ты опять спишь со мной в обнимку?! — шепнула она, пытаясь отодвинуться. Он зевнул, не отпуская. — Потому что ты всё время подкрадываешься. — Я?! — Ага. Ты. Ты же как кошка — сначала приползёшь, а потом возмущаешься. — Это ненормально, — прошипела Настя, пихая его в грудь. — Почему? — зевнул он. — Мы просто лежим. — Просто лежим?! Ты вообще себя слышишь?! — Слышу. И, если честно, логично звучит. Она хлопнула его подушкой: — Волков! Он рассмеялся тихо, низко, закрываясь рукой: — Ладно, ладно, не кусайся. Настя отвернулась, закуталась в плед, но щеки горели. — Ты вообще хоть раз спишь без того, чтобы кого-нибудь трогать? — Я обычно один сплю или с Белкой, — признался он серьёзно. — Но ради науки надо было попробовать спать с мышью. Она фыркнула, но губы дрогнули в улыбке. Лёша, заметив, довольно усмехнулся, накрыл её пледом получше и шепнул: — Всё, мышка. Спи. Я просто рядом. Без рук. Честно. — Вот именно — без рук, — буркнула она, но голос стал мягче. — Ага, ага. Без рук. Но с пледом. — Он осторожно подтянул его повыше. — И с обидчивой мышью, которая делает вид, что её это раздражает. Настя закатила глаза, но не возразила. Он тихо засмеялся, устроился рядом, чуть дальше. И в этой тишине, где дыхание смешивалось с ночным ветром за окном, оба прекрасно понимали — спать будет трудно. Слишком близко. Слишком тепло. Слишком настоящие. Настя молчала пару секунд, глядя в потолок, а потом внезапно, не поднимая глаз, бросила: — Хочу попробовать напиться. По-настоящему. Лёша чуть не подавился воздухом. — Чего?! Он выпрямился, глядя на неё так, будто она предложила вызвать духа Снуп Догга. — Ты издеваешься? После той вечеринки? Настя повернулась к нему, глядя упрямо, как будто он снова задавал дурацкие вопросы по алгебре. — Тогда я не поняла, что напилась. Всё как в тумане. Хочу понять… осознанно. Она сделала паузу, серьёзно добавила: — И лучше с тобой, чем с Ильёй и его “друзьями-философами”. — О, отлично! — фыркнул Лёша. — То есть я теперь “надёжный алкотренер”? — Ну, ты же старший, опытный, — хитро улыбнулась Настя. — И вроде как умеешь выживать после вечеринок. Лёша откинул голову, выдохнул, потёр лицо. — Господи, мышь… хоть бы ты выбрала сок. Она лишь усмехнулась, и тогда он поднялся, бурча себе под нос, и пошёл к шкафу, где стояли отцовские бутылки. Щёлкнула пробка. Вино плеснулось в бокалы. Лёша вернулся, поставил перед ней бокал. — Только один. Маленький. Без глупостей. — Ты как мой отец, честное слово, — фыркнула Настя, беря бокал двумя руками. — Расслабься, я не превращусь в тыкву. — В тебя скорее шампанское превратится в пожар, — проворчал он, но сел рядом. Настя села ровно, с важным видом подняла бокал: — Тост! — За что на этот раз? — прищурился он. — За то, что мы друзья… и ты не сволочь. Лёша расхохотался, едва не расплескав вино. — Прекрасно! Самый тёплый комплимент в моей жизни. — Зато честно, — хмыкнула она. Они чокнулись. Хруст тонкого стекла прозвенел в тишине, как обещание — или как предупреждение. Настя сделала первый глоток, скривилась: — Фу. Как будто уксус с цветами. — Добро пожаловать во взрослую жизнь, — сказал Лёша, смеясь. — Тут всё примерно так и на вкус. Она снова отпила — уже увереннее. Щёки розовеют, глаза блестят. Он смотрел на неё и думал, что, может, вино всё-таки придумали не зря. Чтобы хоть немного притупить те чувства, которые нельзя выговорить. Настя пьянеет быстро — как будто всё, что она копила внутри неделями, вдруг вырывается наружу. Щёки алые, глаза блестят, смех льётся, звонкий, заразительный. Она болтает обо всём: — Представляешь, Марина опять спорила с учительницей по биологии, что клетки «тоже хотят есть». Потом, не дожидаясь реакции, добавляет: — А Белка вообще умнее половины нашей школы. Серьёзно! Она вчера сама холодильник открыла, представляешь? Лёша сидит рядом, слушает, улыбается — и будто боится дышать громко, чтобы не спугнуть этот живой, тёплый поток её слов. Настя резко замирает посреди фразы, морщит лоб и вдруг поворачивается к нему: — Слушай… а как я пахну? — Чего? — он моргает, не понимая. — Ну ты же альфа, — тянет она серьёзно, хотя шатается. — Вы же там чувствуете запахи. Ну, скажи. Какой у меня запах? Лёша выдыхает, закрывает глаза. — Мышь, ты сейчас пьяна. — Зато искренняя. Ну скажи! Он проводит рукой по волосам, будто надеется, что ответ придумается сам. — Ты пахнешь… Настей. Она щурится, делает обиженное лицо: — Это не ответ, Волков. Так пахнет личность, а не человек. Он усмехается краешком губ, сдаётся. — Ладно… Он склоняет голову чуть ближе, будто пытается вспомнить. — Сирень… и молоко. И ещё — тепло. Такое, от которого не хочется уходить. Настя замирает, глаза вдруг мягчают. — А ты… — она на секунду закрывает глаза, будто вдыхает воздух. — Пахнешь дождём. И дымом. И чем-то спокойным. Таким… взрослым, что ли. Он невольно сглатывает. Она слишком близко. Слишком тёплая. Слишком настоящая. Мир будто сжимается до этой секунды, до дыхания между ними. Он чувствует, как его пальцы дрожат, как в груди что-то рвётся наружу. Всё внутри кричит: поцелуй её. Но Лёша отводит взгляд, вцепляясь в бокал. Выдыхает. — Ты точно пьяна, мышь. — Нет, — шепчет она, глядя прямо ему в глаза. — Просто честная. И улыбается — по-детски, открыто, будто не понимает, что только что выдернула у него из груди последнюю тень самообладания. Лёша резко откидывается на спинку дивана, вжимается в него, будто пытается отодвинуться не от Насти — от самого себя. В груди всё пульсирует, кровь стучит в висках. Не сейчас. Не думай. Не трогай. Он сжимает бокал, но пальцы дрожат. Настя рядом, смеётся тихо, не замечая, как его дыхание сбивается. «Спокойно… просто друг, просто Настя», — твердит он про себя, глядя на потолок. Но перед глазами — её губы. Мягкие, влажные, чуть приоткрытые. Так близко, что если потянуться — всего сантиметр. И вот тогда он делает то, что спасает: включает внутренний режим выживания. Он представляет, как отец Насти — Олег, со своей вечно хмурой бровью, — стоит на пороге с монтировкой. В одной руке — монтировка, в другой — паспорт дочери. И медленно, очень методично объясняет: «Это тебе, Волков, чтобы больше не лез к моей девочке». Картины мелькают: он — на крыльце, Олег — выносит мусор, в котором лежит он. Павел рядом, наливает водку: «Ну что, сынок, я тебя предупреждал». Лёша выдыхает, чуть усмехается, закрывает глаза. Вот, другое дело. Страх лечит лучше любой холодной воды. Настя между тем тихо смеётся, наклоняется к столу за пиццей, а он быстро моргает, возвращая себе лицо. — Что? — спрашивает она, заметив его выражение. — Ничего, — отвечает он с самым невинным видом. — Просто представил, как твой отец узнаёт, что я угощаю его дочь вином. — И? — настороженно. — И пишет моё имя в список “пропавших без вести”. Настя прыскает со смеху, а Лёша в этот момент делает глоток и думает: Спасся. На время. Настя тянется за бокалом, но Лёша перехватывает её руку раньше, чем она успевает дотронуться до стекла. — Всё, — говорит он тихо, но твёрдо. — Хватит. Завтра спасибо скажешь. — Тиран, — ворчит она, надув губы, но даже не пытается отобрать. — Ненавижу, когда ты прав. — Привыкай, мышь, — ухмыляется он, убирая бокал подальше. Настя зевает, теребит край пледа и, не говоря ни слова, вдруг опускается боком на диван. Утягивая Лёшу за собой. Голова — на его плече. Тепло её тела — сразу, будто накрыло изнутри. Лёша замирает. Не шевелится. Не дышит. Только сердце бешено колотится в груди. Он осторожно, почти благоговейно убирает с её лица выбившуюся прядь, пальцами касается щеки — мягкая, тёплая, пахнет вином и сиренью. Шепчет вполголоса, чтобы не разбудить: — Ты даже пьяная — слишком правильная, Романова. Она едва слышно бурчит, уже почти во сне: — А ты слишком шумный… и слишком красивый. Невыносимый… мой… Слово «мой» слетает с её губ тихо, как дыхание. И всё. Время будто останавливается. У Лёши перехватывает горло, мир на секунду расплывается. Он чувствует, как земля уходит из-под ног, как будто весь воздух в комнате стал ей принадлежать. Он сглатывает, не двигаясь, глядя куда-то в темноту перед собой, пытаясь понять — сон это, вино или начало чего-то, от чего назад дороги уже нет. Лёша осторожно, почти на цыпочках, высвобождается из её объятий. Каждое движение — будто минное поле: главное, не разбудить. Настя тихо вздыхает во сне, ладонь скользит по дивану, будто ищет его. Он замирает, сердце стучит в горле. На секунду хочется вернуться — просто лечь рядом, обнять, забыться. Но нет. Он делает шаг назад, садится на пол рядом с диваном и остаётся там — до самого утра. В тишине слышно, как Настя дышит — ровно, спокойно. Волосы раскинулись по подушке, на губах лёгкая тень улыбки. Её пальцы чуть дрожат, будто она что-то видит во сне — что-то хорошее. Лёша смотрит на неё долго, не мигая. Каждая мелочь врезается в память: изгиб ресниц, слабая тень под глазом, тонкая цепочка на шее, её дыхание, смешанное с запахом сирени и вина. Он чувствует, как всё внутри болит — и при этом странно светло. Боль и счастье переплетаются так тесно, что их не различить. Шёпотом, будто боится, что слова долетят до неё, он произносит: — Ты же даже не понимаешь… как сильно всё изменилось. Он откидывается на стену, прикрывает глаза. За окном тускнеет небо, последняя звезда медленно растворяется в предутреннем свете. Комната наполнена запахом дождя, вина и её — тёплого, родного, неповторимого. Лёша тихо усмехается, почти беззвучно добавляя: — Но я подожду. Сколько нужно. Снаружи уже серело. Первые птицы пробовали голос, робко перекликаясь где-то за окном. Воздух был свежий, влажный — пах утренним дождём и теплом ещё спящей Насти. Лёша сидел на полу, облокотившись на диван. Телефон лениво светился в его руках. На экране — их вчерашние фото: пицца, «Милкис», Настя в его огромном свитере с подушкой в обнимку, растрёпанная, смеющаяся. Он невольно улыбается — уголком губ, тихо, по-настоящему. Слишком мягко для Волкова. Пальцем пролистывает галерею, зависает на кадре, где она тычет в него языком, а он делает вид, что злится. Господи, мышь, ты даже на фото не умеешь быть нормальной, — думает он, и сердце почему-то теплеет. Он выбирает одно фото и добавляет в сторис. Подпись: «Культурный вечер: пицца, мультики и одна вредная Романова 😑🍕» Пару секунд смотрит, как сторис крутится, и хмыкает. М-да, завтра убьёт. Потом, не удержавшись, листает дальше — пицца, диван, Настя зевает, Настя смеётся, Настя почти засыпает, спрятавшись в плед. И вдруг внутри что-то щёлкает. Он берёт телефон, наклоняется ближе. Аккуратно, чтобы не разбудить, берёт её ладонь — тёплую, мягкую — и переплетает пальцы со своими. Щёлк. Снимок готов. На экране — их руки. Просто руки, но от этого кадра у него будто что-то сжимается внутри. Он открывает сторис и пишет, почти не думая: «Лучшие друзья навсегда ❤️» Публикует. Смотрит на экран — и усмехается. Представляет, как завтра Настя увидит это: глаза расширятся, щёки вспыхнут, и она начнёт шипеть, как разъярённая кошка: «Волков! Удали немедленно! Ты ненормальный!» От одной этой мысли ему становится странно спокойно и тепло. Он кладёт телефон на пол, смотрит на спящую Настю, и уголки губ сами поднимаются. — Ну, кричи, мышка, — шепчет он, почти ласково. — Всё равно не отпущу. Двор блестел от инея, воздух звенел — морозный, прозрачный, с запахом кофе и перегара. Две машины остановились почти одновременно у соседних домов. Из первой вышел Олег — помятый, хмурый, с видом человека, который уже внутренне пишет заявление «о потере нервов». Следом Марина, спокойная, в длинном пуховике, с неизменной философской улыбкой: — Ты только без сцен, ладно? — Я даже в театр сегодня не пойду, — бурчит Олег. — Он у меня дома. В главных ролях — Волков младший и моя катастрофа. Из второй машины выходят Павел и Катя — бодрые, довольные, будто не с корпоратива, а с массажа. — Утречко доброе! — радостно кидает Павел. — Кому кофе, кому валерьянку? — Тебе бы лучше наручники, — мрачно отвечает Олег. — И сыну твоему. Катя поджимает губы, с трудом не смеясь: — Олег, перестань драматизировать. Они подростки. Спят, наверное, наелись вчера всякой гадости, уснули под фильм. — Ага. С каким рейтингом был этот фильм — вот вопрос, — цедит Олег, направляясь к дому Волковых. Дверь открыта. Они заходят… и застывают. Гостиная выглядит как после апокалипсиса — но милого, подросткового: коробки от пиццы, рассыпанные чипсы, две бутылки «Милкиса», один бокал перевёрнут, второй полон вина наполовину. А на диване… Настя, вся в пледе, свернувшаяся комочком, уткнулась лицом в шею Лёши. Он лежит поверх пледа, одной рукой обнимая её. Дышат ровно. Спят. И выглядят чертовски мирно. Пауза. — Марина, — медленно произносит Олег, — скажи, что это не наша дочь. — Наша, — спокойно отвечает она. — А вот инфаркт, судя по всему, будет твой. Катя отворачивается, прикрывая рот рукой. Павел хрюкает от сдержанного смеха. Марина дрожит от того же. Но делает пару фото на телефон. Олег бледнеет так, будто видит сцену преступления. Лёша, почувствовав что-то неладное, морщится и открывает глаза. Первая мысль — где я? Вторая — кто все эти взрослые? Третья — о боже, Олег сейчас меня убьёт. Он осторожно убирает руку с Настиной талии, но та во сне тихо шепчет: — Не уходи… И снова прижимается ближе. Лёшу прошибает волна жара. Мозг шепчет: тепло… уют… смерть рядом. Катя уткнулась в плечо Павлу, тихо хрипит от смеха. Павел фыркает в кулак, как будто задыхается. Олег выглядит так, будто сейчас выстрелит взглядом. — Я… — сипит он, — я сейчас просто вызову полицию. — За что? — невозмутимо уточняет Марина. — За обнимание? В этот момент Настя просыпается, садится, волосы в разные стороны, глаза полузакрытые. — О… здравствуйте… — бормочет. — Мне снилось, что мы летали на пицце в космос, Лёша кидался в меня сыром, а потом я скинула его с пиццы, и он улетел на Луну… Тишина. Павел сползает на кресло, закрывая лицо руками. Катя вытирает слёзы. Марина кусает губу. Олег моргает: — И это всё… под вино? Он указывает на бутылку. Настя моргает, мгновенно просыпается и осознает, что перед ней родители. Лёша, не думая: — Моё! Я пил! — Врёт! — выпаливает Настя. — Это я заставила его! Угрожала! И вообще — это всё была моя идея! Я хотела напиться! — Настя, замолчи, — шипит Лёша. — Нет! Мне пятнадцать, я не ребёнок! — заявляет она гордо. Павел вмешивается, хлопая Олега по плечу: — Спокойно, друг. Лучше дома, чем под забором. Первый опыт — под присмотром! Катя кивает, с трудом удерживая улыбку: — Абсолютно. Это же… социальная адаптация. — Адаптация?! — орёт Олег. — Это пьянка с последствиями! Павел невозмутимо: — Главное — контроль. Никто не умер, все в одежде. Прогресс. Марина мягко кладёт руку на плечо мужа: — Всё живы, целы, не женаты. Успокойся. Олег зажмуривается: — Я когда-нибудь умру от инфаркта из-за этого мальчика. Павел не моргнув: — Тогда он женится на Насте, и вопрос решён. — ПАВЕЛ! — одновременно взрываются Марина и Олег. Катя смеётся в голос. Настя — красная до корней волос, машет руками: — Мы не встречаемся! Ничего не было! Мы просто друзья! Лёша, с каменным лицом: — Подтверждаю. Всё строго платонично. Даже пиццу ели с разных сторон коробки. — А вино тоже из разных бокалов? — холодно спрашивает Олег. — Разумеется, — невозмутимо отвечает Лёша. — Санитарные нормы. Марина фыркает. Павел подмигивает сыну. Катя утирает слёзы смеха. Настя и Лёша переглядываются — без слов, один взгляд: Не напоминаем им про вечеринку. Павел хлопает в ладони: — Всё! Концерт окончен. Идите умывайтесь, пока я кофе не предложил. Олег бурчит: — Отличный план. Марина шепчет Кате, проходя мимо: — Если честно… они такие настоящие. Катя смеётся: — Ага. Главное, чтобы теперь наши мужья не напились от счастья. Павел довольно добавляет: — Поздно. Я уже пьян от гордости. А Лёша, проходя мимо Олега, тихо шепчет Насте: — Ну, зато утро получилось незабываемое. — Замолчи, пока жив, — сквозь зубы отвечает она. И уходит, краснея до ушей. На кухне пахло кофе, корицей и утренним хаосом. Скатерть чуть перекошена, на столе — кружки, тарелки с бутербродами, блинчики, которые кто-то попытался подогреть и сжёг по краям. В центре внимания— огромная собака, Белка, которую Лёша только что впустил в дом. — На улице минус десять, — говорит он, вытирая Белке лапы влажными салфетками. — Не оставлю же даму на морозе. — Это не дама, — хмуро отвечает Олег. — Это пёс. — Для меня — дама, — парирует Лёша и с достоинством ставит Белку рядом со стулом. Собака садится у его ног, аккуратно кладёт морду на колени и глубоко вздыхает, как опытная свидетельница семейных драм. Марина качает головой, разливая кофе: — Хоть кто-то у нас воспитанный. За столом — все. Настя дует на чай, делая вид, что её тут нет. Лёша ест медленно, с каменным лицом, будто на допросе. А допрос, в сущности, идёт. Олег, скрестив руки, пристально смотрит на Волкова младшего: — Так. Рассказывай. Всё. Подробно. С момента, как вы остались одни. — Папа, — пытается вставить Настя. — Молчи, — не глядя, говорит Олег. — Сейчас говорит человек, который был за твою безопасность ответственен. Настя закатывает глаза, откидывается на спинку стула, демонстративно утыкается в телефон. Лёша выдыхает: — Всё было спокойно. Мы сидели, ели, смотрели фильм, потом Настя уснула. Всё. Конец истории. — А вино? — холодно уточняет Олег. — Ночью. Немного. Чтобы расслабиться. — И где гарантия, что “немного”? — Мы же не алкаши, я следил сколько пьет Настя и вовремя её остановил, она сразу уснула, — хмуро отвечает Лёша. Павел, не выдержав, тихо фыркает в кружку. Марина едва сдерживает улыбку. Катя незаметно пинает мужа под столом, чтобы не ржал в голос. Олег, не отрывая взгляда от Лёши, берёт кружку. Делает глоток. Хмурится. — Это что, виски? Павел абсолютно невозмутим: — Немного. Для храбрости. Ты нервничаешь, я — поддерживаю. — Ты... — Олег медленно выдыхает. — Ты специально ускоряешь мой инфаркт. Чтобы я не угрожал твоему сыну. — Нет, — спокойно отвечает Павел. — Просто делаю атмосферу теплее. Марина тем временем наклоняется к Кате и шепчет: — Посмотри, сколько еды они не тронули. Мы им полхолодильника оставили. Катя кивает: — Угу. Одни чипсы, пицца и этот «Милкис». — Кошмар, — качает головой Марина. — В их возрасте я сама пекла оладьи. — А я сбегала на свидания и ела в кафе с кавалерами, — спокойно отвечает Катя и делает глоток кофе. Тем временем за столом Лёша и Олег продолжают игру «допрос против сарказма». — Итак, — говорит Олег, опираясь на локти. — В следующий раз, если Настя потеряет сознание, что ты сделаешь? — Довезу до больницы и сдам в руки врачам. — А если она напьётся? — Уложу на диван. — И если к ней кто-то полезет? — Поломаю руки. — А если сам полезешь? — холодно бросает Олег. Лёша замирает. Настя поднимает глаза от телефона, лицо её становится напряжённым. Белка тревожно поднимает уши. Павел, не поднимая взгляда, добавляет в кофе ещё каплю виски. — Не полезу, — спокойно отвечает Лёша. — Я не самоубийца. — Верно, — хмуро соглашается Олег. — А вот если попробуешь — то узнаешь весь мой гнев. Пару секунд тишины. Потом Павел кашляет и тихо шепчет Олегу: — Кстати, у тебя есть новости получше, чем потенциальное убийство зятя? Марина хмыкает подключаясь к шепоту: — Да, например — что дочь наконец-то спала восемь часов подряд. Катя смеётся: — И никто не разбил посуду! Это уже семейный рекорд. Настя закатывает глаза, опирается подбородком на ладони и тихо бурчит: — Мне шестнадцать через шесть месяцев. Можно я уже без “ребёнок” и “ответственность”? Лёша, не поднимая взгляда от тарелки, усмехается: — Нет. Она шипит: — Ты-то вообще молчи, телохранитель. — Рад бы, но твой папа пока не отпускает меня с допросной, — отвечает он, кивая на Олега. Олег закрывает глаза, выдыхает: — Павел, налей ещё. — Уже налил, — весело откликается тот. — И тебе, и себе. Белка зевает, кладёт голову на колени Лёше. Он кидает ей кусочек сыра. Марина встаёт, поправляя фартук: — Вот, смотрите. Даже собака спокойнее всех нас. — Потому что у неё нет дочери, — мрачно резюмирует Олег. Павел делает глоток и, глядя на сына, добавляет: — И слава богу. Катя тихо смеётся. Настя толкает Лёшу под столом ногой. Он едва сдерживает улыбку. Белка, довольная, переворачивается на спину. Мир снова входит в привычный ритм — где подростки дуются, взрослые пьют кофе с виски, а единственное, кто действительно счастлив, — это собака. В гостиной горел мягкий свет, по телевизору шёл какой-то старый боевик с дурацким дубляжом, который они оба даже не слушали. Настя сидела, поджав ноги, укутанная в плед, уткнувшись в телефон. Лёша рядом — развалившись, в домашней футболке, кидает попкорн в рот и ловит половину мимо. С кухни доносились голоса — тихое гудение взрослых. Павел и Олег уже перешли на уровень «политические философы с бокалом виски», Катя и Марина обсуждали цены и рецепты. Телевизор был просто прикрытием, чтобы не слушать очередную «жизненную лекцию». Настя лениво листала ленту — и вдруг замирает. Палец останавливается на сторис Лёши. На экране — она. Настя. С бутылкой «Милкиса», в его свитере, смеющаяся. Следующее — фото их переплетённых пальцев. Подпись: «Лучшие друзья навсегда ❤️» Мир на секунду перестаёт вращаться. Настя медленно поворачивается к нему. Глаза узкие, как у рассерженной кошки. — Волков… — А? — Это. Что. За. ФОТО?! — Какое? — он лениво оборачивается, но, увидев экран, мгновенно понимает, что попал. — Удали! — шипит она. — Прямо сейчас! Немедленно! — Да ладно тебе, красиво же вышло. — ЛЁША! — Настя подаётся вперёд, тычет телефоном ему в лицо. — Это наши руки! Ты маньяк! Ты сделал это пока я спала! — Никакой я не маньяк, — спокойно отвечает он. — А я просто горжусь нашей дружбой. — Гордишься? — она почти смеётся, но это не радость. — А если это увидит мой отец? В этот момент где-то за спиной звучит голос Олега: — Что увидит твой отец? Оба замирают. Настя бледнеет. Лёша, напротив, будто невозмутим. Олег подходит, берёт телефон у неё из рук. Пара свайпов — и он видит то самое фото. И бледнеет так, будто перед ним судебное доказательство. — Это что за… интимщина?! — глухо спрашивает он. — Это просто фото, — спокойно говорит Лёша, но взгляд уже напряжён. — Просто фото? — Олег поднимает брови. — Ты держишь мою дочь за руку, выкладываешь это в сеть, и называешь это “просто”? — Да, — с вызовом говорит Лёша. — Потому что мне нечего стыдиться. Пауза. Марина и Павел, привлечённые интонацией, заглядывают в гостиную. Катя останавливается в дверях, прижимая чашку к губам, чувствуя надвигающийся шторм. Олег выдыхает, едва сдерживаясь: — Удали. Сейчас же. — Нет. — Волков, я не повторяю дважды. — Тогда мне повезло, — бросает Лёша, глядя прямо в глаза. — Я ничего плохого не сделал. Тишина становится вязкой. Настя, бледная, вжимается в подушки. Павел, едва заметно морщась, пробует влезть между: — Олег, ну… подростки, инстаграм, дружба, лайки… Не убийство ведь. — Это публичное признание, — процедил Олег. — И моей дочери пятнадцать! Лёша тихо выдыхает, в голосе появляется сталь: — Там нет ничего неприличного. И добавляет, уже глядя на Настю: — Я не собираюсь делать вид, что ты — просто соседка. Мы же лучшие друзья! Марина едва слышно шепчет: — Ох, мальчик… Настя растерянно смотрит на него — злая, смущённая, ошарашенная. Олег медленно выдыхает, глядя на Павла: — Убери его. Пока я не сказал то, о чём пожалею. Павел поднимается, кладёт руку сыну на плечо, хмуро шепчет: — Лёш, иди в комнату. Сейчас не время. Лёша сжимает губы, но послушно уходит, бросая через плечо Насте короткий взгляд — почти извиняющийся, но упрямо светлый. Когда он скрывается за дверью, Олег наконец садится на кухне, хмурится и глухо бурчит: — Этот мальчишка… он не просто друг. А Марина отвечает устало, но мягко: — Нет. Он просто впервые влюбился. И боится это скрывать. И только Настя, сидя на диване, чувствует, как где-то внутри всё горит — и от стыда, и от того странного тепла, которое никак не унять.