Новый год!

Дом Волковых с самого утра жил в ритме праздника. В воздухе пахло мандаринами, корицей и жареным мясом — всё смешалось в одном уютном предновогоднем безумии. Ёлка сверкала гирляндами, где-то играла старая песня «Пять минут», а на кухне творилось нечто, больше похожее на кулинарную битву, чем на готовку праздничного ужина. — Катюш, да ты майонез туда ведром льёшь! — возмущалась Марина, отбирая у неё ложку. — Это не салат, а преступление против печени! — Марин, Новый год же! — смеясь, отбивалась Катя. — Один раз можно не считать калории! — Вот ты потом скажешь это, когда на седьмом месяце снова на весы встанешь, — бурчала Марина, но уже улыбаясь. Из гостиной доносился голос Павла: — Дорогие дамы, мы с Олегом вернулись героями! У нас трофеи — пять пакетов мандаринов, два батона и чувство утраты нервных клеток! Олег, нагруженный пакетами, только покачал головой и тяжело вздохнул. — Мы не мужья, — буркнул он, ставя пакеты на пол. — Мы грузчики любви. — Зато какие мужественные, — с улыбкой заметила Катя, поправляя фартук. — Ага, — усмехнулся Павел. — Ещё немного, и нас можно будет сдавать в аренду к праздникам. Все засмеялись. Дом звенел — от смеха, запахов, музыки, от этого живого, предновогоднего тепла. Марина, выглядывая в окно, сказала: — Надеюсь, у наших в порядке всё. Настя с Лёшей там в доме у нас, Сева, говорят, спит. — Угу, — пробормотал Олег, наливая себе чай. — А я не понимаю, почему твой сын, Паша, до сих пор не у себя, а у моей дочери. — Потому что они друзья, — просто ответил Павел, наливая всем по бокалу шампанского «на пробу». — Ага, — кивнул Олег. — Так и начинается половина катастроф на свете: «они просто друзья». Павел засмеялся и хлопнул его по плечу: — Расслабься, старик. Если бы твоя дочь действительно собиралась натворить что-то, я бы это почувствовал — у нас же общий инстинкт самосохранения. Марина поджала губы, едва сдерживая улыбку, и сказала: — Вот поэтому я и люблю Новый год. Даже когда мужчины нервничают — всё равно весело. Катя добавила, утирая муку со щеки: — Главное, чтобы торт не сгорел. Остальное переживём. Павел вдохнул аромат ёлки, посмотрел на все эти хлопоты — и мягко сказал: — Ну вот, люди. Через пару часов — новый год, новые шансы, новые истории. Марина махнула лопаткой: — Только бы старые ошибки не повторять! Настина комната была тихая, как зимний вечер после снегопада. Свет гирлянды отражался в окне, разливаясь мягкими бликами по полу. На кровати спал Сева, свернувшись клубочком, а рядом — Белка, его пушистая телохранительница. Настя и Лёша сидели на ковре, между ними — настольная игра и целая гора карточек. Настя сжимала кубик, щурилась, будто на экзамене, и сосредоточенно бросала его на поле. — Пять! — воскликнула она. — Всё, я побеждаю! — С какой радости? — лениво протянул Лёша, глядя на фишку. — Ты вообще-то на минном поле стоишь. — Не стою! — Стоишь, — он ткнул пальцем в карту. — Вот здесь, видишь? — Это не мина, это подарок! — Ну да. Подарок от врага. Настя засмеялась и потянулась отодвинуть его руку, но он не убрал. Их пальцы столкнулись — коротко, горячо. Секунда — и оба будто забыли, что надо дышать. Настя отдёрнула руку, хмурясь, будто сердится, хотя сердце колотилось в висках. — Не мухлюй. — Я не мухлюю. Просто слишком обаятелен, чтобы проигрывать, — ухмыльнулся он. Она закатила глазами, но улыбку сдержать не смогла. Лёша наклонился ближе, и между ними запахло её шампунем и горячим шоколадом. Его голос стал ниже, мягче: — После курантов сбежим? Настя моргнула, не сразу поняв: — Что сделаем? — Сбежим. Он улыбнулся — хищно, уверенно. — В клуб. Танцы, музыка, ночь. У меня в сугробе две бутылки “Мартини”. Настя округлила глаза. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Ты с ума сошёл. — Давно. С тобой, между прочим. Он подмигнул. Настя замерла — то ли от слов, то ли от того, как близко он был. Она заставила себя усмехнуться: — Мой отец убьёт тебя. — Зато умру красиво. — Дурак, — прошептала она, глядя в пол, но улыбалась. Они стянули одеяло с кровати и нырнули под него с головой — как дети, прячущиеся от мира. Только сейчас под этим «укрытием» было не детство, а электричество. Воздух под одеялом стал густым — от смеха, от дыхания, от них самих. Ткань мягко шуршала, лампочки гирлянды снаружи бросали золотые блики, и всё казалось странно нереальным. Только они — больше ничего. Лёша держал листок, рисовал схему побега, подсвечивая себе телефоном, а его плечо то и дело касалось её. Каждое движение — невинное, вроде бы случайное — отзывалось внутри Насти огнём. Она старалась не дышать слишком громко, но чувствовала, как к горлу подступает тепло. Запах под одеялом стал сильнее — её кожа пахла мягким, молочным, с ноткой сирени. Лёша, не поднимая глаз, втягивал этот аромат, будто пытался запомнить на вкус. Его собственный запах — дождь, мята и немного дыма — наполнял пространство, и Настя ловила себя на том, что хочет прижаться ближе, вдохнуть глубже. — Вот, — тихо шепчет он, стараясь говорить ровно. — Выходим через заднюю калитку. Потом вдоль забора, по сугробам. — Мама решит, что я Белку кормить пошла, чтобы она не ругалась фейерверков, — отвечает она, тоже шёпотом. Лёша усмехается, и тёплый выдох касается её щеки. Настя замирает. Ей кажется, что даже сердце сейчас стучит слишком громко. — Если Белка проснётся и залает — всё пропало, — выдыхает она. — Значит, бежим быстро, — отвечает он, и их взгляды сталкиваются в полумраке. Секунда тишины. Его зрачки чуть расширены, дыхание участилось. Настя чувствует, как по коже проходит волна — будто он смотрит не глазами, а чем-то глубже. — Лёша… — тихо. — Что? Она отворачивается, утыкаясь носом в край одеяла, и шепчет почти неслышно: — Мы же просто друзья, да? Он замолкает. Воздух становится ещё плотнее, будто само одеяло впитывает эту паузу. Лёша слегка улыбается, но в глазах — совсем не игра: — Конечно. Просто друзья. Лучшие. Настя делает вид, что успокаивается, но сердце всё равно колотится. Она ощущает, как его запах становится теплее, глубже, тяжелее. Феромоны. Он не выпускает их специально, но пространство под одеялом уже напитано им — тёплым, сильным, вызывающим желание спрятаться… или прижаться. Лёша замечает, как Настя едва заметно дрожит, и уголки губ чуть поднимаются. Он наслаждается этим — не потому, что хочет смутить её, а потому что в этом её дыхании, в её запахе, в её близости — всё, чего он ждал. — Если нас поймают, — выдыхает она, стараясь говорить шутливо, — ты возьмёшь вину на себя. — Без вопросов, — отвечает он. — И скажешь, что это была твоя идея. Он усмехается: — Настя, у всех моих идей одно свойство — я несу за них ответственность. Она смотрит на него, прикусывает губу — это движение будто режет тишину. Лёша не двигается, только взгляд цепляется за её глаза, потом — за губы. Воздух между ними уже дрожит. Настя нервно выдыхает, откидывается на подушку, шепчет: — Это всё от скуки… Просто глупость. Мы друзья. Лёша кивает. Но его голос низкий, чуть хриплый, совсем не «дружеский»: — Конечно, друзья. Он тянет руку, поправляет ей прядь, касаясь кожи у шеи — и от этого касания в воздухе вспыхивает что-то животное. Запах усиливается, смешивается, становится почти осязаемым. Под одеялом стало слишком тесно. Тепло их тел будто заперлось внутри, не находя выхода, и воздух дрожал, насыщенный чем-то невидимым, живым. Настя чувствовала — ещё чуть-чуть, и её сердце просто вырвется наружу. Она пыталась не двигаться, не смотреть, не дышать слишком глубоко, но рядом был Лёша — слишком близко, слишком настоящий. Он молчал, глядя на неё исподлобья, и в этом взгляде было всё: злость, желание, страх, нежность. И вдруг — будто что-то сорвалось внутри — он потянулся к ней и просто обнял. Не аккуратно, не осторожно. А крепко. По-взрослому. Слишком. Настя замерла. Хотела отстраниться — и не смогла. Его запах окружил её — тот самый, от которого щемит внутри: дождь, мята, чуть-чуть дыма и что-то неуловимо его, тёплое, родное. Она вжалась в него, не дыша, а потом — как будто теряя всякую защиту — вдохнула, глубоко, жадно, почти задыхаясь. Лёша наклонился к её уху и шепнул низко, чуть хрипло: — Спокойно… Друзья ведь могут обниматься, правда? Настя кивнула, глупо, не открывая глаз. — Могут… — Значит, всё нормально, — прошептал он. Его ладонь легла на её спину, чуть сжимая ткань свитера. Она ощущала каждый миллиметр его тела, каждый выдох, и не понимала, как ещё не вспыхнула прямо под одеялом. И вдруг поймала себя на мысли — опасной, пугающе честной: если бы сейчас он сказал, что друзьям можно целоваться, она бы согласилась. Без колебаний. Лёша чуть двинулся ближе — и в этот момент дверь распахнулась. — Настя. — Голос Олега был тихим, но холодным как сталь. Оба вздрогнули. Настя, запутавшись в одеяле, отпрянула, сбивая рукой листок с их «планом побега». Лёша выпрямился, стараясь не смотреть на Олегп, но лицо выдавал каждый мускул — он был бледен, губы сжаты, глаза блестят. — Мы… — начала Настя, задыхаясь, — просто… обсуждали игру! — Под одеялом, — спокойно уточнил Олег, и от его взгляда хотелось сквозь пол провалиться. — Гирлянда просто… светилась слишком ярко! — торопливо добавил Лёша. — А ещё мы шутили, смеялись, не хотели, чтобы Сева проснулся! — Ага, — Олег медленно кивнул, не отводя глаз. — И как успехи в… обсуждении? Настя сидела, пунцовая, стискивая края одеяла. Лёша пытался держать лицо — но вид у него был такой, будто его застукали не просто с дочерью Олега, а с ядерным чемоданчиком. Внизу по дому разливался запах хвои, еды и шампанского. Но здесь, в комнате, воздух был другой — тёплый, острый, напоённый чем-то, что не спутаешь ни с чем. Олег тихо выдохнул, медленно подошёл к двери и произнёс: — Через десять минут — за стол. И без одеяла. Он посмотрел прямо на Лёшу, не мигая. — И, Волков, надеюсь, ты умеешь объясняться, не краснея. Дверь закрылась. Пару секунд стояла тишина. Настя и Лёша уставились друг на друга, ещё не дыша. Потом она прошептала, дрожащим голосом: — Мы трупы. — Зато вместе, — тихо усмехнулся он, и в уголках его глаз мелькнуло что-то тёплое. Настя спрятала лицо в ладони, чувствуя, как горят щёки. Он сидел рядом — с той самой улыбкой, от которой у неё снова сбивалось дыхание. И где-то глубоко внутри, среди смеха, страха и неловкости, жила странная, острая уверенность: даже если отец убьёт их обоих, оно того стоило. Олег влетел в дом Волковых как шторм — дверь едва не сорвало с петель. — ПАВЕЛ! — Что, опять Белка на ковёр сходила? — спокойно отозвался Павел из кухни, помешивая подливу. — ТВОЙ СЫН!!! Марина и Катя обернулись — обе в фартуках, румяные, весёлые, на столе — тазик с оливье, запах жареной курицы и шампанское в бокалах. — Мой сын что? — осторожно уточнил Павел, чувствуя надвигающуюся бурю. — Твой сын, — Олег ткнул пальцем куда-то в воздух, — обнимался с моей дочерью под одеялом! Он вдохнул — и с нажимом добавил: — И в доме пахло так, будто там не “Монополия”, а брачная ночь! Марина прыснула, прикусив губу. Катя отвернулась к раковине, плечи дрожат от смеха. — Олег, ну, может, просто отопление включили на минимум, — рискнул Павел. — Отопление?! — Олег всплеснул руками. — Я чувствую их феромоны, Павел! Я чувствую их на лестнице, на потолке, на себе! Во всем своем доме! — Так ты, может, просто проголодался, — вставила Катя, едва сдерживая улыбку. — От голода тоже давление скачет и чудится всякое. Олег налил себе в стакан виски почти до краёв. — Я зашёл — они под одеялом, красные, шепчутся! Я думал, там хотя бы учебник между ними лежит — ни черта! Только этот Волков и румянец на ее щеках! Павел развёл руками: — Ну… тепло, уютно, Новый год. Что ты хотел? — Я хотел, чтобы мой ребёнок встречал праздник, а не тестировал термостойкость одеяла! Марина, с трудом выговорив сквозь смех: — Олег, они же молодые. Ты вспомни, сколько тебе лет было, когда ты... — Я не обнимался под одеялом с дочерью друга своего отца! — рявкнул Олег. Павел поднял бокал и примирительно сказал: — Тогда давай выпьем за то, чтобы твоя дочь и мой сын хотя бы под одеялом оставались! Марина прыснула в бокал, а Катя уже хохотала в голос: — Павел, ну ты дипломат от бога! Олег медленно осушил стакан, опёрся на стол и пробурчал: — Они даже не пытались оправдаться правдоподобно… Стояли, как два олуха. — Так это и есть любовь, — философски заключил Павел. — Когда даже врать не умеешь. — Это катастрофа, — вздохнул Олег. — Это взрослая жизнь, — подмигнул Павел. — Привыкай, сват. — Не называй меня так! — взорвался Олег. — Рано ещё! — Как скажешь, почти сват, — спокойно отпил Павел. Катя с Мариной переглянулись, сдерживая смех. Марина шепнула Кате: — Поспорим, через год они вместе под ёлкой будут сидеть, а Олег шампанское из горла пить от стресса. — Через год? — фыркнула Катя. — Я даю им время до Пасхи. Олег тяжело выдохнул, налил себе ещё и буркнул: — Если они и правда вместе… пусть хотя бы Волков сначала диплом получит и работу найдет. Павел, довольно улыбаясь, чокнулся с ним: — Согласен. Но если внук появится раньше — я всё равно буду рад. Марина прыснула, а Катя не удержалась и хлопнула в ладоши: — Всё, мужчины, тост решён! За молодых! Олег закатил глаза и глухо проворчал: — Новый год только начался, а я уже хочу в отпуск. Павел рассмеялся, поднимая бокал: — Поздравляю, друг. У тебя дочь выросла. А у меня — жених. Стол буквально трещал под тяжестью салатов, горячего и бесконечных мандаринов. Воздух был густой от смеха, запахов еды и хлопушек — будто сама жизнь решила поселиться в доме Волковых на одну ночь. Павел сиял, как гирлянда: — Так! Если кто-то не возьмёт ещё оливье — я обижусь! Катя, смеясь, подсовывала ему тарелку с селёдкой под шубой: — Ешь сам, дипломат семейных катастроф! Марина, чуть розовощёкая от шампанского, налила Насте крошечный глоток. — Только пригуби. Новый год, всё-таки! — сказала она, подмигнув. Олег напротив сжал вилку так, что та едва не согнулась. — Марина… — Молчи, — отрезала она, улыбаясь. — Пусть хоть праздник почувствует. Настя тихо рассмеялась и осторожно пригубила. Лёша тут же поднёс свой бокал, чокнувшись с ней. — За твою взрослую жизнь, Романова, — прошептал он с лукавой улыбкой. Настя фыркнула и пнула его под столом. — Ты — идиот. Лёша, не теряя ни секунды, громко сказал: — Тётя Марина! Настя меня бьёт ногами! — А ты, Волков, не нарывайся, — не отрываясь от еды, сказала Катя. Павел рассмеялся: — Ага, научись проигрывать девушкам с достоинством, сын! Олег тяжело вздохнул и налил себе шампанского, буркнув: — Хоть бы без синяков закончили этот год… Всё стало мягче, теплее. Гирлянды мерцали, Белка крутилась у ног, хвостом сбивая конфетти с пола. Марина подала салфетки, Катя рассмеялась над какой-то старой семейной историей, Павел уже что-то напевал под нос. Даже Олег, поддавшись атмосфере, нехотя улыбнулся. Когда бой курантов прогремел, все поднялись. — С Новым годом! — почти хором. Марина обняла Олега, Катя — Павла, Павел — всех подряд. Смех, звон бокалов, мандариновый сок на скатерти. — Пошли смотреть салют! — предложил Павел, хватая пальто. Все гурьбой вышли на улицу. В небе расцветали разноцветные огни — громкие, сверкающие, пахнущие праздником. И вот — тот самый момент. Настя и Лёша обменялись коротким взглядом через плечо. Он едва заметно кивнул. Она сглотнула, сердце забилось в горле, и — оба, как по команде, бесшумно скользнули к заднему выходу. Снег хрустнул под ногами. Холодный воздух ударил в лицо. Лёша тихо засмеялся, хватая её за руку: — Ну что, мышка, побег века начался. Настя, дрожа и смеясь, шепнула: — Только если мы доживём до утра. — Доживём, — ответил он, пряча её руку в свой карман. — Я же обещал. И где-то за домом, вдалеке, раздавался смех родителей и вспышки салюта — а двое молодых уже бежали по снежной улице, в сторону ночи, свободы и чего-то нового, что ещё нельзя было назвать любовью, но уже нельзя было остановить. Когда салюты стихли и улица наполнилась запахом дыма и снега, компания вернулась в дом — весёлая, разрумяненная, гудящая от шампанского и мороза. — Ну что, где наши молодые стратеги? — спросил Павел, снимая шапку и отряхивая снег. — Лёша, Настя, марш за стол — оливье стынет! Ответом была тишина. Катя первым делом выглянула в гостиную — пусто. Марина заглянула в комнату выделенную для Севы — малыш спал, Белка клубочком у ног, но ни Лёши, ни Насти не было. Олег уже стоял в коридоре, напряжённый, словно сработал военный радар. — Не поняла… — Марина нахмурилась. — Может, на улицу вышли? Олег сжал кулаки. — На улицу? В чем? — он рывком распахнул шкаф — Настиной куртки не было. — Отлично. Сбежали. Катя тихо прыснула, пытаясь скрыть улыбку за бокалом: — Ну хоть вместе. — Катя! — рявкнул Олег. — Что, я же не сказала, что это хорошо! Павел поднял руки, стараясь сгладить обстановку: — Так, спокойно. Может, просто пошли к вам. Проверим. Через пять минут они уже звонили в соседний дом. А Олег успел оттуда вернуться. Ответ был одинаково растерянный: — У нас их нет, — сказала Марина в трубку. — И у нас их нет, — ответила Катя. Пауза. — Господи, — выдохнула Марина. — Они вдвоём. — Да ладно! — Павел улыбнулся. — Романтика, Новый год, сугробы, шампанское… ну классика жанра. — Это не романтика, это побег! — проревел Олег, хлопнув ладонью по столу. — Время — 00:40, минус двадцать на улице, а мой ребёнок с твоим сыном где-то бродит! Павел налил себе и ему по стопке. — Ну, будем реалистами. Лучше пусть бродят вместе, чем по отдельности. — Ты не понимаешь, — Олег уже наливал сам. — Она — девочка! Он — Волков! Постигший уже все прелести взрослой жизни! — Звучит как начало отличной семейной саги, — невозмутимо ответил Павел, чокнувшись с ним. Марина закатила глаза, Катя тихо прыснула в салфетку. — Я не буду это терпеть! — продолжал Олег, уже покраснев. — Я найду их, заставлю вас объясниться, и пусть только попробуют… — Попробуют что? — подал голос Павел. — Дышать? Радоваться жизни? Танцевать под снегом? — Павел, я сейчас тебя ударю. — Только после третьей, — мирно ответил тот и снова налил. — У меня традиция: не драться до рассвета. Марина обняла Олега за плечи: — Ну, хватит, ну правда. Они не дети. Вернутся, замёрзнут, получат выговор — всё по плану. Катя добавила: — И потом, у Насти же твой характер, Олег, она такая же безумно упрямая. Хочешь — не хочешь, а обратно сами приползут, как только поймут, что дома теплее. Олег посмотрел на неё, потом на Павла, потом снова налил. — Если твой сын хоть пальцем к ней прикоснётся… Павел улыбнулся, медленно поднимая стакан: — Тогда ты станешь моим сватом. Олег выпил залпом. — Павел, я тебя когда-нибудь придушу. — Только не сегодня. Сегодня праздник, брат. — Павел похлопал его по плечу и подмигнул. — Пусть себе немного побудут молодыми. А мы… мы подождём. С оливье и виски. Там же где-то ещё и торт в холодильнике… Марина рассмеялась, наливая всем шампанское. — Ну что, за беглецов? Катя подняла бокал: — И за то, чтобы нашли дорогу домой, пока снег не растаял. Мороз щипал за щёки, воздух звенел, будто из стекла. Снег под ногами скрипел — чистый, свежий, тот самый, когда шаг звучит как смех. Настя и Лёша бежали по пустой улице, освещённой жёлтыми фонарями. Снег искрился на их волосах, пар поднимался изо рта клубами. — Тише, — хохотала Настя, — нас услышат! — Да кому мы нужны в Новый год? — ответил он, скользя и в последний момент подхватывая её за талию. Они упали в сугроб — с глухим фух и взрывом смеха. Настя лежала на спине, глядя в небо — а там всё ещё вспыхивали фейерверки, отражаясь в её глазах. Лёша перевернулся на бок, обсыпав её снегом. — Волков! — Настя попыталась встать, но он уже протянул руку, смеясь: — Мирись давай, снежная баба. Она схватила его ладонь — холодную, но сильную. И вдруг заметила: пальцы не отпускают. — Замёрзнешь же, — пробормотал он, глядя, как у неё покраснели руки. — Всё нормально. — Ненормально, — буркнул Лёша, — ты вся ледяная. Он вздохнул, поймал её руку и спрятал в свой карман. — Вот. Чтобы не отставала. Настя хотела возмутиться, но смех сорвался первым. — И как я теперь пойду? — Очень просто, — сказал он, с самым серьёзным видом, — синхронно со мной. И повёл вперёд — рядом, шаг в шаг, рука в руке, спрятанные в одном кармане, как в общем пульсе. Фонари отражались в их глазах, фейерверки гремели за крышами, и город казался живым — как будто тоже хотел сбежать вместе с ними. Настя ловила снежинки губами, смеялась, дышала свободой и этим странным, острым чувством — будто сердце больше не помещалось в груди. — Куда теперь? — спросила она, когда они свернули за угол. Лёша обернулся, в его глазах отражался снег и огонь. — Туда, где нас никто не найдёт до утра. И они побежали дальше — в сторону света, музыки и неизвестности. Ночь пахла молодостью, холодом и чем-то новым, от чего кружилась голова. Вход в клуб будто врезался в них всей мощью жизни. Музыка грохотала, вибрации пробирали до костей, воздух был густой от дыма, феромонов, духов и смеха. Световые лучи резали темноту — неон, вспышки, красные, синие, золотые. Настя остановилась на секунду — глаза расширены, дыхание сбилось. — О, Боже… Лёша, не отпуская её руку, усмехнулся: — Добро пожаловать в реальность после полуночи. Он уверенно прокладывал путь через толпу. Кто-то хлопнул его по плечу: — Волков! Не ожидали тебя, брат! — А это кто с тобой? — подмигнули с другого конца. — Неужели та самая Мышь? Лёша даже не моргнул — просто обнял Настю за плечи, прижал ближе. — Моя. Но не трогать. Настя замерла, багровея. — Что? Он наклонился к её уху, перекрикивая музыку: — Иначе не отвяжутся. Пьяные уже, могут приставать. Притворимся парой — просто для маскировки, окей? Она хотела возмутиться, но музыка смыла все мысли. — Ладно, — кивнула, сжимая губы, — только для маскировки. Лёша ухмыльнулся: — Конечно. Для безопасности. Они сели за высокий стол, открыли бутылку «Мартини». Настя попробовала, зажмурилась — сладко, горько, щекочет горло. — Неплохо, — сказала она, и глаза у неё засветились. — Осторожно, мышка, — усмехнулся Лёша, — ещё пара глотков — и начнёшь цитировать Шекспира. — Тогда тебе конец, — засмеялась она. Минут через десять Настя уже смеялась громче, чем музыка, а Лёша — смотрел на неё так, будто вокруг никого не было. Он вытянул её на танцпол — она сначала отбивалась, потом сдалась. Танцевали глупо: Настя — смешно, искренне, размахивая руками; Лёша — громко, свободно, кружил её, ловил, чтобы не упала. Музыка гремела, огни мелькали, а их смех звучал громче любого баса. Лёша всё чаще касался её — ладонью по талии, рукой по плечу, щекой почти касаясь её волос. Настя не отстранялась. Она смеялась, запрокидывала голову, а Лёша ловил каждое движение, как кадр, который не хотел терять. — Смотри, как ты светишься, — сказал он вдруг. Она повернулась, не расслышав: — Что? — Ничего, — улыбнулся. — Просто… красиво. Он достал телефон, снял сторис — Настя кружится, волосы летят, глаза блестят. Подпись: «Украл Мышь. Веселимся. Не ищите 🥂» Через минуту он отправил фото в семейный чат. На другом конце города, в доме Волковых, Павел и Олег сидели за столом, уставившись на экран телефона. На фото — Настя, танцует, смеётся. Подпись сияла, как вызов судьбе. Олег медленно вдохнул. — Он что, с ума сошёл? Павел отхлебнул виски, как врач с многолетней практикой стресса: — Не с ума. Просто счастлив. — Счастлив?! Он украл мою дочь! — Зато честно написал, — пожал плечами Павел. — Никакой скрытности. Марина прыснула со смеху: — Зато живы! Пусть потанцуют. Новый год же! Олег сверкнул взглядом: — Я не пью, чтобы забыть это… я пью, чтобы не убить твоего сына. Павел хохотнул, подливая ему в стакан: — Ну тогда, брат, выпьем за контроль ярости. — Я выпью за возвращение моей дочери живой и с приличной репутацией! — Поздно, — ухмыльнулся Павел. — Репутация давно улетела вместе с салютами. Олег только тяжело выдохнул и выпил. Поздняя ночь. Три часа. Город выдохся после фейерверков — улицы пусты, только фонари в снегу и редкий лай где-то вдали. Настя и Лёша шли, спотыкаясь, хохоча, едва не падая на каждом шаге. Шампанское било в голову, холод щипал щёки, а карманы Насти были полны мандаринов. — Зачем ты их напихала? — смеялся Лёша, помогая ей идти. — Чтобы пахло праздником, — заявила она торжественно. — И витаминами. — Гениально, — усмехнулся он. — Алкоголь, мандарины и ты. Идеальный рецепт катастрофы. Они поднялись по лестнице старого дома — музыка гремела уже с площадки. Лёша толкнул дверь, и их окатило волной жара, смеха и дыма. В квартире царил хаос: кто-то танцевал на столе, кто-то спорил, кто-то уже спал на диване. Запах алкоголя, духов, табака, феромонов — всё вперемешку, как сама ночь. Полина, сидевшая в углу, подняла голову и замерла. Губы натянулись в улыбку, но глаза метали молнии. — С Новым годом, Волков, — протянула она медленно. — Не ожидала, что приведёшь ребёнка. Настя рассмеялась, едва удерживаясь на ногах. — Зато ты привела всё кладбище своих бывших! — брякнула она, и кто-то из толпы прыснул от смеха. Лёша усмехнулся, даже не посмотрев на Полину. Он держал Настю за руку, мягко, но уверенно, будто защищая. — Не обращай внимания, мышка. Некоторые праздники сами себя портят. Он отвёл её к своим друзьям — те уже кричали, поздравляли, тянули бокалы. Настя стояла рядом, слегка покачиваясь, глаза блестели, щеки горели. Лёша говорил с ребятами, смеялся, но руку не отпускал. Настя нахмурилась, попыталась вырваться: — Отпусти! Я не вещь! — Знаю, — сказал он, хохоча, и перехватил её снова — легко, играючи, обняв за талию. — Просто держу, чтобы не потерялась. Она покраснела, бормоча что-то несвязное, но не вырывалась. Полина в углу зажала губы, глядя, как он смеётся с Настей. Через минуту она уже сидела на коленях у какого-то парня, демонстративно шепча ему что-то на ухо, поглядывая на Волкова. Но Лёша будто её не замечал вовсе. Он наклонился к Насте, шепнув: — Веди себя хорошо. А то тебя кто-нибудь украдёт, а я — не отдам. И придется драться. Настя фыркнула, но смех её дрогнул — от его голоса по спине пробежали мурашки. Он, не давая ей опомниться, увёл её подальше от толпы — в комнату, где играла глухо музыка из-за двери и горели гирлянды. Там стоял стол: мандарины, колбасная нарезка, бутылка шампанского, пара бокалов. Они уселись рядом. Настя залилась смехом, пытаясь почистить мандарин и разбрасывая кожуру. — Я — полезная! — заявила она, поднимая дольку. — Витамин С против всех бед. Лёша не удержался, засмеялся вместе с ней. Она светилась — румяная, взъерошенная, с мокрыми от смеха глазами. Он смотрел, не мигая, чувствуя, как сердце стучит слишком громко. — Тебе весело? — тихо спросил он. — Очень, — шепнула Настя. — Кажется, я впервые за год не думаю. НИ-О-ЧЕМ! Лёша кивнул, глядя на неё. И подумал, что именно это — и есть счастье: ночь, мандарины, шампанское и она — такая живая, его самая красивая катастрофа. Мартини приятно щекотал язык, а в комнате стоял тот самый мягкий полумрак, в котором всё казалось чуть менее реальным. Настя лежала, вытянувшись поперёк дивана, её щеки пылали, глаза блестели. Лёша, откинувшись в кресле, разливал остатки мартини по бокалам. — Всё, хватит, — пробормотала она. — Я и так вижу два тебя. — Отлично, значит, вечер удался. — Он протянул ей бокал. — Идеальное время для игры. — Какой игры? — насторожилась Настя, хотя губы дрогнули в улыбке. — Классика, — протянул он лукаво. — Правда или действие. Она прыснула со смеху: — Лёша, ты как американский подросток. — А ты — трусиха. Давай, выбирай. — Правда. — Скучно, — протянул он, но усмехнулся. — Ладно. Что ты загадала, когда били куранты? Настя покраснела, опустив глаза. — Не скажу. — Нарушаешь правила. — Задавай другое! Он сделал вид, что раздумывает: — Хорошо. Тогда — действие. Настя махнула рукой. — Ладно, что угодно, только не прыгать в сугроб. Он улыбнулся так, что у неё внутри всё сжалось. — Поцелуй меня. — Что? — Настя моргнула, будто не расслышала. — Правила игры, мышка. Не я их придумал. Она на секунду замерла, потом громко вздохнула, словно решаясь. — Только в щёку, ясно? — Конечно. Я же джентльмен. Она подалась вперёд, её дыхание коснулось его кожи. Короткий поцелуй — тёплый, неуверенный, но воздух будто загудел от напряжения и феромонов. — Я тебя люблю… — вырвалось у Насти шёпотом. Тишина. Она моргнула, осознав, что сказала, и залепетала: — Как друга! Конечно, как друга! — Конечно, — кивнул Лёша, но в голосе дрожала улыбка. — Кто бы сомневался. Настя вскочила, как будто пытаясь стряхнуть с себя это мгновение, и начала танцевать. Музыка гремела из колонки, свет гирлянд скользил по её лицу. Она кружилась, смеялась, пела, держа бокал в руке. Свитер спадал с плеча, волосы растрепались, щёки горели — она была живой, яркой, как сама ночь. Лёша смотрел, не мигая. Сердце билось где-то в горле. Он достал телефон и щёлкнул один кадр, потом ещё, и ещё. Настя в танце, Настя с мандарином, Настя, сияющая. Он открыл сторис, не раздумывая, набрал подпись: «Новый год с моей мышью ❤️» И, нажимая «опубликовать», подумал: Если это сон — пусть никогда не кончается. Лёша всё ещё улыбался — мягко, почти по-детски. Настя, с мандарином в руке, выглядела так, будто светилась изнутри — и ему хотелось запомнить этот момент до последней детали. — Давай сделаем фото, — вдруг сказал он. — Нет! — отмахнулась она, морщась. — У меня вид, как будто я сбежала из психушки. — Ты всегда красивая. Даже когда сбежала. — Лёша, ну прекрати, — фыркнула она, но глаза у неё смеялись. — Ну, одно. Честно. Для истории. Для нас. — Для «нас»? — прищурилась Настя. — А у нас, значит, теперь «мы»? — Ага, — подмигнул он. — Давай сюда. Он подался ближе, включил камеру. Настя попыталась спрятаться за локон, но Лёша, смеясь, мягко убрал его за ухо. Щёлк — вспышка. На фото: она — усталая, но сияющая; он — рядом, с полуулыбкой, взгляд не в камеру, а на неё. — Ещё, — прошептал он. — Просто смотри на меня. — Лёша… — Настя закатила глаза, но сделала, как он сказал. Щёлк. И в кадре — дыхание между ними, полушаг, полувзгляд. Не поза, не игра. Что-то настоящее, неуклюжее, но живое. — Видишь? — сказал он тихо. — Вот это — я и ты. Настя чуть улыбнулась, но вдруг нахмурилась. — Лёш… мне что-то… — она не успела договорить. Он поймал её, когда та качнулась, и аккуратно притянул к себе. — Эй, спокойно. Просто устала, мышка. Всё хорошо. Настя едва слышно выдохнула, уткнувшись носом ему в шею. Тепло её дыхания обжигало кожу, сердце билось где-то слишком близко. — Тихо, — шептал он, гладя её по волосам. — Спи. Она засыпала прямо у него на руках, такая тихая, настоящая, без защиты. Лёша осторожно опустился на диван, не выпуская её. Настя прижалась крепче, словно нащупала место, где ей спокойно. Он обнял её — осторожно, но надёжно. Смотрел в потолок, чувствуя, как за окном трещит мороз и как под кожей отзывается каждый её вдох. Вот оно, подумал он. Не игра. Не детство. Настоящее. Он наклонился к её уху, почти не дыша, и прошептал: — Когда-нибудь ты скажешь это трезвая… Пальцы коснулись её щеки, — …и я поверю. Ночь уже выдыхалась. За окном редкий снег ложился на стекло, в квартире стихал шум. Кто-то уснул прямо в коридоре, кто-то — на кухонном полу, а у Лёши на руках мирно спала Настя. Он осторожно переложил её на диван, поправил свитер, прикрыл пледом. Сел рядом. Несколько секунд просто смотрел — как она дышит, как губы чуть дрожат во сне. Сердце билось странно, медленно, но с силой. Телефон завибрировал в кармане. Он достал — экран осветил тёплый полумрак. Фото. Их фото. Та серия, что он сделал чуть раньше — Настя, смеющаяся, Настя с мандарином, Настя, прижимающаяся к нему. Слишком личное. Слишком «их». Он провёл пальцем по экрану, задержавшись на последнем кадре — где она смотрит прямо на него, чуть смущённо, но с таким доверием, что внутри всё сжалось. И тогда он нажал «поделиться». Новый пост. Без фильтров. Без поз. Просто они вдвоём: она — живая, настоящая, он — рядом, с тем самым взглядом, в котором больше нет ни шуток, ни защиты. Подпись появилась сама собой: «Моя. Не обсуждается.» ❤️ Он смотрел на экран ещё минуту, потом выдохнул и убрал телефон. Не из хвастовства — просто хотел, чтобы все знали. Чтобы никто, даже случайно, не посмел тянуть к ней руки, писать глупые сообщения, смотреть с намёком. Он впервые в жизни не прятал чувства. Просто сказал миру: Это она. Моя мышка. Мой человек. Снаружи мерцали гирлянды, и в их отражении на стекле он увидел себя рядом с ней. Своё будущее — тихое, упрямое, реальное. Он провёл ладонью по её волосам и, глядя на экран, шепнул: — Теперь точно никто не перепутает. Раннее утро. Квартира уже погрузилась в ленивое похмельное затишье — только музыка еле дышала из чьего-то телефона. Двери полуоткрыты, в воздухе запах мандаринов, шампанского и чего-то сладко-тяжёлого, что остаётся после праздников. Дверь спальни скрипит едва слышно. Полина замирает на пороге, держа телефон обеими руками. Глаза красные, подводка растеклась — то ли от вина, то ли от слёз. Внутри — мягкий свет гирлянды. На диване Настя и Лёша. Он спит, обнимая её за плечи, её голова у него на груди. Два дыхания — ровно, в унисон. Полина словно каменеет. Щёки вспыхивают, пальцы дрожат. Она поднимает телефон, включает камеру — экран освещает лицо ярким холодным светом. Её дыхание сбивается. — Вот ты где, Волков… — шепчет она едва слышно. — И вот ради кого всё… Она делает шаг ближе. Палец уже тянется к кнопке — и в этот момент за спиной раздаётся хриплый голос: — Ты совсем поехала? Полина оборачивается. В дверях — Кир, друг Лёши, высокий, взъерошенный, с бутылкой воды в руке. Он смотрит на неё с откровенным презрением. — Что ты творишь, Поля? — его голос глухой, без намёка на шутку. Она вскидывается: — А тебе что? Они… они даже не пара! Он просто… забыл, кто ему был нужен! Кир делает шаг ближе, хватает её за запястье, вырывает телефон. — Он ничего не забыл, ясно? Просто понял, кто рядом, а кто — мимо. Он гасит экран, сунув телефон ей обратно. — Уходи. И быстро. Полина дрожит — то ли от злости, то ли от унижения. На миг кажется, что она что-то скажет, но лишь тихо выдыхает: — Вы оба ещё пожалеете. Она разворачивается, каблуки стучат по полу, звук затихает за дверью. Кир смотрит ей вслед, качает головой и тихо бросает: — С новым годом, блин. Потом закрывает дверь, оглядывается на спящих. Лёша во сне чуть шевелится, крепче прижимая Настю к себе. Кир хмыкает, устало, но с какой-то доброй усмешкой: — Спи, Волков. Ты этого заслужил. И выходит, притворяя дверь, оставляя в комнате только дыхание двоих и мерцание огней за окном. День выдался блеклый, зимний — солнце будто не проснулось, а снег падал лениво, большими хлопьями. В квартире пахло вчерашним алкоголем и мандаринами. Кир стоял у дверного проёма с бутылкой минералки в руке, глядя на спящих подростков. — Ну и идиллия, — пробормотал он. — Прям открытка «Утро после апокалипсиса». Он сделал пару шагов и поставил бутылки на стол. — Подъём, Ромео и Джульетта! Я вас, конечно, люблю, но трупы у меня дома мне не нужны. Настя приподнялась первой. Волосы спутаны, макияж смазался, взгляд мутный, словно она не просто спала — пережила катастрофу. — Что… где я?.. — прошептала она, щурясь. — На моей территории, — усмехнулся Кир. — И не волнуйся, вы просто спали. Волков сторожил тебя, как цербер. Лёша уже сидел, потягиваясь, будто выспался в люксе, а не на диване. Волосы растрёпаны, но глаза ясные, губы чуть в улыбке. — Утро доброе, — хрипло сказал он, беря у Кира минералку. — Я ж говорил, ты меня знаешь — я не пьянею. — Ага, в отличие от некоторых, — кивнул Кир на Настю, которая пыталась соорудить из пледа капюшон и спрятать лицо. — Заткнись, — буркнула она, доставая телефон. Экран мигнул — 23 пропущенных вызова: папа. Настя побледнела. — Я… я умерла. Всё. Меня нет. Меня похоронят за гаражом. Лёша, видя, как она паникует, мягко взял её за руку. — Эй, мышка, спокойно. Мы просто ушли на прогулку. — На шестнадцать часов?! — простонала она. — Ну… мы же романтики, — подмигнул он. Кир прыснул от смеха. — Да уж, романтика уровня “минералка вместо цветов”. Настя посмотрела на Лёшу так, будто собиралась убить его, потом себя, потом снова его. — Пошли. Пока папа не нашёл гранатомёт. Они вышли в серое зимнее утро. Воздух звенел от мороза, снег скрипел под ногами. Настя шла медленно, шатаясь — щеки розовые, глаза уставшие. Лёша не отпускал её руку, пальцы переплетены. — Пить не будешь? — тихо спросил он, показывая на вторую бутылку минералки. — Не могу. Хочу исчезнуть. — Поздно. Ты слишком заметная, — усмехнулся он. Она хмыкнула, но не ответила. Только сжала его руку крепче. К дому подошли, когда день уже клонился к вечеру. Возле калитки — два силуэта в тумане пара. Павел и Олег. Оба в пуховиках, небритые, уставшие. Олег курил, нахмурившись; Павел — с бокалом минералки, по виду всё ещё слегка навеселе. Первым их заметил Павел. — А вот и наши герои. Я же говорил, вернутся живыми. Олег медленно выдохнул дым, глядя на них так, будто мысленно уже рыл им могилу. — Доброе утро, папа, — выдавила Настя, натянуто улыбаясь. — Утро?! — рявкнул Олег. — Уже вечер, если ты не заметила! Лёша стоял рядом, руки в карманах, но не отпускал её пальцев. — Я виноват, дядя Олег, — спокойно сказал он. — Это я предложил сбежать. Павел кашлянул, едва скрывая улыбку: — Ну… предложение было романтичное. — Романтичное?! — Олег повернулся к нему. — Твой сын украл мою дочь! Павел пожал плечами: — Ну, зато не машину. Уже прогресс. Марина выглянула из дома, накидывая шарф: — Олег, не ори. Они живы, здоровы, и, судя по виду Насти, больше не пьют. Настя опустила голову, краснея, а Лёша тихо шепнул: — Видишь? Всё под контролем. Олег посмотрел на них, на их переплетённые руки, на то, как Лёша слегка заслоняет Настю собой. Затянулся сигаретой, выдохнул дым и только тихо сказал: — Пусть хоть раз в жизни контроль будет не мой. Павел хлопнул его по плечу: — Вот и договорились. А теперь — все внутрь. У нас оливье ждёт, и, между прочим, шампанское недопито. Олег только фыркнул, а Настя, проходя мимо, шепнула Лёше: — Если он тебя не убьёт сегодня, я сама поставлю ему памятник за милосердие. Лёша улыбнулся, не отпуская её руку: — Главное — дожить до ужина, мышка. Дом снова наполнился запахами еды и голосами. На столе — остатки новогоднего пиршества: оливье, салаты, холодное мясо, гора мандаринов. Все расселись по своим местам, будто и не было ночного побега. Лёша ел с аппетитом, как будто не пил всю ночь. Сидел уверенно, шутил с Павлом, спорил с Олегом о футболе, хохотал над историями Марины. Настя же, с надутыми губами и телефоном в руках, едва ковыряла ложкой еду. — Хорошо хоть аппетит у кого-то есть, — мрачно подумала она, глядя, как Лёша в третий раз просит добавить салата. Она лениво пролистала ленту и вдруг застыла. Её пальцы побелели, взгляд потемнел. На экране — сторис. Вчерашние совместные фото, гдеона слишком… слишком… влюбленная… Подпись: Моя. Не обсуждается. ❤️ — Что?.. — выдохнула Настя, потом громче: — ЧТО?! Все головы повернулись к ней. Настя вскочила, вилка в руке дрожит, глаза сверкают. — Волков! Ты! Что это за бред на твоей стоанице?! Лёша, с набитым ртом, удивлённо поднял брови: — Что, сторис? Ну… красиво же. — КРАСИВО?! — Настя пошла на него, грозя вилкой. — Ты с ума сошёл?! Удали это немедленно! Лёша вскочил, пятясь от неё: — Эй, тихо-тихо! Осторожно с вилкой, это уголовно наказуемо! Он метнулся за диван, Настя за ним. Взрослые сидели в оцепенении — пока Павел не прыснул от смеха, а Катя с Мариной не начали откровенно хихикать. Марина всё же встала, мягко перехватила Настю за плечи и, ловко воспользовавшись моментом, вытащила телефон. — Дай сюда, Романова. Мамы посмотрят. Настя вспыхнула: — Мама, не смотри! Но было поздно. Олег, нахмурившись, взял телефон, пролистал фотографии. Тишина повисла плотная, почти звенящая. Он посмотрел на Лёшу, затем на Настю — и коротко, ровно сказал: — Я, конечно, современный отец… но где заканчивается “контент” и начинается “помолвка”? Марина с трудом удерживала улыбку. — А вы вообще… встречаетесь? — спросила она так спокойно, будто спрашивала про домашнее задание. Настя вспыхнула, как факел: — НЕТ! Конечно нет! С таким идиотом я бы НИКОГДА не встречалась! Лёша остановился, выпрямился за диваном и возмутился: — Я не идиот! — А сторис?! А подпись?! — Настя метнула в него салфетку. — Это был… пиар! — не моргнув ответил он. — Для имиджа. Настя вскинула руки: — Какой, к чёрту, имидж?! Лёша чуть усмехнулся, глядя прямо ей в глаза, тихо, почти ласково сказал: — Того, кто рядом с тобой. Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Щёки покраснели, дыхание сбилось. Олег сжал переносицу, тяжело выдохнул: — Господи, дайте мне ещё виски. Павел подал бутылку: — За любовь, брат. Хоть кто-то у нас её не боится. Катя прыснула, Марина фыркнула в бокал, а Настя опустилась обратно на стул — злая, смущённая и почему-то дрожащая. А Лёша, жуя оливку, просто смотрел на неё и думал: Пусть кричит, что ненавидит. Главное — не равнодушная. Настя сидела, красная от злости и стыда, сжимая салфетку в кулаке. Лёша спокойно ел оливье, будто ничего не произошло. И именно это добило её окончательно. Она наклонилась к нему через стол, голос тихий, но яд капал с каждого слова: — Я тебя… терпеть не могу, Волков. Он поднял бровь, жуя. — Понимаю. — Нет, ты не понимаешь! — прошипела она, ткнув пальцем в его грудь. — Ты всё время всё портишь! Всегда! Тебе лишь бы показушничать! Ты настоящий идиот, дурак, который просто портит мне жизнь! — Конечно, — кивнул он серьёзно, будто признавал научный факт. — Порчу стабильно, качественно, с душой. — И вообще! — Настя вскочила, хватая телефон и куртку. — Я больше никогда с тобой не заговорю! Ни за что! Всё! Лёша поднял палец, будто записывая в воображаемый блокнот: — “Больше никогда”. Отлично. Новое достижение, жду до завтра. — Дурак! — выпалила она и вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что со стены едва не упала гирлянда. Тишина. Все смотрят на Лёшу. Тот спокойно доедает оливье, облизывает вилку и довольно выдыхает: — Ну вот. Классика жанра. Павел с трудом удерживает смех, прикрывая рот ладонью. Марина еле сдерживается. Катя прячет улыбку в бокал. Олег, мрачный, бурчит: — Это ты называешь “классикой”? Лёша подаётся вперёд, опираясь локтями о стол: — Конечно. Она всегда говорит, что больше не заговорит. — И что? — скептически спрашивает Олег. — А потом забывает через три часа. Иногда через два. Павел прыскает, уже не выдерживая: — Вот что значит — стабильные отношения. Марина усмехается, наливает Лёше сок: — Ну, держись, “дурак, который портит жизнь”. Лёша берёт стакан, поднимает, как за тост: — За то, что у неё на меня аллергия. Видимо, хроническая. И пьёт с самым довольным видом, будто всё идёт по плану — именно его плану. Через пару часов дом уже дышал тишиной. Марина с Олегом тихо спорили на кухне, Павел с Катей засели у телевизора в доме Романовых, а Настя затаилась у себя в комнате — в наушниках, с телефоном, делая вид, что её не существует. Она лежала поверх одеяла — в коротких шортах и растянутой майке, с растрёпанными волосами. На прикроватной тумбочке мигал экран: входящие от Лёши. Она игнорировала. Упрямо. Три сообщения. Два звонка. Одно «отстань» в ответ. И всё равно — дверь распахнулась. Без стука. Как всегда. — Ты совсем больной?! — Настя резко села, прижимая подушку к груди. Лёша стоял в дверях, как ни в чём не бывало, с самым наглым видом и пакетом чипсов в руке. — Не отвечаешь — а я беспокоится, жива ли ты. Проверяю. — Провалил миссию, — буркнула она, ложась обратно. — Уходи. Он не ушёл. Подошёл ближе. Сел на край кровати, потом — как будто случайно — завалился боком. Теперь она оказалась между ним и стеной, а он удобно устроился, упираясь локтем в подушку. — Не дергайся, — сказал он спокойно. — Я просто полежу. Как друг. — Как идиот, — парировала она. — Ну, дружба и идиотизм — вещи совместимые, — лениво усмехнулся он. Она хотела оттолкнуть его, но его рука легла рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы сердце предательски дрогнуло. Лёша смотрел прямо в потолок, голос стал чуть мягче: — Я хотел объяснить, зачем все эти фото и сторис. — Да мне плевать! — вспыхнула Настя. — Ты выставил меня перед всем городом, как дуру! Ты читал коментарии? — А я тебя защитил, — спокойно перебил он. Она моргнула. — Что? Он повернул голову, глядя ей в глаза: — Настя, ты не понимаешь. Сейчас ты… ну, ты красивая. Очень. И слишком заметная. Из-за своих каверов становишься популярной. Настя приподнялась, нахмурилась: — Что за бред? — Не бред, — отрезал он. — Я слышал, как в школе парни обсуждают тебя. Что “Романова выросла”, что у неё фигура, что “я бы её…” — он запнулся, сжал челюсть, — короче, мерзости. Настя нахмурилась, щеки запылали — смесью злости и смущения. — И ты решил… выложить фото, где мы вместе?! — Да. Чтобы никто не полез. Чтобы знали — ты не одна. Что рядом кто-то, кто может выбить зубы, если что. Она открыла рот, чтобы ответить, но слов не нашлось. Лёша продолжил, чуть тише, почти шепотом: — Пусть думают, что мы вместе. Мне-то всё равно, а тебе безопаснее. Несколько секунд она молчала, глядя ему за спину. Потом, всё ещё упрямо, но тише сказала: — Это всё равно тупо. — Зато работает, — хмыкнул он. — Уже двоих отвадил вчера. Она не выдержала, рассмеялась. — Ты невозможный. — Зато полезный, — усмехнулся он, чуть сжимая край её одеяла. — Ну, так что? Согласна быть “занятой”? Она посмотрела на него, долго, внимательно. И кивнула. — Ладно. Но только ради безопасности. — Конечно, — ухмыльнулся он, глядя на её румянец. — Ради безопасности. Он откинулся на подушку, довольный, а она, повернувшись к стене, уткнулась в одеяло, чувствуя, как внутри всё вибрирует от странного, тёплого волнения. Ради безопасности, — повторила она про себя. Но где-то глубоко-глубоко знала: ей было приятно, что теперь кто-то “официально” назвал её своей. Олег вошёл тихо — как кот на охоте. В руках — кружка с ромашковым чаем для дочери, в глазах — усталое благородство отца, который наконец решил, что в этом доме будет хоть капля порядка. Он приоткрыл дверь Настиной комнаты — и застыл. На кровати — двое. Настя, мирно спящая, с рукой на груди Лёши. Лёша, раскинувшийся рядом, с выражением блаженного покоя, как будто его обняла сама жизнь. Одеяло сползло на пол, волосы Насти на его плече, и эта картина выглядела… подозрительно уютно. Олег медленно вдохнул. Выдохнул. Поставил кружку. И, не говоря ни слова, аккуратно подошёл к кровати. Осторожно нагнулся. И с хирургической точностью схватил Волкова за ухо. — Ай! — пискнул Лёша, вскакивая, — Дядя Олег! Это не то, что вы думаете! — Мне всё равно, что я думаю, — процедил Олег сквозь зубы. — Встань. Иди. — Но я просто… — — Шагом марш. Без “просто”. Сцена напоминала классический мультфильм: впереди — угрюмый Олег, в халате и домашних тапках, сзади — покорно семенящий Лёша, полусогнутый, с красным ухом, как с сигналом тревоги. На лестнице они встретили Павла, который спокойно ел мандарин и знал всё уже по лицу друга. — А-а, — протянул он с улыбкой. — Похоже, пойман с поличным? — Пойман во сне, — мрачно ответил Олег. — На территории моей дочери. — Так, может, это сон в законе? — подмигнул Павел, но тут же отшатнулся от взгляда Олега. — Шучу-шучу. Лёша тем временем пытался освободить ухо: — Дядя Олег, оно же сейчас оторвётся! — Зато запомнишь границы личного пространства Насти. Олег довёл его до кухни, отпустил и, сжав переносицу, устало выдохнул: — Иди. Спи. Только не рядом с моей дочерью. — Понял, — виновато пробормотал Лёша, потирая ухо. Павел, не удержавшись, прыснул со смеху: — Ну что, Волков, теперь официально помечен отцом своей будущей жены! Олег бросил на него взгляд, полный флегматичного отчаяния, и пошёл наверх, бурча под нос: — Следующий, кто заснёт рядом с моей дочерью, будет просыпаться в Сибири на каторге. А Павел, смеясь, похлопал сына по спине: — Зато теперь ухо у тебя — как семейная реликвия. Не попадайся больше, герой. — Пап, — осторожно начал Лёша, потирая ухо, которое до сих пор горело от «ласковой» руки Олега. — Объясни, пожалуйста, почему теперь все у Романовых? Мы же Новый год у нас отмечали. Или я что-то пропустил, пока был без сознания от блаженства? Павел, в халате, с кружкой кофе и видом буддийского монаха, лениво посмотрел на сына поверх очков: — Потому что наш дом временно признан зоной экологической катастрофы. — Что, опять Белка? — уже зная ответ, мрачно уточнил Лёша. — Белка, — подтвердил Павел торжественно. — Этот кулинарный демон с хвостом сожрал всё, что оставалось на столе после праздника, пока мы смотрели "Один дома": селёдку под шубой, половину оливье, курицу, а потом — внимание — торт. — Целиком? — С свечами, — кивнул Павел. — Мы поняли, что что-то не так, когда она начала икать «С Новым годом». А потом извергла часть торта обратно. Лёша прыснул со смеху, но Павел поднял палец: — Это ещё не всё. Потом она обошла дом. Дважды. И оставила… следы благодарности в трёх разных углах. Следы так скажем, очень жидкие и значительные. — Господи… — Нет, сын. Не Господи. Белка. Павел сделал глоток кофе и тяжело вздохнул: — Катя увидела всё это и сказала, что если останется в этом доме хоть ещё на минуту, то у неё токсикоз перейдёт в хроническую форму. — Ага… — Так что теперь у Романовых временно проживает беременная женщина с повышенным чувством справедливости, я — с нервным тиком, и ты, потенциальная угроза в глазах всеми любимого Олега Лёша прыснул, прислонившись к косяку: — И как долго мы тут? — Пока наш дом не проветрят, не отмоют и не проведут экзорцизм, — вздохнул Павел. — То есть… минимум три дня. С клинингом я уже договорился. Он посмотрел на сына с усталой добротой: — А теперь иди наверх и делай вид, что ты примерный мальчик, твоя комната самая дальняя по коридору. — Уже поздно, — буркнул Лёша. — После вчерашнего , как ты и сказал, Олег смотрит на меня, как на потенциальную катастрофу. — Ничего, — Павел подмигнул. — Ты хотя бы не сожрал торт и не обделался на ковёр. Уже повод для гордости.