Концерт

После Нового года зима будто стала обычной. Город стал тихим и стеклянным, воздух звенел от мороза, а снежный свет фонарей ложился на улицы ровными, почти хирургическими линиями. Жизнь вошла в привычное русло, но между Настей и Лёшей уже чувствовалось что-то другое — неуловимое, как ток в воздухе. Настя пропадала в музыкалке. С утра — школа, после обеда — репетиции, оркестр, сольфеджио, домашние занятия до позднего вечера. Пальцы, обмотанные пластырем, побаливали, но она упрямо повторяла партии снова и снова. Музыка вытягивала из неё силы и дыхание, зато давала ощущение смысла, ради которого стоит просыпаться. Иногда к ней возвращалась усталость — не просто физическая, а та, что ломает изнутри. Гормоны бушевали, давление прыгало, настроение менялось по трижды в день: от раздражения до странного нежелания выходить из-под одеяла. Она уговаривала себя: ещё немного, просто держись, концерт близко. Дома никто не ругал. Марина следила, чтобы дочь ела и спала, не лезла с расспросами. Олег ставил градусник, мерил пульс, ворчал для вида: — Спать в десять. И без фанатизма. А потом приносил чай с мёдом, поправлял плед и тихо выходил, будто боялся разбудить музыку внутри неё. Лёша видел, как она выматывается, и злился на мир — и немного на себя. На уроках он сидел рядом, делал вид, что просто помогает «подруге по парте». Но на деле жил её расписанием: следил, чтобы не забыла поесть, списывал темы, аккуратно переписывал конспекты её почерком — с маленькими завитушками, как она любит. Иногда рисовал на полях крошечных мышей с хвостами и надписями вроде: держись, мышь, осталось чуть-чуть. — Романова, — протягивал он тетрадь. — Геометрия готова. Химию добью после физры. — Ты опять всё за меня? — Нет, я за нас обоих. Она закатывала глаза, но всё равно улыбалась. На переменах он протягивал контейнер с сырниками. — Ела? — «Милкис». Это считается? — Это называется газировка, замаскированная под завтрак. Ешь. — Ты как бабушка. — Как твой персональный бабушка-охранник. Иногда, когда он склонялся ближе, чтобы объяснить формулу или что-то написать в тетради, от него пахло чем-то спокойным, родным: свежим деревом, мятой и дождливым воздухом. Настя старалась не думать об этом, но запах оставался, будто след от касания. Лёша держался. Не навязывался, не шутил лишнего, не приближался слишком близко. Он будто взрослел — движения стали точнее, голос спокойнее, а взгляд… теплее, но сдержаннее. И когда Настя вдруг поднимала глаза от скрипичных нот, встречая этот взгляд, у неё внутри всё сжималось — и хотелось сделать шаг назад, чтобы не сорваться. — Лёш… — Настя остановилась у окна, сжимая тетрадь так, будто боялась отпустить. Голос прозвучал тихо, почти виновато. — Прости. Я всё время заставляю тебя возиться со мной. Эти конспекты, домашки, еда… Ты же сам ничего не успеваешь. Он прищурился, облокачиваясь на подоконник. — А что, мне теперь счёт выставить? — Я серьёзно, — упрямо сказала она. — Мне неловко. Ты тратишь на меня слишком много времени. Лёша усмехнулся, но мягко, без привычной дерзости. — Настя, мы же друзья. Друзья так и делают — помогают, когда один из них выматывается. Или ты бы меня бросила, если бы я заболел? Она помолчала, потом, не выдержав, шагнула ближе и взяла его за руку — быстро, будто боялась, что передумает. — Нет. Никогда. — Её пальцы дрогнули. — Но я тебя обязательно отблагодарю. Обещаю. Лёша посмотрел на их сцепленные руки, потом — в её глаза. — Тогда просто выздоравливай и не исчезай, — тихо сказал он. — Это будет лучшая благодарность. Настя улыбнулась — устало, но по-настоящему. — Договорились. Он кивнул, и в этом кивке было больше тепла, чем во всех словах за день. На третьем уроке Настя уже едва держала глаза открытыми. Ноты, репетиции, бессонные ночи сделали своё — она сидела прямо, старалась слушать, но взгляд скользил по доске, будто по воде, где буквы расплывались и тонули. — Романова, ответьте, пожалуйста, — голос учительницы по истории будто донёсся сквозь вату. Настя вздрогнула, подняла голову, но слова не находились. Лёша рядом моментально подался вперёд, прикрывая её собой: — Можно я? Мы с ней вместе готовили конспект, я лучше помню. Учительница устало махнула рукой: — Хорошо, Волков. Только быстро. Он встал, начал отвечать — уверенно, но нарочно медленно, чтобы дать Насте возможность прийти в себя. Пока говорил, краем глаза видел, как она опустила голову на руку и почти незаметно закрыла глаза. Пусть спит, — подумал он. — Хоть десять минут покоя. Учительница, не заметив ничего, кивнула, поставила «пять» в журнал. Лёша сел обратно, тихо придвинул к Насте её тетрадь и чуть наклонился, шепнув: — Спи, мышь. Я прикрою. Она что-то неразборчиво пробормотала, уткнувшись в рукав, и снова провалилась в дремоту. Учительница вдруг оборвала свой монолог на полуслове. Мел со стуком упал на подоконник. — Романова! — резко. Класс вздрогнул. Настя дёрнулась, подняла голову, всё ещё сонно моргая. — Простите… я… — «Я»? — передразнила учительница, уперев руки в бока. — Вечно у тебя одни оправдания. Сколько можно зевать и валяться на парте? Если не можешь выдержать обычную нагрузку — иди на домашнее обучение! Пусть мама с папой лечат твои гормоны дома! По классу прошёл тихий смешок. Настя опустила глаза, губы дрогнули, но она молчала. Лёша медленно выпрямился. Голос у него был спокойный, но холодный: — Может, вы вместо диагноза будете вести урок, Мария Сергеевна? — Что ты сказал, Волков? — в голосе учительницы зазвенело раздражение. — Я сказал, что она устала, — спокойно повторил он. — Потому что готовится к конкурсу, между прочим будет представлять нашу школу. Которую вы, как я понимаю, тоже представляете. — Не тебе, Волков, меня учить, — процедила она. — Я таких “талантливых” видела сотни. Лень и гормоны — не оправдание. — Тогда, может, вы объясните это её отцу, — сказал он ровно. — У него, знаете, неплохие связи в Управлении образования. И отличная память на фамилии. В классе повисла тишина. Учительница побледнела, щёлкнула журналом и резко повернулась к доске: — Ладно. Садитесь. Продолжаем тему. Лёша медленно сел, чувствуя, как в нём всё ещё дрожит злость. Настя шепнула, не поднимая взгляда: — Ты дурак. Теперь она точно меня возненавидит. Он усмехнулся уголком губ: — Зато не тебя одну. Она хотела ответить, но не смогла — просто опустила голову и, впервые за день, позволила себе чуть-чуть улыбнуться. Зал гудел — сотни лиц, свет софитов, сухой воздух с запахом лака и смычков. На сцене — Настя. Тонкая, сосредоточенная, в чёрной водолазке и строгой юбке, будто выросшая за эти недели. Скрипка блестела в её руках, как продолжение тела. Первый аккорд — и всё стихло. Она играла, как дышала: вдох — смычок вверх, выдох — вниз, и музыка, будто струя света, прорезала зал. Лёша сидел ближе к проходу, стараясь не выделяться, но каждое её движение чувствовал кожей. Иногда она поднимала глаза — прямо на него. Короткий, точный взгляд. Не робкий, не просящий — вызывающий. Смотри, Волков. Я умею быть первой. Он усмехнулся, склонив голову набок. Да, умела. И именно это его сводило с ума. Когда последние ноты стихли, зал словно взорвался — аплодисменты гремели, люди вставали с мест, кто-то даже свистнул от восторга. Настя стояла на сцене, ослеплённая светом софитов. Щёки пылали, глаза сияли. Она чуть поклонилась, и в этот миг казалась взрослой, настоящей артисткой, которой аплодирует весь мир. Лёша не шевелился. Он сидел в тени, в самом конце ряда, и не мог отвести взгляда. Грудь сжимала гордость — такая острая, что больно. Но под ней шевелилось другое — тяжёлое, горячее, ревнивое. Он гордился и ненавидел себя за то, что гордится. Потому что она сейчас — не его. Она — сцена. Она — свет. На сцену спокойно вышел Илья — в чёрной рубашке, уверенный, с той самой ленивой улыбкой, от которой даже преподавательницы начинали улыбаться. В руках — букет. — Для Романовой, — сказал он в зал. Аплодисменты вспыхнули с новой силой. Настя растерялась, но приняла цветы. Илья наклонился к её уху, что-то сказал — тихо, почти неслышно. Она засмеялась. Легко. По-настоящему. И от этого смеха Лёше стало не по себе. Что он ей сказал? — вспыхнуло в голове. Он сжал подлокотник, костяшки побелели. Илья поднял взгляд в зал и, будто нарочно не глядя в сторону Волкова, произнёс в микрофон: — А теперь — маленький подарок для жюри. Настя вспыхнула, но всё равно взяла микрофон. Зазвучали первые аккорды, и её голос, прозрачный и чистый, заполнил зал. Он был немного хрипловатым, тёплым, живым — как дыхание в мороз. Она пела не по нотам, а сердцем. Каждое слово — будто прожитое, каждое движение — настоящее. Лёша слушал и чувствовал, как внутри всё клокочет. Гордость и ревность сталкивались, как пламя и лёд. Он хотел, чтобы она сияла. Но не для них. Не для этого зала. Не для Ильи. А потом Илья подошёл ближе, положил руку ей на плечо. Просто. Спокойно. Но слишком уверенно. Зал вздрогнул. Лёша едва не вскочил. Убери руку. Слышишь, убери руку. Он знал, что Илья делает это нарочно. Что это игра, тонкий удар — и цель достигнута. Настя же продолжала петь — светилась. Смотрела прямо в зал, прямо на него. И в этом взгляде было всё: вызов, благодарность, и то чувство, которое она боялась себе признать. Когда музыка стихла, зал снова встал. Аплодисменты были громкими, долгими. И даже Лёша — несмотря на всё, что клокотало в груди, — тоже поднялся. Он смотрел на неё и понимал: именно за это он её и любит. За дерзость. За силу. За то, что в один и тот же миг может разрывать ему сердце — и заставлять этим гордиться. Лёша стоял у ступеней музыкалки, кутаясь в шарф и периодически постукивая ногой по снегу. На морозе дыхание превращалось в облачка пара, а в руках он держал букет — не слишком большой, но тёплый, живой: белые хризантемы и веточки эвкалипта, пахнущие свежестью. Он выбирал его сам, дотошно — чтобы не выглядел “девчачьим” и при этом не был сухим, как формальность. Дверь распахнулась с резким звуком, и Настя выскочила на улицу — вихрь тёплого воздуха, нот и ветра. Без шапки, пальто наполовину расстёгнуто, волосы спутаны, дыхание сбивается от бега. — Ты в своём уме? — Лёша нахмурился, моментально снимая перчатку и накидывая ей шарф на шею. — Минус пятнадцать, а ты как будто из бани выскочила! — Я боялась, что ты ушёл! — выдохнула она, щеки пылали, глаза блестели. — У нас задержка была, Илья… там, с организаторами… Она запнулась, поняв, что сказала имя, и быстро добавила: — Я правда думала, ты не дождёшься. — А я думал, ты хоть раз выйдешь в шапке, — буркнул он, но уголок его губ дрогнул. Настя переводит взгляд — и замечает букет. — Это мне? — Нет, кассирше из киоска. Конечно тебе, кому ещё, — пробормотал он и сунул ей цветы в руки, отворачиваясь, будто рассердился. Настя застыла. На щеках — алый румянец, дыхание прерывистое. Она прижимает букет к груди, и на секунду кажется, что все слова из головы вылетели. — Он… такой красивый, — тихо сказала она, глядя на цветы, — и пахнет… как ты. — Потому что я выбирал, — отрезал он, но голос стал мягче. — Пошли. Он поднял руку, остановил такси, почти силой усадил Настю внутрь. — Завязывай с геройствами, концерт — не повод превращаться в сосульку. Настя рассмеялась, но беззлобно. Она села, закутавшись в шарф, и вдруг уткнулась носом в букет. Снег на лепестках таял, пахло свежестью, мятой и чем-то… очень знакомым. Лёша смотрел в окно, делая вид, что не замечает, как она бережно держит именно его цветы, а не тот, что подарил Илья. Машина мягко покатилась по заснеженным улицам, свет фонарей дробился на стекле. Настя молчала — только улыбалась, глядя в окно. Иногда её пальцы чуть дрожали, когда она касалась лепестков, будто боялась разбудить в себе то, что уже начинало расти. Лёша скосил взгляд, не выдержав, и тихо сказал: — Тебе идёт, когда ты улыбаешься. Она не ответила. Просто прижала букет к лицу, вдыхая его аромат. На улице уже темнело — тот особенный зимний час, когда снег кажется голубым, а воздух звенит от холода. Такси остановилось у дома Романовых, мотор тихо урчал, пока они не вышли. Настя стояла на заснеженной дорожке, букет всё ещё в руках, дыхание клубилось в воздухе. Она вдруг подняла глаза на Лёшу, чуть неуверенно: — Зайдёшь? Родителей нет… Мама с Севой у тёти, а папа на дежурстве до утра. Он не стал раздумывать ни секунды: — Конечно. Она отперла дверь, впустила его в дом — тишина, запах хвои, книги на полках, тепло после мороза. Настя сняла пальто, отряхнула снег с волос, и Лёша вдруг почувствовал это — едва уловимый чужой запах, лёгкий, но резкий, не её. Что-то внутри сжалось. Он молча помог ей развесить вещи, и только когда она прошла в гостиную, тихо спросил: — Настя… что у тебя с Ильёй? Она застыла. Повернулась к нему, будто не сразу поняла, что он сказал. — С Ильёй?.. Ничего. Он просто друг. Почему ты… — От него пахнет тобой, — тихо, почти без интонации сказал он. — И от тебя — им. Настя вспыхнула. — Мы репетируем вместе! Мы всё время рядом, он помогал со светом, с аппаратурой, мы вообще в одной с ним группе! Господи, Лёш, это просто запах, не придумывай! Он не ответил, просто стоял, глядя на неё. В его взгляде не было ни злости, ни ревности — только усталое, тихое напряжение, как будто он сдерживал слишком многое сразу. Настя растерянно провела рукой по волосам, потом вдруг добавила — уже тише, почти виновато: — Я… я вообще мало что чувствую. Эти запахи — они как фон. Я различаю, только когда приступ… а так — нет. Пауза. Он сделал шаг ближе. — А мой запах чувствуешь? Настя вскинула глаза — растерянные, тёплые, почти детские. Щёки покраснели, дыхание сбилось. — Всегда, — призналась она тихо. — С самого начала. И тут же торопливо отвела взгляд, будто боялась, что он услышит, как бьётся её сердце. — Пойдём чай поставлю, ладно? У меня ещё торт остался, надеюсь папа его не доел. Лёша кивнул, но внутри всё горело. Он смотрел, как она уходит на кухню, и думал, что даже если бы она сказала иначе — он бы всё равно принял. Её запах — тёплый, сиреневый, чуть сладкий — уже давно стал для него единственным ориентиром в этом мире. На кухне было тихо, только чайник шипел на плите, а за окном сыпался мягкий, вязкий снег — тот самый, который будто глушит весь мир. Настя стояла у стола, разливая кипяток в кружки, сосредоточенно, будто этот процесс требовал всей концентрации вселенной. Она не слышала, как Лёша подошёл. Только когда его тень легла на столешницу, она чуть вздрогнула — и тут же почувствовала, как он осторожно обнял её со спины. — Осторожно, — выдохнул он ей в волосы, — обожжёшься. Он стоял близко. Слишком. Его ладони — тёплые, уверенные — легли ей на плечи, потом чуть ниже, словно просто хотел помочь, удержать кружку, но пальцы замерли дольше, чем нужно. Настя не шевелилась. Слышала, как у него бьётся сердце — ровно, но громко, прямо за спиной. От его дыхания по шее пробежали мурашки. — Лёш… — тихо, неуверенно. — Что ты делаешь? — Обнимаю, — просто сказал он. — Мы же друзья, да? Слова звучали легко, но голос дрогнул. Он будто искал оправдание самому себе — и в то же время не хотел отступать. Настя сглотнула, стараясь дышать ровно. От него пахло тем самым запахом — тёплым, живым, родным. Смесь дождя, дерева и чего-то, что она теперь безошибочно узнавала — его. Она могла бы оттолкнуть его. Сказать, что всё это глупо, что они перегнули. Но не смогла. — Друзья, — выдохнула она. — Да… Только голос сорвался на шёпот. Лёша не стал спорить. Просто чуть крепче обнял, опуская подбородок ей на плечо. Тишина между ними стала почти осязаемой — густой, тёплой, наполненной всем тем, что они боялись сказать вслух. Настя чувствовала, как её пальцы дрожат, как внутри что-то тянется — к нему, к этому теплу, к ощущению, что мир стал понятнее, когда он рядом. — Не бойся, — прошептал он. — Я рядом. Она закрыла глаза. Не потому что испугалась, а потому что знала — если посмотрит на него сейчас, не выдержит. И впервые за всё время позволила себе не убегать. Просто стоять, дышать в унисон, и ощущать, как невидимая грань между дружбой и чем-то большим становится всё тоньше. Лёша осторожно, почти не прикасаясь, повернул её к себе. Его ладони легли на её плечи — тёплые, уверенные, чуть дрожащие от сдержанного напряжения. Настя подняла глаза — и на секунду мир будто перестал существовать: только он, только этот взгляд. Он медленно втянул воздух, будто хотел что-то сказать, но сначала просто улыбнулся — так, как умеет только он, с легкой усталостью и настоящим теплом. Потом притянул её ближе. Объятие вышло тихим, но неосторожным — в нём было всё: и благодарность, и гордость, и то чувство, которое он до сих пор боялся назвать. — Ты сегодня была… — он выдохнул, подбирая слово, — не просто хорошей, Настя. Ты была настоящей. Он чуть отстранился, заглядывая ей в глаза. — Я никогда никем так не гордился. Поняла? Она кивнула, но не смогла ответить — горло сжало, дыхание сбилось. Лёша, будто чувствуя это, снова прижал её к себе. Теперь крепче. Тепло его тела будто впитывалось в её кожу, растекаясь по венам, как ток. Её сердце билось быстро, почти болезненно. Он пах дождём и чем-то солёным, как будто только что вернулся с улицы, и этот запах сводил с ума. Настя хотела что-то сказать — спасибо, остановись, не уходи — но вместо этого просто вцепилась пальцами в край его футболки, прижалась ближе, будто боялась, что он исчезнет. — Ты дрожишь, — тихо сказал он, не отпуская. — Потому что ты слишком… близко, — прошептала она, и сама испугалась, как звучат эти слова. Он чуть усмехнулся, наклоняясь ближе: — Тогда не двигайся. Так безопаснее. Она почувствовала, как его пальцы осторожно скользнули вверх по её спине — не настойчиво, не требовательно, просто чтобы убедиться, что она здесь, настоящая, дышит. — Лёш… — её голос сорвался, как у человека, который впервые признаётся в чём-то самому себе. — Что? — почти шёпотом. — Никто никогда… так не обнимал. Он тихо выдохнул, улыбнувшись одними глазами: — Значит, никто не обнимал как надо. Она не знала, что это — глупость, юность, гормоны или то самое чувство, о котором все говорили. Знала только одно: разрывать эти объятия не хотелось. Пусть время подождёт. Пусть весь мир стоит. А он всё держал и держал её, чуть касаясь губами её волос, и, не осознавая, шептал: — Не отпущу. Не сегодня. Она всё ещё стояла близко — слишком близко, чтобы мыслить ясно. Тепло его рук на спине будто оставило след, и даже когда Лёша отстранился, Настя всё ещё чувствовала это прикосновение. — Лёш… — выдохнула она, не поднимая взгляда. — М? — он стоял напротив, чуть склонив голову, как будто боялся спугнуть. — Может… останься сегодня? — слова вырвались неровно, будто сама удивилась им. Он чуть приподнял брови. — В смысле… — она торопливо заговорила, споткнувшись о собственную мысль. — Не то чтобы… ну… просто. Как друзья. Ну, типа ночёвка. Фильмы, чай, разговоры. Она нервно засмеялась, отступая к столу, будто хотела спрятаться за делом. — У нас, кстати, остался торт. Я сейчас… нарежу. Она схватила нож, тарелку, но пальцы дрожали, нож чуть звякнул о край. — Осторожно, — сказал он, подходя ближе. — Ты сейчас не торт порежешь, а себя. — Всё под контролем, — буркнула она, стараясь сосредоточиться на креме, но куски выходили неровные, и она раздражённо передвинула тарелку. Он стоял рядом, спокойно, с лёгкой улыбкой, наблюдая, как она суетится. — Это твой способ справляться с неловкостью? — тихо спросил он. — Нет. Это мой способ не смотреть на тебя, — отрезала она, краснея. — Понял, — хмыкнул он. — Тогда я просто сяду и буду молчать, как настоящий пример дружбы. Она бросила на него быстрый взгляд — и почти улыбнулась. — Только не смей смеяться. — Даже мысленно? — Особенно мысленно. Лёша поднял руки в притворной покорности и сел за стол, наблюдая, как она ставит перед ним кривоватый кусок торта. — Красиво, — сказал он. — Не красиво. — Но от души. Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули. — Если ты останешься, то спишь на диване. — Разумеется, — кивнул он серьёзно. — Я ведь друг. Очень приличный друг. Но взгляд — тёплый, внимательный, чуть слишком мягкий для простого «друга». Настя опустила глаза, чтобы спрятать улыбку, и подумала: если бы он сейчас сказал “не хочу быть просто другом” — я бы не отказала. Но Лёша молчал. Он просто сидел напротив, ел неровный кусок торта и улыбался так, будто уже всё понял — и был готов ждать. Прошёл час. Комната погрузилась в мягкий полумрак — только гирлянда у окна и настольная лампа давали золотистый свет. На столе остались крошки от торта и недопитый чай, а на экране телевизора тихо мелькали титры какого-то старого фильма. Настя зевнула, потом укуталась в плед и устроилась на диване, вытянув ноги. Лёша, поначалу сидевший на краю, со временем будто сам собой скользнул ближе. Сначала просто рядом. Потом — плечом к плечу. А через пару минут его рука уже лежала на спинке дивана — почти не касаясь её, но ощутимо. — Ты опять? — пробормотала она, не отрывая взгляда от экрана. — Что? — Подкрадываешься. Как кот. — Это забота, — невинно сказал он. — Диван холодный, вдруг ты замёрзнешь. Она повернулась к нему, прищурившись: — Холодный диван и твои руки — несовместимые понятия. — А ты проверяла? — он улыбнулся. Она фыркнула, но не отодвинулась. И это было её первой ошибкой. Через секунду его рука осторожно, но уверенно легла ей на плечо. Настя шевельнулась, буркнула что-то вроде: — Лёша, не начинай… Но в голосе не было злости — только смущение и тихий ток под кожей. — Что не начинай? Обниматься? Мы же друзья, — сказал он, с самым честным видом. — Друзья так не обнимаются. — Значит, мы улучшенная версия. — Он чуть сжал её, и Настя пискнула, захихикала, дёрнувшись. — Стой, не дёргайся, а то… — Что «а то»? — с вызовом спросила она, но не успела договорить: он уже щекотал её по боку. Настя выгнулась, захохотала, била его ладонями по плечу, но сама же скатилась ближе, пока они оба не рухнули бок о бок на диван. — Хватит, хватит! — едва дыша, шептала она, а он, смеясь, всё ещё держал её, не давая вырваться. И вдруг тишина. Смех стих, остался только звук их дыхания. Они лежали вплотную. Она — растрёпанная, с пылающими щеками. Он — серьёзный, будто внезапно понял, что зашёл слишком далеко, но не хотел отступать. — Отпусти, — шепнула она. — А если не хочу? — так же тихо ответил он. — Тогда… — она замялась, не находя слов. — Тогда это уже не дружба. Он улыбнулся уголком губ, чуть наклонив голову ближе. — А что, если дружба может быть вот такой? Тёплой, шумной, с щекоткой и сердцем, которое бьётся быстрее? Настя не знала, что ответить. Она чувствовала, как тепло его дыхания касается шеи, как мир становится опасно узким — только этот диван, только их двое. — Лёш, — выдохнула она, будто это имя могло остановить всё, что происходило. — Я здесь, — сказал он спокойно. — И пока ты не сказала «уйди» — я никуда не денусь. Она не сказала. Просто осталась лежать, глядя на него из-под ресниц, чувствуя, как между ними натянулась невидимая, но уже почти осязаемая нить — тонкая, теплая, живая. А потом просто прошептала: — Дурак. — Зато твой, — усмехнулся он. И Настя, впервые не споря, просто тихо засмеялась — уже не сопротивляясь. Настя лежала на боку, уткнувшись лбом в его плечо. Тепло от Лёшиного тела грело не хуже пледа. Тишина была почти звенящей — только редкий хруст снега за окном, да ровное дыхание двоих, которые давно забыли, что время идёт. Потом она вдруг шевельнулась, тихо сказала: — Прости. — За что? — отозвался он лениво, не открывая глаз. — Что я совсем с тобой не виделась… весь месяц. — Голос у неё был мягкий, виноватый. — Всё это время ты рядом, а я всё время бегала — школа, оркестр, концерты. Даже кофе с тобой не выпила ни разу. Он усмехнулся, глядя на потолок: — Кофе подождёт. Я же говорил — я не обижаюсь. — Но я обижаюсь, — упрямо сказала она. — На себя. Ты списывал за меня, таскал мои тетради, следил, чтобы я ела… а я даже “спасибо” не сказала толком. — Она подняла руку, будто принимала присягу, и торжественно заявила: — Клянусь, что отныне буду хорошим другом. Без эгоизма, без срывов и без забытых завтраков. Лёша засмеялся, прижал её ладонь к груди: — Принято. Только если ты перестанешь волноваться из-за всякой ерунды. — Это не ерунда, — Настя вспыхнула, потом добавила мягче: — Просто… концерт был важен. Там были люди из консерватории. Если всё сложится, может, меня возьмут на стажировку летом. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на гордость, тихую, как свет из-под одеяла. — Ты будешь там лучшей. Я в этом не сомневаюсь. Она улыбнулась, чуть смущённо. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда, — пожал плечами он. — Я же не просто твой болельщик. Я твой персональный фан-клуб. Настя рассмеялась, ткнув его локтем. — Тогда я обязана тебя отблагодарить, фан-клуб. Рассказывай, как ты живёшь. Что нового? Он помолчал пару секунд, потом будто между делом бросил: — Меня зовут в секцию помощником тренера. На полставки. Детишек гонять. — Серьёзно? — Настя резко подняла голову. — Это же круто, Лёш! Он усмехнулся, чуть смущённо. — Ну, не знаю, круто ли. Просто… я люблю это дело. Малые — шумные, но живые. С ними проще. И чувствуешь, что хоть кому-то пользу приносишь. Она смотрела на него и вдруг почувствовала, как сильно его уважает — за спокойную уверенность, за то, что он никогда не выставляет себя напоказ. — Ты… классный, — сказала она искренне. — Правда. Он улыбнулся, не отводя взгляда. — И ты у меня тоже ничего, Мышь. Даже если вечно занята. Настя тихо хмыкнула, спрятавшись обратно в его плечо: — Всё равно я исправлюсь. Клянусь. — Тогда я официально принимаю клятву, — сказал он, обнимая её чуть крепче. — И требую доказательств — в виде торта. — Опять торт? — засмеялась она. — Ты неисправим. — Просто честный, — ответил он с ухмылкой. — Если уж дружба — то со вкусом. Они оба рассмеялись — легко, свободно, как раньше. И в этом смехе было всё: тепло, благодарность и то новое чувство, которое оба пока называли по-дружески, но которое уже тихо росло между ними, как огонёк под снегом. — Со вкусом, значит… — Настя покачала головой, поднимаясь с дивана. — Тогда подожди. У меня где-то был шоколадный вафельный торт. — Мышь, уже ночь, — притворно возмутился Лёша, но глаза у него светились. — Если ты сейчас достанешь ещё и чайник, я, может, подумаю, что ты решила меня прикормить. — А что, плохая идея? — Настя обернулась, хитро приподняв бровь. — Мой персональный фан-клуб должен быть в форме. Он фыркнул, но не возразил. Пока она возилась на кухне, он глядел на неё исподтишка: на её небрежно собранные волосы, на тонкие пальцы, ловко режущие торт, на то, как она напевает себе под нос — тихо, уверенно, будто всё в мире снова стало на свои места. Когда она принесла торт и поставила перед ним, он сказал: — Вот за это я и люблю зиму. Всё пахнет шоколадом и тобой. Настя едва не выронила вилку. — Что? — Говорю, уютом, — быстро поправился он, но уголок губ всё же дрогнул. — Уютом пахнет. Она фыркнула, но щеки предательски запылали. — Хитрый ты, Волков. — А ты наконец снова смеёшься, — мягко сказал он. На секунду между ними повисла тишина — не неловкая, а теплая. Та, после которой не хочется никуда спешить. Настя вздохнула, потянулась и сказала с улыбкой: — Знаешь, этот год начался странно… но, кажется, он будет хорошим. Лёша кивнул, глядя прямо в её глаза: — Будет. Особенно если ты не забудешь, что у тебя есть я. — Как я могу забыть? — прошептала она, и в её голосе была тёплая усталость и лёгкий смех. Он хотел что-то ответить, но промолчал. Просто взял вилку из её руки и съел кусок ее торта. — Эй! — возмутилась она. — Проверил на яд. Безопасно, можешь доедать, — ухмыльнулся он. — Дурак, — сказала Настя, смеясь. — Зато твой, — отозвался он почти шёпотом. Телефон коротко вибрировал на диване — короткий, наглый сигнал. Экран мигнул, высветив женское имя: Алина 💬. Настя машинально глянула — и замерла. Всё внутри будто на секунду скрутило: тепло от чая, уют — всё испарилось. Имя жгло глаза. Алина. Кто ещё эта Алина? Она вдруг поймала себя на том, что встала бы и выкинула этот телефон в снег, если бы не выглядело так по-идиотски. Лёша уже заметил. Мгновенно. И, чересчур громко, с нарочито невинным видом сказал: — А! Это моя сестра. Двоюродная. Из Праги. Он даже повернул экран, будто оправдывался: — Вот, видишь? Алина Волкова. Можешь проверить родословную. Никаких сердечек. — Мне всё равно! — отрезала Настя слишком быстро. — Конечно, — кивнул он серьёзно, но с улыбкой в глазах. — Абсолютно. Просто побледнела от счастья за мою семейную жизнь. — Не выдумывай, — буркнула она, отстраняясь. Он усмехнулся, чуть склонил голову набок, прищурился. — Так. Минуточку. Это что сейчас было? — Ничего! — Она взялась за чашку, но руки дрогнули, и ложечка зазвенела о фарфор. — Просто неожиданно. — Ага, — протянул он. — То есть я получаю сообщение, а ты — землетрясение четвёртой степени. Настя вспыхнула до корней волос: — Может, я просто не люблю, когда кто-то пишет, пока мы разговариваем! — Конечно, конечно. Этикет, — усмехнулся он. — А не потому, что женское имя. — Волков! Он, будто желая добить её окончательно, притянул её к себе за плечи, щёлкнул селфи. — Улыбнись. Сестра должна знать, что я жив, здоров и в компании очаровательной скрипачки. — Не смей! — Настя схватила его за руку, но он уже отправил фото. Через пару секунд пришло голосовое. Лёша специально включил громко. — О, Боже, Лёша! — голос был лёгкий, звенящий, явно женский. — Так вот она какая, твоя Настя! Ты прав, у неё глаза просто… мм, космос. Передай привет и скажи, что летом я прилечу — хочу познакомиться! Настя застыла. Потом резко отодвинулась, натянуто улыбнувшись: — Какая милая… сестра. Прямо в голос влюбилась. — Это у нас семейное, — беззаботно сказал он, а потом тихо добавил: — Только я, кажется, уже занят. Настя вскинула голову, возмущённо: — Кем?! Он рассмеялся, покачал головой. — Расслабься, мышь. Я же пошутил. Она прикусила губу, но лицо выдало всё — вспыхнувшие щёки, сжатые пальцы, короткий выдох. Собственница, подумал он. И даже не понимает, насколько. — Кстати, — сказал он лениво, глядя ей прямо в глаза, — ты сейчас ревнуешь. — Не ревную! — вспыхнула Настя. — Конечно. Просто проверяешь, не слишком ли двоюродная эта сестра, — усмехнулся он, дразня. — Волков, я тебя сейчас... — Она схватила подушку и запустила в него, но он поймал её на лету, засмеявшись. — Вот, — сказал он мягко, удерживая подушку и глядя прямо ей в глаза. — Настоящая ты. Не концертная. Не скрипичная. Живая. Она на секунду замерла — дыхание сбилось, взгляд скользнул по его лицу, по губам… и тут же, испугавшись самой себя, отвернулась. — Всё, хватит, — пробормотала. — Я пойду, посуду помою. — Обиделась? — Нет, — сказала она слишком быстро. Он усмехнулся, наблюдая, как она выходит на кухню, цепляя взглядом край двери. И, едва она скрылась, тихо пробормотал в полголоса, довольный, почти хищно: — Значит, всё-таки ревнуешь. Хорошо. Значит, чувствует. Он набрал короткое сообщение Алине: «Да, Алина. Моя лучшая подруга. Только никому не рассказывай из родственников — иначе она не будет со мной разговаривать.» И впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. Лёша опёрся плечом о дверной косяк и просто стоял, наблюдая. Настя стояла у раковины, в шортах и растянутом свитере, со злостью мыла тарелку, будто та была виновата во всех грехах человечества. Вода лилась слишком сильной струёй, на плиту брызгала пена, а сама она стискивала губы, сосредоточенно не глядя в его сторону. — Ого, — протянул он, — новая техника нападения? Агрессивное мытьё посуды. Настя метнула в него взгляд, полный молний. — А ты что, решил просто стоять и комментировать? Или помочь? — Помочь могу, — лениво сказал Лёша, не двигаясь с места. — Только не уверен, что выживу. Ты на посуду смотришь, как будто она украла у тебя парня. Настя громко поставила тарелку в сушилку. — Очень смешно. Он усмехнулся, подошёл ближе, опёрся на столешницу рядом. — Ладно, ладно. Не кипятись, мышь. Просто спросить хотел. — Что ещё? — А ты и Илья… — он сделал паузу, словно подбирая слова, — о чём вообще общаетесь? Настя фыркнула, отжимая губку. — О музыке. О чём же ещё? Он живёт этим. Говорит, что музыка — единственное, ради чего стоит вставать по утрам. — То есть, ты — его вдохновение, а я, выходит, — его угроза, — усмехнулся Лёша, глядя на неё из-под бровей. — Не начинай, — отмахнулась она. — Он просто увлечён. Постоянно пишет тексты, даёт мне слушать свои демо. Иногда бормочет, что если я стану исполнять его песни, то он наконец разбогатеет. Лёша усмехнулся, но в голосе промелькнула тень ревности: — Прямо вижу: Илья на сцене, а ты с микрофоном. И все эти гении вокруг падают в обморок от чувства прекрасного. — Ты дурак, — Настя не удержалась и рассмеялась, повернувшись к нему. — Он серьёзный. Хотя… может, слишком. Иногда кажется, что кроме музыки его ничего не интересует. — А со мной, значит, тебе веселее? — тихо спросил Лёша, глядя прямо в глаза. Настя на секунду задержала дыхание. Он стоял близко — слишком близко. Тепло от его тела чувствовалось даже сквозь воздух. — Да, — выдохнула она. — Нам... точно веселее. Лёша чуть прищурился, губы скользнули в улыбке: — Вот и отлично. А то я уже думал, что проигрываю твоему гению в чёрной рубашке. Настя покачала головой, пряча улыбку. — Не говори глупостей. Он облокотился на край стола, глядя на неё с каким-то мягким, почти домашним любопытством. — А ты сама, говоришь, тоже пишешь? Настя вздохнула, словно признавалась в чём-то неловком. — Так, ерунду всякую. Песенки. Стихи. Они глупые. — А я хочу послушать, — просто сказал он. — Нет. — Она вспыхнула мгновенно. — Они… не такие. Не для всех. — А я не «все». Я же твой лучший друг, — с нажимом произнёс Лёша, почти мурлыча каждое слово, наслаждаясь тем, как она краснеет. Настя бросила на него подозрительный, но уже мягкий взгляд. — С тобой бесполезно спорить, — пробормотала она. — Именно, — довольно усмехнулся он. — Так что неси свои глупые песенки. — Волков! — возмутилась она, но уголки губ всё же дрогнули. — Что, Романова? — в его голосе звучала чистая, тёплая насмешка. — Если ты умеешь писать — я хочу слышать. Она закатила глаза, но всё-таки пошла в комнату. Вернулась с маленьким, потрёпанным блокнотом. На обложке — нарисованный сыр с дырками и подпись: «Для идей, которые пахнут сильнее пармезана». Тот самый блокнот, что он ей дарил. Настя уселась на край стола, зажала блокнот обеими руками, будто боялась, что его отнимут. — Только обещай, что не будешь смеяться. — Обещаю, — кивнул он, серьёзен до невозможности. — Даже если будет очень смешно. — Лёша! Он вскинул руки, будто сдаётся. — Всё, всё. Молчу. Она открыла первую страницу. Голос дрогнул, но потом стал мягче, увереннее. «…Одиночество на вкус Это плесень в кружке чая Я еще тебя дождусь Я ее не выливаю Одиночество на вид Это полки магазина Что продуктами забит Но моя пуста корзина…» Лёша слушал, не двигаясь. Без улыбки, без привычных шуточек — просто слушал. Глаза у него стали чуть мягче, взгляд — теплее. Настя перевернула страницу, читала дальше — о непонимании, о ссорах, о странной нежности, что приходит не тогда, когда ждёшь. Когда она закончила, в кухне стояла тишина. Только тихо шипел чайник, а за окном падал снег. Лёша кивнул, медленно, будто переваривая услышанное. — Они не глупые, Настя. Совсем наоборот. Просто… слишком честные. Она смутилась, закрывая блокнот. — Эти стихи только моя группа видела. И теперь — ты. Лёша чуть усмехнулся, но в голосе не было привычной наглости, только тепло. — Значит, я теперь в очень узком клубе избранных. — И если кому-то расскажешь… — пригрозила она, сжимая блокнот. — То стану твоим продюсером, — спокойно ответил он. — Потому что ты из тех, кого нельзя не услышать. Настя покраснела ещё сильнее. — Ты не умеешь слушать спокойно. — А ты не умеешь писать плохо, — тихо сказал он. Лёша стоял напротив неё — близко, слишком близко, так, что Настя слышала, как тихо он дышит. На секунду показалось, будто воздух между ними стал гуще, будто даже лампа над столом потеплела. Она всё ещё держала в руках блокнот с сыром, прижимая его к груди, как будто тот мог защитить. — Что? — прошептала она, глядя в сторону. — Зачем ты так смотришь? — Потому что не могу по-другому, — тихо сказал Лёша. Он сделал шаг. Потом ещё. Настя нервно отступила, спиной упираясь в край стола, дыхание сбилось. Он наклонился чуть ниже, и она почувствовала — от него пахнет чем-то свежим, но тёплым: влажным воздухом, кожей, каплей шампуня, кофе. Знакомо. Слишком знакомо. — Лёш… — выдохнула она, но голос звучал как просьба, не как протест. — Я просто… — он поднял руки, будто хотел успокоить, но потом опустил их на её плечи, — просто обниму. Без повода. Без всего. Мы же друзья. Она не ответила, только замерла. Он притянул её ближе, осторожно, как будто боялся, что она рассыплется. Его ладони легли на её спину, тёплые, уверенные. Настя попыталась вывернуться — для приличия, но тело не слушалось. Она чувствовала, как бьётся его сердце, и чем дольше стояла в этих объятиях, тем сильнее тонуло сопротивление. Лёша наклонился, коснулся щекой её волос, прошептал где-то у уха: — Спокойно… просто обниму. От этих слов у неё перехватило дыхание. Хрупкий момент — как струна. Она знала, что стоит только сделать шаг назад — и всё исчезнет. Но не смогла. Он чуть сильнее прижал её к себе, и у Насти закружилась голова. Хотелось просто стоять так — без слов, без мыслей, без страха. Хотелось — до безумия. И вдруг — щёлкнула дверь. Шум ключей, тяжёлые шаги. Олег вернулся неожиданно — его подменил напарник, и он приехал домой пораньше. Пальто ещё на плечах, в руке папка, с другой — пакеты из аптеки. Он вошёл на кухню — и застыл. На пороге — его дочь, в руках — блокнот, в её волосах — лицо Волкова. Тишина повисла плотным, ледяным полотном. Настя вздрогнула, будто током ударило. Лёша замер, не успев даже отпрянуть. Олег медленно, до боли спокойно, произнёс: — Волков. Одно слово. Без интонации. Но так, что Лёша сразу понял: конец. Настя дёрнулась, отскочила, будто обожглась. Щёки пылали. — Папа! Это не то, что ты… — Молчи. — Голос был тихий, ровный, и от этого — страшнее. Он подошёл ближе, поставил пакеты на стол, и посмотрел прямо на Волкова: — Я думал, ты умнее. — Я просто… — начал Лёша, но Олег его перебил: — Молчи. Просто собирайся и иди домой. Настя шагнула вперёд: — Пап, это я сама… — Настя! — рявкнул он, и она осеклась. Лёша сделал вдох, выдох, сжал челюсть. — Дядя Олег… я не хотел… — Я вижу, чего ты хотел. — Олег кивнул в сторону дочери. — Домой. Сейчас. И чтобы до утра я тебя не видел. — Но… — Сейчас, Волков. Не вынуждай повторять. Голос его был не громкий, но от него внутри холодело. Лёша посмотрел на Настю — коротко, почти извиняясь. Она стояла, прижав ладони к груди, как будто не знала, куда себя деть. Он тихо вздохнул, кивнул и пошёл к двери. Пальцы сжались в кулак, когда проходил мимо Олега. Олег же проводил его взглядом, тяжёлым, как вес приговора. Потом повернулся к дочери: — Завтра поговорим. Сегодня — ни слова. Настя стояла, не в силах даже кивнуть. Когда дверь за отцом закрылась, она прижала ладони к лицу и выдохнула дрожащим шёпотом: — Дура… зачем не отпустила раньше… Но под этим страхом, под всем этим стыдом — где-то глубоко внутри — всё ещё жило то чувство, от которого она не могла ни спрятаться, ни отказаться. Тёплое, настойчивое, непрошеное. Такое же, как Лёша. Ночной воздух был острым, чистым — тот самый мороз, когда даже дым сигареты тянется вверх ровной серебристой лентой. Павел и Олег стояли у ворот, в тишине, среди хруста снега и слабого света фонаря. Сигареты вспыхивали в темноте, как крошечные маяки. Олег молчал, глядя куда-то в снег, пока наконец не произнёс низко, глухо: — Совместимость выросла. Пятьдесят пять процентов. Павел кивнул, стряхивая пепел. — Я знаю. Лаборатория прислала обновлённые данные вчера. Олег сжал губы. — Это уже не уровень "детской привязанности". Начинается закрепление связей. — Начинается — да, — спокойно ответил Павел. — Но ещё не фаза привязки. До восьмидесяти далеко. Олег глубоко затянулся, выдыхая в сторону дороги. — Далеко… — повторил тихо. — А всё равно тревожно. — Из-за Лёши? — Из-за них обоих. Он отвернулся, смотрел на дом, где горел свет в окне Настиной комнаты. — Она слишком быстро взрослеет, а он… альфа. Слишком сильный, слишком рано. Павел слегка усмехнулся: — Звучит, как будто ты описываешь катастрофу. — Павел, — резко бросил Олег. — У тебя хоть раз дочь была в одной комнате с альфой с совместимостью пятьдесят пять процентов? Павел приподнял брови, молча затянулся, потом спокойно сказал: — Если бы была — я бы ей доверял. И ему тоже. — Я ему доверяю, — Олег понизил голос, — но это не отменяет биологии. Синхронизация уже началась. У Насти цикл скоро войдёт в новую фазу. Если они будут рядом — гормональный всплеск может вызвать реакцию у обоих. Павел помрачнел. — Ты думаешь, её течка и его первый гон могут совпасть? — Не исключено, — Олег затушил сигарету, глядя на искру в снегу. — Организм реагирует быстрее при высокой совместимости. Если это произойдёт — он может потерять контроль. — Лёша сдержанный, — сказал Павел, но уже неуверенно. — Он не из тех, кто кинется на омегу. — Сдержанный — пока не вступил в гон, — тихо ответил Олег. — Поверь, я врач, я знаю, как работает тело альфы. Павел задумчиво кивнул. — Значит, через пару месяцев придётся разделять. — Придётся, — мрачно согласился Олег. — После шестидесяти процентов их связь станет не просто эмоциональной, а физиологической. Любой выброс феромонов Насти может вызвать реакцию у Лёши. — И наоборот, — добавил Павел. Молчание повисло, лишь снег мягко шуршал, оседая на воротах. Потом Олег глухо сказал: — Её организм ещё не стабилизировался. Если он окажется рядом во время течки, она может… — он замолчал, не закончив. — Короче, последствия могут быть непредсказуемыми. Павел, нахмурившись, глянул на него: — Ты боишься, что она забеременеет. Олег коротко кивнул. — Или хуже. Что он не выдержит и навредит ей, сам того не желая. Павел затушил сигарету, вдохнул морозный воздух. — Тогда надо говорить с ними. Аккуратно, пока не поздно. — Пока не поздно, — эхом повторил Олег, глядя в сторону окна, где за занавесками угадывался силуэт. Мгновение он молчал, потом устало добавил: — И не оставлять их вдвоём. Ни при каких обстоятельствах. Павел тихо усмехнулся, но без насмешки: — Слушай, мы с тобой, кажется, стали стариками раньше времени. Олег бросил на него косой взгляд. — Стариками — может быть. Но умными. — Умными, — согласился Павел, поднимая воротник и поворачиваясь к дому. — И очень, очень обеспокоенными дедами будущего ребёнка, если всё пойдёт не по плану. Олег мрачно фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Даже не шути об этом. — А кто шутит? — отозвался Павел, глядя на белую тьму. — В этой паре всё возможно. Олег вздохнул так, будто с этим паром выдыхал всё терпение. Он уставился в снег у ног, потом пробурчал: — О каких детях вообще может идти речь? Им по шестнадцать. Они школу не закончили, у них экзамены, у него сборы, гормоны через крышу. — Ты сейчас звучишь, как я десять лет назад, — спокойно заметил Павел, отряхивая снег с рукава. — Да я серьёзно, Паш, — вспыхнул Олег. — Она ещё ребёнок! И твой тоже! Павел усмехнулся уголком губ: — Олег, у нас в клинике за прошлый год три пары наблюдались с таким же показателем совместимости. Все — семнадцать, максимум восемнадцать. И ничего: живы, учатся, один парень поступил на медфак, девчонка выиграла грант. Они просто росли вместе, помогали друг другу пройти эти чёртовы гормональные качели. — Это ты про тот случай, где альфа сорвался и вцепился в стену, чтобы не тронуть омегу? — скептически поднял брови Олег. — Именно, — с удовлетворением кивнул Павел. — И заметил? Девчонка тогда не пострадала. Он сам пришёл в отделение с кровью на руках, но сдержался. Мы потом проверяли их показатели — идеально уравновесились. Олег фыркнул, но чуть тише: — Повезло им. — Это не везение, — спокойно возразил Павел. — Это то, что бывает, когда любовь и привязка идут синхронно. Ты же знаешь, что при гармоничной связи альфа удерживает контроль лучше, чем изолированный. — Знаю, — нехотя признал Олег, потирая лоб. — Но не могу перестать видеть в ней маленькую девочку с косичками. — А она уже не девочка, — мягко ответил Павел. — Ты просто отец. Мы всегда отстаём на пару лет от их взросления. Олег молчал, глядя на серое небо, где снег будто падал без конца. — Ей пятнадцать, Павел, — наконец сказал он тихо. — А ты говоришь про "гармоничную связь". У неё даже психика не устойчива. Как она выдержит привязку? Как он выдержит? — Потому мы и наблюдаем, — спокойно ответил Павел. — Мы не дадим им утонуть. Он сделал паузу, потом добавил чуть тише: — И, Олег… если уж судьба свела именно их — мы с тобой всё равно не разорвём это. Даже если захотим. Олег тихо усмехнулся — горько, без злости: — Вот поэтому я тебя и ненавижу — ты всегда говоришь то, что я уже понял, но не хочу принимать. Павел рассмеялся, хлопнул его по плечу: — Тогда пей, старик. За молодых и за то, что у нас с тобой впереди весёлые времена наблюдений и профилактики. — Весёлые, — повторил Олег, хмыкнув. — Особенно если я утром найду его опять у неё в комнате. — Найдёшь, — подмигнул Павел. — Но не волнуйся, он, скорее всего, просто проверяет температуру. На всякий случай. — Павел, — устало сказал Олег, глядя в сторону домов. — Если он хоть раз проверит температуру не тем, чем нужно — я его кастрирую лично. Павел прыснул, с трудом сдерживая смех. — Учту в медицинской карте. "Пациента предупреждали, но меры профилактики не подействовали." Олег закатил глаза, но уже улыбался — устало, обречённо, с тем тихим теплом, что бывает только у людей, которым страшно, но которые всё равно продолжают верить, что всё обойдётся.