День, когда плавится асфальт

ИЮЛЬ Жара стояла такая, что казалось — если прислониться к стене дома, кожа прилипнет. Город дышал раскалённым воздухом, раскрошенным солнцем и липким, тяжёлым летом. А Насти не было уже восемь дней. Восемь. Дней. И каждый из них растягивался для Лёши, как клей — тягучий, душный, бесконечный. Она была в центре для омег, на очередной течке. Её запах исчез из его жизни так резко, что Лёша в первые дни просыпался среди ночи — будто кто-то выдрал из груди кусок. Чтобы не думать — он загонял себя. В спортивном лагере воздух хоть и горячий, но живой — пах потом, резиной, мелом и детским смехом. Лёша стоит в тени школьного стадиона, свисток на шее, футболка пропитана солью. — Волков, смотри! Смотри, я могу на турнике! — орёт десятилетний Артём, болтаясь вниз головой. — Артём, слезь немедленно, — говорит Лёша строгим тренерским тоном, и Артём, конечно, НЕ слезает. За ним тянутся ещё трое. — Волков, а пойдём на перегонки? — Волков, а сегодня будет футбол? — Волков, а мы скучали! Он поднимает бровь: — Вы вчера тоже «скучали», когда сбежали на пруд? Дети смеются. Он тоже. Но внутри — пустота. Каждый раз, когда ветер приносит запах чужой омеги мимо, его сердце делает болезненный вдох — вдруг она? И тут же оседает обратно. Мужское крыло клиники встречает его прохладой кондиционеров и острым запахом дезинфекции. Он волонтёр — и это не гламурная работа. Он приносит утку лежачему мужчине-альфе, тот ворчит: — Молодой… ты бы девок по парку водил, а не здесь торчал у старика. Лёша спокойно отвечает: — Девка сама уйдёт, если альфа вести себя не умеет. Пациент фыркает, но улыбается. С Лёшей так часто — он как-то умеет располагать. Он моет полы в палатах после кризисов, готовит подносы с витаминами, носит еду, учится у медбратьев ставить уколы самым буйным. Медсестра в мужском крыле, Ирина, кидает ему новую стопку простыней: — Волков, меняешь постель в третьей. Пациент успокоился после гона, можно заходить. Он кивает. Ирина смотрит на него чуть мягче обычного: — Олег сказал, что сегодня у неё тихий день. Лёша поднимает взгляд: — Какой… тихий? — Температура стабильная. Сон нормальный. Реакция на запахи равномерная. Скоро поедет домой. Он сжимает пальцами край подноса. Ему хочется услышать что-то другое. Ему хочется сказать: «Передай ей, что я рядом». «Скажи ей, что я люблю». «Можно я просто постою за дверью?» Но он лишь глухо отвечает: — Спасибо. — Волков, — Ирина поднимает бровь, — ты скучаешь так, что это видно по феромонному фону на другом конце коридора. Держись. Он усмехается — вымучено. — Пытаюсь. Он возвращается домой ближе к полуночи. На кухне — тишина, прохлада и оставленный Катей ужин под крышкой. Лёша ест стоя, потому что сидеть —слишком долго, слишком медленно, слишком много времени, чтобы снова начать думать. Потом падает на кровать и смотрит в потолок. Закрывает глаза. И слышит её смех. Ощущает её запах, как будто она рядом. Подушка пахнет ей. — Настя… — шепчет он в темноту, пальцы сами тянутся к подушке, куда он когда-то спрятал её резинку для волос. Он вдыхает. Сжимает. И у него в груди становится больно — так, что трудно дышать. — Вернись, Мышь… пожалуйста… Но комната молчит. Июль тянется. И только одно держит его в тонусе: Сегодня — его день рождения. И он впервые в жизни не чувствует радости. Потому что праздновать без Насти… будто праздновать без сердца. Жара стояла такая, что даже воздух казался густым, как сироп. Лёша вытер волосы полотенцем, бросил его на лавку и устало посмотрел в зеркало раздевалки — дни без Насти высушили его изнутри. Сегодня был его день рождения, но радость… не приходила. Друзья уже шумели у выхода: — Волков, давай живее! — Мы уже хотим тебя поздравлять! — Не будь стариком, тебе только семнадцать!0 Он только махнул рукой: — Идите. Я догоню. Ему нужно было лишние тридцать секунд — чтобы вдохнуть, собраться, не выглядеть так, будто сердце болит физически. Он вышел на двор спортшколы, щурясь от солнца, и… замер. Она стояла там. Посреди двора, среди его друзей, среди смеха и шума. Настя. Бледная после течки, похудевшая, в простых шортах и белой футболке. Уставшая — но глаза… Глаза у неё были такие живые, что весь город, кажется, вспыхнул чуть ярче. Друзья окружили её плотным кольцом: — Ну всё, Скрипачка Волкова пришла! — Принцесса! Ты что, унюхала своего альфу за километр? — Осторожно, пацаны, сейчас бросится! — Это не омега — это радар Волкова! Настя смущалась до красноты на шее, но стояла, держа себя в руках: — Я… просто хотела… поздравить… — Угу, хотела, — протянул Серёга. — Ты так хотела, что уже двадцать минут тут вьёшься, как мотылёк у фонаря. — Замолчи, — буркнула Настя, прижимая ладони к щекам, которые и так были огненно-красными. Друзья ухмылялись, переглядывались — им было слишком весело от этой картины. Но всё это длилось ровно до того момента, когда Лёша вышел на ступеньки спортшколы. Настя сорвалась. Не просто побежала — взлетела. Она пересекла расстояние в два вдоха. Врезалась в него всем телом. Вцепилась руками в его шею. Обвила его ногами, как маленькая и отчаянная обезьянка. Уткнулась носом в его шею, втягивая его запах жадно, как кислород после долгого погружения. — Лёш… Лёша… ЛЁША… Она целовала его лицо — в щёки, в нос, в скулы, в подбородок — будто боялась, что он исчезнет, если она остановится хотя бы на секунду. Лёша ошеломлённо, счастливо, почти болезненно-сладко выдохнул: — Мышь… аккуратнее… я тебя держу. Но ты слишком ерзаешь. Он поднял её, удержал уверенно руками, прижимая к себе, чувствуя каждую дрожь её тела. А вокруг раздался ор: — Уууу, ВОЛКОВА ЗАБРАЛИ! — Горько! Горько! Горько! — Ну всё, крышка! За его счёт сегодня не погуляем! — Спасайтесь, кто может, омега вернулась за своим альфой! Кто-то даже хлопнул в ладоши, кто-то свистнул, кто-то снял на телефон. Настя, не обращая внимания, шептала ему прямо в губы, запинаясь: — С… с днём рождения… мой… Она замерла, покраснела ярче, чем июльское солнце. — Мой… Лёша… Лёша обхватил её крепче, головой уткнулся в её плечо — и закрыл глаза. Он не смог бы ответить вслух. Голос бы просто не вышел. Но настин запах — тёплый, родной, сладкий, после течки глубокий и насыщенный — накрыл его так, что мир перестал существовать. Была только она. И её «мой Лёша». И это было лучше любого дня рождения. Настя всё ещё висела у него на руках, прижимаясь, будто боялась отпустить даже на миг. Щёки красные, глаза блестят, дыхание сбивчивое. Она шепнула — тихо, почти на ухо, так что только он мог услышать: — Пойдём?.. Сбежим отсюда?Праздновать… всю ночь?.. Лёша даже не сделал паузы. — Да, — выдохнул он сразу. — Куда скажешь. Она улыбнулась — робко, счастливо, как будто перестала быть уставшей хотя бы на минуту. Он опустил её на землю, но руку не отпустил — наоборот, вплёл пальцы в её ладонь так, будто боялся потерять. Повернулся к пацанам: — Мужики… сорян. Сегодня — не смогу с вами. Серёга махнул рукой: — Да ты что, Волков. Мы же не звери. Иди к своей омеге. Это святое. Денис хмыкнул: — Конечно, не сможешь. Да тебя сейчас трактором не оттащишь. — Настя только так хватается, что шрам на шее останется, если попытаться оторвать,— поддел Саша. — Саша, — рыкнул Лёша без злости. — Всё-всё. Освобождаем путь к романтике. Настя спрятала лицо в его плечо — ей было и стыдно, и смешно, и тепло одновременно. Лёша повернулся к ребятам: — Сань, закинь мою сумку в шкафчик. Код — четыре единицы. Саня театрально поднял бровь: — Ага. Теперь понятно, кто тут главный. Она. Друзья заржали хором. Лёша только усмехнулся: — Правильно понимаешь. Он перекинул руку через Настины плечи — так уверенно, будто она была продолжением его дыхания. Настя посмотрела на него снизу вверх — уставшая, бледная, но живая, тёплая, родная. И он выдохнул, впервые за восемь дней чувствуя, что сердце в груди возвращается на место. — Пошли, Мышь, — сказал он мягко. — У меня самый лучший день рождения начинается. И не отпуская её ни на секунду, повёл её через раскалённый июльский вечер, прочь от всех — только к их ночи. Солнце медленно сползало за крыши домов, окрашивая улицы густым золотом. Жара наконец отпускала, воздух становился мягким, тёплым, почти бархатным. Они шли, переплетя пальцы, будто и шагать порознь не умели больше. Настя вдохнула глубже — впервые за восемь дней её легкие не болели. Она чувствовала Лёшин запах, свежий, знакомый, такой родной, что внутри у неё что-то мягко таяло. — Течка была… странной, — она пожала плечами, выбирая слова. — Как будто мозг отключали, а тело — наоборот, всё чувствовало слишком ярко. Она бросила быстрый взгляд на него: — Но сейчас… легче. Рядом с тобой — легче. Лёша чуть сжал её пальцы. — Я знаю, — тихо сказал он. — И я всё это время… ходил по стенам. Он усмехнулся. — Дети в лагере думали, что я в ярости на них, а я просто скучал. — Они тебя любят, — мягко сказала Настя. — Дениска вчера маме сказал, что будет «как тренер Волков — сильный и красивый». Его мама в больнице работает, они болтали по телефону, пока она убиралась в палате. Лёша засмеялся — коротко, с каким-то облегчённым мальчишеским звоном. — Ничего себе. Мне 17, а у меня уже фан-клуб из второклашек. Настя тоже улыбается, чуть прижимаясь плечом. На углу старого квартала — магазин с кривой вывеской и тенью виноградных листьев. Лёша заходит внутрь решительно, как будто покупка вина несовершеннолетним — его повседневная рутина. Продавец, седой азиат с доброй усмешкой, только кивает: — Тебе как обычно, Волков? — А нет, — отвечает Лёша, собирая всё на летний пикник: сыр, багет, персики и нектарины, бутылку лёгкого красного в картонной коробке. Настя шепчет: — Это незаконно… — Угу, — отвечает он, подмигивая. — Не рассказывай никому. Настя едва не смеётся в голос. Когда они выходят из лавки, Лёша достаёт телефон и пишет короткое сообщение двум людям: Уважаемый родитель#2, дядя Олег: «Настя со мной. Будем гулять всю ночь. Телефоны выключаем. Вернёмся к утру.» Он показывает ей экран. — Чтобы не волновались. Настя фыркает: — Они всё равно будут волноваться. — Ну… хотя бы знают, что ты с альфой, который тебя не отпустит и не обидет, — говорит Лёша, притягивая её ближе. Настя краснеет — так красиво, так живо, что Лёша буквально тонет в этом. Она поднимает лицо и шепчет, легко кусая губу от смущения: — Мы как будто сбежали на свидание… как в кино. — Так и есть. Лёша тихо смеётся, наклоняясь к её виску: — Только мы вдвоем. Они идут дальше — двое подростков, пропавших друг в друге в розовом закате, с пакетом еды и вином под мышкой, словно весь город был только фоном для их ночи. Крыша встретила их густым тёплым воздухом. Пахло пылью, раскалённым железом и летом — настоящим, городским, когда жара держится даже после заката. Лёша ловко открыл старый люк, подал Насте руку. Она ступила на бетон — ветер трепал её волосы, солнце садилось прямо за соседними домами. — Осторожно, — тихо сказал Лёша, хотя в его голосе была не осторожность, а восхищение. Они разложили его ветровку — так, будто это был самый романтичный плед на свете — и сели вплотную. Настя взяла персик, мягкий, тёплый, спелый. Откусила — сок скатился по запястью, по ладони. — Ой… — она смутилась, пытаясь стереть. Но Лёша был быстрее. Он накрыл её пальцы своей ладонью, провёл большим пальцем по следу сока — медленно, почти интимно. Настя почувствовала, как внутри всё сжимается. Губы раскрылись сами. И Лёша, не отрывая взгляда, поднял палец к её губам — и провёл им, убирая каплю. Она выдохнула тихо, будто его прикосновение было током. Лёша наклоняется — едва-едва — и слизывает ту самую каплю прямо с её губ. Настя замирает. Он берет персик из её рук, откусывает с того же места. — Несправедливо, — шепчет она, смущённая. — Очень, — соглашается он и целует её уже не случайно, а жадно. Вино оказалось фруктовым, лёгким. Настя отпила два глотка — и стала мягкой, смешливой, будто её тело наконец-то расслабилось после всех мучений последних недель. Она говорила много, быстро, искренне — смеялась так, что закрывала лицо ладонями. — Лёша, мне кажется… кажется, я пьяная, — честно призналась она, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Ты — идеальная, — ответил он. Она фыркнула, но улыбка так и не ушла с лица. Они целовались долго. Долго. Так, будто им нужно было догнать все восемь дней разлуки. Поцелуи были жадные, голодные, смеющиеся, неуклюжие, слишком честные. Он лёг рядом, притянув её за талию. Она забралась к нему под руку, положила голову на его грудь. Лёша гладил её волосы — как будто боялся, что она растворится в воздухе. Настя прижималась ближе, дыхание тёплое, ровное. — Знаешь… — тихо, будто доверяя тайну. — Это… самый лучший день. Ты родился и сейчас рядом. Лёша повернулся к ней лицом. Глаза тёмные, мягкие. — Потому что ты здесь, — сказал он просто. Настя закрыла глаза — и поцеловала его снова. Небо над ними темнело. Город гудел где-то далеко. А на этой крыше существовало только одно: ОН И ОНА. Ветер на крыше стал теплее, будто ночь сама присела ближе — послушать. Настя смеялась — тихо, чуть хмельно, с мягким надломом в голосе, который выходит только у тех, кто пьян не вином, а свободой. Она сидела на Лёше верхом, колени по обе стороны от его бёдер, и когда ветер чуть поднял край её футболки — он замер. Тепло её кожи ударило в него сильнее, чем красное вино. Настя склонилась ближе, её волосы упали ему на грудь, щекой скользнув по его шее. Её дыхание — жаркое, сбивчивое — прошло по его ключице, и Лёша закрыл глаза, потому что от этого невозможно было остаться живым. — Лёш… — её голос стал ниже, мягче. — Можно?.. Я хочу… быть ближе. Она не спрашивала разрешения. Она признавалась. И пока он пытался собрать остатки разума, она стянула через голову свою футболку — одним быстрым, пьяным, дерзким движением. Осталась в тонком белье. Белом. Хрупком. Таком, которое делает девушку не просто красивой — а абсолютно невыносимой. У Лёши дрогнули руки. Всего секунду он держался. Ещё одну — пытался вдохнуть ровно. Но когда Настя провела ладонями по его плечам и прижалась ближе, он вспыхнул. Как спичка. Резко сел, почти ребром ладони упершись в бетон, другой рукой обхватывая её талию — притягивая к себе. Она оказалась под ним прежде, чем успела удивиться. Настя ахнула — тихо, слишком сладко, слишком честно, и этот звук сорвал у Лёши последние тормоза. — Чёрт… Настя, — он говорил почти не голосом, а дыханием. — Ты играешь с огнём. — А ты? — её пальцы легли на его шею. — Ты же сам зажигаешь. Он прижался лбом к её лбу, пальцами едва касаясь её бёдер — осторожно, так, будто боялся обжечься. — Ты понятия не имеешь, что со мной делаешь, — он едва улыбнулся, но глаза оставались голодными, тёмными. — Я еле держусь. Она провела носом по его щеке, медленно, будто намечая путь к губам. — Так не держись. Он застонал — глухо, сдержанно, как будто звук прорвался сам. Руки его легли по бокам её тела, скользя вверх по рёбрам, почти не касаясь, как обещание прикосновения. Настя выгнулась навстречу — и Лёша почувствовал, как дрогнула её грудь под его ладонью. Не коснулась — но была так близко, что воздух трескался между ними. Он накрыл её губы. Не мягко. Не осторожно. А так, как целуют тех, кого ждали месяцы, кого боялись потерять, кому больше нет сил врать о «дружбе». Поцелуй был глубоким, почти отчаянным. Настя отвечала так, будто у неё тоже сорвало тормоза — её пальцы впивались в его плечи, ноги прижимались к его бокам, и она тянулась, открываясь под ним полностью. — Лёша… — она шепнула в паузе, между вдохом и стоном. — Я… хочу… Он мгновенно замер. Словно его окатили ледяной водой. Он выдохнул резче, чем хотел, и уткнулся лбом ей в шею. — Мышь… нет. — Голос сорвался. — Не сегодня. Не так. Она дернулась, пытаясь подняться к его губам снова. Он удержал. Мягко, но неумолимо. — Почему? — её голос стал полусонным, тягучим. — Я хочу тебя. Очень. Я… с ума схожу рядом с тобой… Он прикусил губу, чтобы не сорваться. — Потому что, если я сейчас не остановлюсь… — он провёл ладонью по её талии, чувствуя каждую линию. — Я не смогу остановиться вообще. Настя, краснея, погладила его по щеке. — Лёша… я доверяю тебе. Он зажмурился. — А я — слишком тебя люблю, чтобы сделать это вот так. На крыше. Вино. Полуночный угар. — Он перевёл дыхание. — И твой отец убьёт меня. Медленно. С анестезией, но убьёт. Он отрежет мне все скальпелем. Настя тихо рассмеялась сквозь жар: — Ты боишься папу? — Я боюсь тебя. — Он поцеловал её в ключицу. — На порядок больше. Она снова выгнулась, касаясь грудью его груди, и он застонал так, что у неё внутри всё оборвалось. — Лёша… — Мышь… — он едва шепнул, — если ты ещё раз так сделаешь, я… серьёзно… потеряю голову. Она призналась шёпотом: — Я тоже теряю. С тобой. Он рывком притянул её к себе, переворачивая снова на себя, усаживая её верхом, но держал крепко — чтобы она не потеряла равновесие. Предельно интимно. Предельно нежно. Предельно запрещающе. — Тогда… — он провёл пальцами по её спине, медленно, вдоль позвоночника, от чего она вся дрогнула, — дай мне время. Чтобы я мог тебя защитить. И себя. И нас. Она уронила голову ему на плечо, шепча: — Хорошо. Но я хочу тебя. Очень. Его тело отреагировало раньше, чем он успел вдохнуть. Она почувствовала это — и закусила губу. Он выдохнул сквозь зубы: — Ты меня убьёшь, Мышь. Настя провела тыльной стороной пальцев по линии его шеи, по ключице, вниз, к груди. И там, в темноте ночной крыши, в жаре июльского воздуха, под звёздами — они не перешли грань. Но подошли к ней так близко, что стёрли границы между «можно» и «нельзя». Его пальцы медленно скользнули ей под шорты, проникая и лаская. Настя тяжело задышала, отвечая на каждое его движение сладким дыханием. Ее глаза были затуманены и полны доверия — Настя… — Леша прижимал ее к себе, двигаясь аккуратно. — Ещё… Леша ускорил движения, проникая в нее двумя пальцами. Самообладание ускользало все дальше. Пока он не почувствовал, как она дрожит от своего первого оргазма от него. Он почувствовал, как её тело тонко дрогнуло под ним — дрожь лёгкая, горячая, доверчивая. Настя выгнулась, зажмурившись, и едва слышно выдохнула его имя, будто шёпот сам вырвался из груди. И в тот же миг — Лёша резко отстранился. Так резко, будто кто-то дёрнул за скрытую внутри него пружину. Он почти откинулся назад, упёрся руками в бетон крыши, сглотнул — тяжело, болезненно — и поднялся на ноги в один рывок. Грудь ходила ходуном. Он прошёл пару шагов, затем… опустился на ладони и начал отжиматься. Резко. С яростью. С отчаянием. Каждый рывок — как попытка вернуться в тело, которое перестало слушаться. Настя, всё ещё шаткая после того, что между ними случилось, судорожно нашла свою футболку и натянула её на себя, чувствуя, как горит лицо. — Лёша… — она сделала шаг к нему. — Я… тоже хочу… чтобы тебе было хорошо. Я хочу… Он остановился на полпути к очередному отжиманию и почти рыкнул: — Настя, нет. Она замерла. Он поднялся, сел на бетон, провёл обеими ладонями по лицу, будто пытаясь стереть с себя сам факт того, насколько потерял голову. Голос сорвался — тихий, хриплый, но твёрдый: — Ты не понимаешь. Это… — он выдохнул горячо. — Я хочу, чтобы с тобой всё было правильно. Не так. Не… в таком состоянии. Не на крыше. Не после твоей течки. И не потому что я сорвался. Настя подошла ближе, но всё же не коснулась, боясь спугнуть его внутренний контроль. — Но я ведь… хочу тебя, — прошептала она, запутавшись в себе, в том, что чувствует, в том, как её тянет к нему. Он смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным и самым опасным существом в мире. — Я тоже хочу тебя, — признался он глухо. — До потери памяти. До того, что меня трясёт. Но именно поэтому… — он протянул руку, провёл пальцем по её щеке, едва касаясь. — …я держусь. Потому что ты для меня — слишком важна. Он улыбнулся. Насилуя себя изнутри, но всё же улыбнулся. — И я хочу, чтобы когда у нас это будет — оно было не потому, что мы едва сдерживаемся. А потому что мы выбрали. Сами. Осознанно. В её глазах промелькнуло что-то мягкое, горячее, болезненно нежное. Настя присела рядом, прижалась лбом к его плечу. — Лёш… ты такой… — Правильный? — он усмехнулся, вытирая ладонью влажный лоб. — Да ну. — Нет, — Настя покачала головой, чуть улыбнувшись. — Ты мой. И он тихо рассмеялся. Тихо. Нервно. С облегчением человека, который только что удержался на самом краю. Его рука легла ей на талию. И этого касания было достаточно, чтобы ночь опять стала горячее воздуха. Лёша всё ещё тяжело дышал после отжиманий. Он сел рядом с ней, притянул к себе и просто… обнял. Не так, как подростки обнимают. А так, будто держал в руках всё, что ему дорого в этом мире. Настя тихо вдохнула его запах — знакомый, любимый — и уткнулась носом в его плечо. Он закрыл глаза, прижал её крепче, почти болезненно, будто боялся, что если ослабит хватку — она исчезнет. — Настя… — его голос сорвался на полуслове. — Я… всё это время… думал, что ты для меня… просто человек, который вырос рядом. Девчонка из соседнего дома. Скрипачка, которая была слабой омегой и которую нужно защищать. Он замолчал. Дыхание выравнивалось. В груди что-то хрустнуло от напряжения. — А потом… — он провёл ладонью по её спине, медленно, будто запоминал каждую линию. — Я понял, что когда тебя нет… внутри пусто. Как будто я потерял часть себя и не знал, где искать. Настя прижалась ближе. Лёша выдохнул, всхлипнув от честности, которая сама прорвалась из груди: — Я любил тебя всегда. Всю жизнь. С первого момента, как увидел. Просто… не умел это понять. Не умел это назвать. Он чуть рассмеялся — коротко, горько, но мягко: — Но когда я наконец понял, что люблю тебя… внутри стало светло. По-настоящему. Так, что я начал… жить. Не просто существовать. Его ладонь легла на её щёку, теплая, бережная: — Ты — всё моё тепло, Настя. Всё моё будущее. Всё, что заставляет меня идти вперёд. Настя дрогнула. Её пальцы замирали у него на груди, словно боялась спугнуть этот момент. Она подняла глаза — большие, блестящие, полные эмоций, от которых Лёша почти перестал дышать. — Лёша… — тихо, почти шёпотом. — Я… я тоже тебя любила. Всегда. С самого детства. Просто… боялась. Он замер, не веря. Настя продолжила — тихо, смущённо, но честно: — Боялась, что ты не посмотришь на меня так. Что я тебе не нужна. Боялась этих своих чувств… таких сильных. А ещё… — она опустила глаза, пальцы дрогнули. — Меня все время задевала Полина. Издевалась. И я подумала, что лучше вообще ничего не чувствовать. Что так безопаснее. Лёша напрягся — страх и ярость на секунду мелькнули в глазах, но он смягчился сразу, когда Настя чуть сильнее сжала его руку. — Но когда у меня началась течка… — она выдохнула, смотря на его губы, потом снова на глаза. — Я поняла, как ты мне нужен. Как ты дорог. Как я… тянусь только к тебе. Он почувствовал, как у него подгибаются колени. Настя, краснея, закусила губу: — И я не жалею ни о чём. Ни о том первом поцелуе. Ни о том, что ты — первый, кого я люблю. Её голос стал почти неслышным: — И когда-нибудь… ты будешь и моим первым мужчиной. Лёша прикрыл глаза — не от похоти, а от того, что его буквально прорвало эмоцией. Он притянул её лоб к своему, дыхание смешалось. Губы почти соприкоснулись, но он удержал себя, стиснув зубы. — Настя… — хрипло, горячо. — Я… недостоин тебя сейчас. Но, клянусь, я сделаю всё, чтобы однажды… быть тем, кого ты выберешь по-настоящему. Она улыбнулась — мягко, так, что у него внутри всё перевернулось. И просто коснулась его губ кончиком пальцев. — Я уже выбрала. Жар крыши уже остыл, ночь стала мягче, будто сама слушала их дыхание. Настя лежала на боку, её пальцы лениво рисовали круги по груди Лёши. Он смотрел на неё снизу вверх — совсем другим взглядом, тёплым, взрослым, слишком честным. И вдруг она тихонько сказала: — Я… вообще-то… оставила тебе подарок. У тебя в спальне. Тётя Катя разрешила зайти. Лёша моргнул, приподнялся на локтях. — Подарок? Когда? — Когда ты ещё был в спортшколе, — она смущённо улыбнулась. — Я не знала, где тебя ждать. Катя сказала: «Ставь в комнате, он найдёт». Вот… и оставила. Он перевернулся к ней ближе, совсем близко, так что их носы почти соприкасались. Голос стал низким, хрипловатым, слишком взрослым. — Подарок, да?.. Но знаешь, мышь… Он медленно наклонился к её уху, дыхание горячее. — Самый лучший подарок на мой день рождения… — его губы почти коснулись её кожи. — Это когда ты кончила на моих пальцах. Настя вспыхнула так резко, будто кто-то зажёг внутри неё лампочку. — Лёша! — она ударила его по плечу, почти всхлипнув от смущения. — Ты… ты… ИЗВРАЩЕНЕЦ! Он рассмеялся тихо — низко, довольный как чёрт. — Извращенец? Это ты мне говоришь? — Да! Потому что это всё… это… — она запнулась, укрывая лицо ладонями. — НЕ НОРМАЛЬНО ТАК ГОВОРИТЬ! Он ловко убрал её руки от лица, удержал её запястья над её головой, склоняясь ещё ближе. Губы у её виска. Тёплое дыхание. Шёпот — почти вибрация по коже. — Малышка… В нашей паре главный извращенец — это ты. Настя замерла. — Я?! — возмущённый писк. Лёша кивнул серьёзно, но глаза смеялись. — Ага. Семь раз сказала «ещё», когда я трогал тебя. Семь. Я считал. — Л-Лёша!! — Подавляла стоны. Три раза. Не вышло. Она ударила его коленом. Он зарыдал от смеха. — И вцепилась в меня так, что у меня на спине до сих пор твои следы. — НЕПРАВДА!! Он изобразил шок: — Ты хочешь, чтобы я сейчас снял футболку и показал? — НЕТ! НЕТ-НЕТ-НЕТ! Он тихо рассмеялся, потянул её к себе, обнял, уткнулся носом в её шею. — Вот видишь… — он поцеловал её под ухом, медленно. — Извращенец — точно ты. Она пискнула, но прижалась к нему всем телом, пряча горящее лицо у него в груди. — Ненавижу тебя… — Обожаю тебя, — поправил он. — И подарок пойду смотреть только с утра. Потому что мой настоящий подарок сейчас — в моих руках. Настя ничего не ответила. Она только тихо накрыла его губы своим коротким, смущённым поцелуем… и снова запуталась в его дыхании. Перед домом Романовых уже брезжил рассвет — розовый, тихий, липкий от июльского тепла. Но Настя и Лёша стояли будто в другой вселенной. Они не могли оторваться. Просто стояли у калитки и снова и снова возвращались друг к другу. Настя целовала его быстро, нервно, будто боялась, что это последний раз: — Всё… всё, Лёш… иди… — Сейчас, подожди… ещё раз… Лёша притягивал её к себе за талию, целовал медленно, глубоко, той мягкой голодной тоской, которая копилась восемь дней: — Спокойной ночи, Мышь… — И тебе… но ты и так не спишь… — Тогда доброго утра. — И тебе… Они оба смеялись — сонно, влюблённо, упираясь лбами. И снова целовались. Сорок минут. Сорок минут они пытались попрощаться и ни разу не смогли. Настя шептала: — Не хочу домой. — Я знаю. — Останься ещё немного. — Ты тогда точно не попадёшь внутрь, — он усмехнулся ей в губы. И снова поцеловал. Она обняла его за шею, прижавшись всем телом: — Не отпускай… Лёша тихо, почти болезненно: — Если я тебя сейчас не отпущу — я тебя унесу. И, возможно, они бы простояли так до полного рассвета, если бы дверь дома не хлопнула. Олег вышел как буря. Нетерпеливый шаг, усталые глаза, рубашка нараспашку — и лицо, которое мгновенно стало каменным. Он вдохнул. И сразу побледнел от злости. Запах Насти был ярким, сладким, пост-оргазменным, тяжёлым — и для человеческого носа едва уловимым, но для взрослого альфы врача это было очевидно. — Так. Голос — низкий, опасный. — Кто мне сейчас объяснит, ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИЗОШЛО? Лёша дёрнулся, пытаясь отстраниться от Насти. Настя — вспыхнула так резко, будто её облили кипятком. — Папа! — она отшатнулась на шаг. — Н-ничего! Абсолютно! Олег скрестил руки. — Запах говорит другое. Холодный взгляд — на Лёшу: — Ты. Ко мне. Сейчас. — Дядя Олег, — Лёша поднял ладони, на лице настоящая паника. — Я клянусь, ничего такого не было. Мы только… Настя взвизгнула: — Я ДЕВСТВЕННИЦА! На весь двор. Птицы на деревьях подскочили. Лёша закашлялся от неожиданности. Марина высунулась из окна: — Что происходит?! Настя, красная как рак: — Папа опять… опять думает, что мы… что-то делали! Я сказала, что нет! И ЭТО ПРАВДА! Если надо, то поехали к гинекологу! Олег моргнул, обескураженный криком, затем повернулся к Лёше: — А ты что скажешь? — Что она — правда всё пыталась, — честно сказал Лёша. — Но я не дал. — ЛЁША!! — Настя чуть не подпрыгнула от стыда. — Я… я НЕ пыталась!! — Пыталась, — он пожал плечами. — Но это нормально. Она же меня любит. — ТЫ… ТЫ… ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, ЧТО Я НЕ… ТАК… Я ПРОСТО… ЭТО НЕ ЭТО!! — Да успокойся ты, — пробормотал Лёша, пытаясь взять её за руку. Настя прыснула от злости и убежала в дом, хлопнув дверью: — ВСЁ! Я СПАТЬ! МЕНЯ НЕТ! Олег вздохнул. Долго. Очень долго. Потом глухо сказал Лёше: — Домой. Сейчас. Иди. Пока я не задушил тебя в состоянии аффекта. Лёша покорно кивнул. — Понимаю. Извините. И пошёл. Дверь его дома открылась ещё до того, как он успел достать ключ. Павел стоял в дверях в спортивных штанах и с серьёзным видом, но в руках держал… тарелку с тортом в форме боксерской перчатки. Катя выглянула из-за его плеча: — Ну что, именинник? Вернулся с приключениями? Павел протянул ему тарелку: — Мы думали, ты не вернёшься до свадьбы. Но раз ты тут — держи торт. Поздравляем. Катя усмехнулась: — И прими наши соболезнования за встречу с Олегом в пять утра. Лёша устало простонал: — Мам… пап… ну не сейчас… Павел похлопал его по спине: — Теперь точно знаем — праздник удался. Катя добавила: — И судя по твоей довольной мордашке, Настя тоже поздравила тебя как следует. Лёша покраснел. И понял, что да — это был лучший день рождения в его жизни. На его кровати, аккуратно поставленные на плед, лежали три свертка. Первый — большой, плоский. Лёша разорвал упаковку — и замер. Это были два уникальных фрагмента для его муравьиной фермы — дорогие, редкие, сделанные на заказ в мастерской, куда он не мог попасть без очереди. Он провёл пальцами по гладкому пластику: — Чёрт… Настя… ты как это достала?.. Он знал КАК. Она спросила его родителей. Она выяснила адрес. Она заказала заранее. Он улыбнулся так тепло, что сам себя испугался. — Моя Мышь… Второй свёрток — мягкий. Футболка. Белая, простая, но с чёрной надписью: «Использую сарказм, потому что бить людей ногами не законно». Лёша фыркнул, прижал её к лицу — и почувствовал её запах. Смех стал тихим, почти счастливым: — Идеально. Третий — пакет сладостей. Огромный. И к каждой конфете приклеена маленькая бумажка. «Чтобы не скучал по мне». «Чтобы не грустил». «Чтобы не злился». «Чтобы вспомнил, что я здесь». «Чтобы думал обо мне». И последняя: «Чтобы ты знал, что я люблю тебя очень сильно. — Н.» Лёша сел прямо на пол, опершись спиной о кровать, и закрыл глаза. Дыхание стало мягким. — Настя… Он не знал, что делать с той теплотой в груди. Она была почти болезненной. Он глянул на свои руки, и память выдернула назад — на тот день, когда Настю выписали после течки. Её день рождения. Ему повезло: она была в центре, и он успел подготовить всё заранее. Он стоял в её комнате, запустив к потолку двадцать серебристых гелиевых шаров. К каждому привязана фотография: — первая их совместная перепалка, как пары; — смех в гараже; — Настя в его толстовке; — Настя и их поцелуй; — Настя с его братом на руках; — улыбка Насти на концерте. Под каждым фото он написал от руки: «Ты мой свет» «Я рядом всегда» «С тобой теплее» «Спасибо, что ты есть» «Моя Мышь» И — главное — центральный шар. На нём висел старый потертый брелок с мышкой, тот самый, который она в злости выбросила в его окно, когда он его ей подарил. Он нашёл. Сохранил. И вернул ей. А ещё — в коробочке лежал серебряный браслет. Тонкий, изящный. И на цепочке — маленькие фигурки мышей, каждая в своей балетной позе: арабеск, плие, прыжок. Он увидел это и понял: это она. Он подарил ей огромный букет белых хризантем — почти по рост Насти. И когда она открыла дверь в свою комнату… Она на секунду просто застыла. Потом — сорвалась и разрыдалась прямо в его плечо. Его Настя, которая редко плакала, вдруг обняла его руками, дрожа: — Лёша… это… самое красивое… — Это всё тебе, Мышь, — он гладил её по голове. Она всхлипывала, смотрела на фото, на шарики, на браслет… — Я… я не заслуживаю всего этого… Он шепнул ей в волосы: — Ты заслуживаешь гораздо больше. Сидя на полу своей комнаты, держа в руках Настины записки, футболку и детали фермы… Он понял. Это — любовь. Настоящая. Большая. Бесстыже открытая. Тёплая. Та, что у него будет на всю жизнь. Он коснулся одной из записок и улыбнулся уголком губ: — Настя… я женюсь на тебе. Просто жди. У Романовых утро начиналось не с кофе. А с тяжёлого, густого молчания. Олег ходил по кухне, как буря в человеческом обличье: хмурый, взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, злой и обеспокоенный одновременно. Чашка в его руке звенела — он сжимал её слишком сильно. Марина сидела за столом, спокойно помешивала чай и смотрела на мужа так, как смотрят на большого раненого зверя: с сочувствием и твёрдостью. — Олег, — начала она мягко, — перестань мерить шагами плитку. Её уже жалко. Он остановился. Резко. — Марин, у твоей дочери на шее был запах! — он прошипел. — Такой запах, что у меня глаза заслезились. Они там пол-ночи, что ли… — он не договорил, сглотнул, щеки порозовели от ярости.— Я ему голову откручу. Я клятву давал себя контролировать, но если он… Марина подняла ладонь. — Олег. Одно слово — и будто гаечный ключ вставили в механизм его ярости. Он выдохнул. Она продолжила — тихо, но уверенно: — Настя взрослая, Олег. Понимаешь? Не ребёнок. Не крошка. Не тряпичная куколка, которую надо держать под замком. Он открыл рот для возражения. Но Марина опередила: — Она — омега, у которой есть свои желания, свои порывы, свои решения. Она не будет вечно прятаться за твоей спиной. Олег нахмурился ещё сильнее, но взгляд дрогнул. — Она слишком молодая, — буркнул он. — Не понимает, что делает. — Понимает, — мягко возразила Марина. — Поверь мне как женщине. Она знает, чего хочет. Олег отвёл глаза. Марина тихо добавила: — И хочет она одного. Точнее — одного конкретного альфу. Олег фыркнул: — Да я вижу, кого она хочет. Он утром чуть столб не снес, пока её целовал. Марина закусила губу, подавляя улыбку. — Он её любит, Олег. — Он молодой альфа с перегретыми гормонами! — И всё равно любит. Олег замолчал. Марина положила ладонь поверх его руки. — Посмотри на вещи трезво. Если ему было бы плевать — он бы давно сорвался. А он держится. Ты же сам рассказывал, как он контролирует себя в клинике. Как помогает агрессивным альфам, как учится регулировать феромоны. Олег нахмурил брови, но молчал. Марина говорила спокойно, но в глазах стояла стальная уверенность: — Этот мальчик держится из последних сил. — А она? — хрипло спросил Олег. — Она… — Марина улыбнулась чуть печально, — …она просто влюблена. По-настоящему. И если ты попробуешь их разорвать… она тебе этого не простит. Вспомни, как она отчаянно его утром защищала, даже готова к врачу идти, чтобы доказать тебе, что они не спали. Тишина в кухне стала плотной, как летний воздух. Олег сел, руки уткнул в стол. — Я просто… — голос его стал слабее, — …не хочу, чтобы она рано в это всё полезла. Ей нужно время. Мозги успокоить. А он… он её заводит. Марина хмыкнула: — Потому что это её пара. Это нормально. — Мне ненормально! — вспыхнул Олег. — Это потому что ты отец, — спокойно сказала она. — И хочешь защитить. Но защитить — не значит спрятать. Им нужно пространство. Нужна свобода. И доверие. Олег смотрел на жену долго. Тяжело. Взвешенно. С болью, которая бывает только у родителей. И наконец выдохнул: — Ладно… Марин. Хорошо. Я… попробую. Она улыбнулась и погладила его по щеке. — Вот и умница. А теперь иди. Настя захлопнула дверь так, что квартира содрогнулась. Её надо обнять. И объяснить, что ты не монстр. Олег фыркнул: — С чего ты взяла, что она пустит меня в комнату? Марина рассмеялась: — Потому что она — твоя дочь. Она орёт, бьётся, хлопает дверьми… Но без тебя жить не может. Ты ее любимчик. Олег втянул воздух, борясь с эмоциями, и поднялся. — Ладно. Пойду… пока она там всё не вынесла. Марина, провожая его взглядом, шепнула: — Всё у них будет хорошо, Олежек. Им просто нужно… немного свободы. А тебе — немного терпения. И надежда, тихая и лёгкая, вдруг стала жить в этом доме.