Пикник

Май ворвался в их жизни как вспышка — тёплая, пахнущая солнцем и мокрой травой. Воздух был густым от цветущих деревьев, и в нём будто растворялись феромоны, делая мир мягче, теплее, опаснее. И Настя с Лёшей… уже не могли друг без друга. Не в переносном смысле. Физически. Когда он отпускал её руку — ей казалось, что под рёбрами что-то проваливается. Когда она отодвигалась на шаг — он чувствовал, будто в груди вырывают жилу. И оба делали вид, что всё нормально. Хотя нормального в этом не было ничего. В школу они доходили, как единый организм — плечо к плечу, пальцы переплетены. Настя всё время тянулась носом к его шее — будто проверяла, на месте ли он. Лёша едва дышал, чтобы не потянуть её ближе, чем позволено. Уроки превращались в пытку. Колени соприкасаются — и ни один не отодвигается. Пальцы под партой встречаются — и будто ток проходит. Каждый поворот головы — поцелуй почти случается, но кто-то обязательно кашляет или подходит учитель. Учителя сходили с ума. На геометрии: — Волков! Отсядь от Романовой, ты сидишь к ней лицом, а не к тетради! Лёша лениво: — Мне так лучше видно. — Что — видно?! Он на неё посмотрел, чуть улыбнулся: — Всё. Настя моментально отводила глаза, краснела до ушей. На биологии учительница, опытная женщина, выдержавшая трёх выпусков подростков-альф, всё равно сдалась: — Романова, ваш… друг… отвлекает весь класс. Настя тихонько: — Он… просто рядом сидит. — Он рядом сидит вот так уже двадцать минут, — учительница указала на то, как Лёша уткнулся носом ей в висок, вдыхая запах. — И, между прочим, фонит так, что у меня журнал потеет. Лёша не отстраняется. Только бурчит ей в волосы: — Скажи, что я не мешаю. Настя опускает глаза, едва слышно: — Он… не мешает. Учительница тихо ударилась лбом о доску. На переменах было хуже всего. Настя подпирала шкафчик, беззащитная и красивая, и Лёша просто подходил — и обнимал за талию, как будто это его природа. Он уткнулся носом в её шею: — Ты так пахнешь… Настя дрогнула. — Лёша… здесь люди… — Мне всё равно. Он ещё крепче притянул. Она буквально таяла у него в руках. — Назови место, где можно, — прошептал он, — и я туда тебя отнесу. Настя захихикала, толкнула его локтем: — Ты ненормальный. — Я твой, — сказал он, не отрываясь от её шеи. От этого у неё ноги подкашивались. Одноклассницы проходили мимо, вздыхали: — Ну всё… это конец. Они теперь навсегда. Парни жаловались директору на “аллергию на феромоны”. Главное — директор не удивлялся. Дома — отдельный ад. Марина, увидев, как Настя сидит у Лёши на коленях: — Романова! Слезь немедленно! Это дом! Здесь едят, спят, работают, а не… это! Настя начинала вставать — Лёша не отпускал. — Мам… — выдыхала Настя, — мы просто… — Вы "просто" уже два часа сидите как слипшиеся котята! Олег входил в гостиную, застывал, хватаясь за виски: — Я просил ПЯТЬ минут дистанции. Пять! Волков, сколько прошло? Лёша честно: — Три с половиной. Настя тихо смеялась, спрятав лицо ему в плечо. Олег махал рукой, сдаваясь: — Всё… я пошёл пить валерьянку к Павлу. Вы меня похороните раньше времени. И всё же никакие ноты, замечания и приказы не могли остановить то, что происходило. Настя тянулась к нему как к теплу. Лёша — как к воздуху. И каждый их поцелуй был чуть долгим. Каждое касание — чуть незапланированным. Каждый взгляд — чуть более открытым. Май цвёл. Феромоны звенели в воздухе. И они — тоже. Свободные, влюблённые, не умеющие прятать чувства. Тянулись друг к другу так безумно, так по-настоящему, что мир вокруг мог исчезнуть… и они бы этого даже не заметили. Когда они оставались вдвоём — не было ни школы, ни родителей, ни строгих правил. Мир сжимался до двух сердцебиений, двух дыханий, двух пар рук, которые никак не могли перестать искать друг друга. Вечер. Комната Насти залита мягким светом из окна. Она сидит на подоконнике, босые ноги подтянуты к груди, платье чуть сползло с плеча. Лёша заходит — тихо, чтобы не спугнуть момент, но она чувствует его сразу. Её запах становится теплее, мягче, тянется к нему, как невидимая ниточка. Он подходит сзади и обнимает, скользя руками по её талии — медленно, будто смакуя каждое касание. Настя дрожит, но не отстраняется — наоборот, откидывается к нему, позволяя себе утонуть в его тепле. — Мне с тобой… очень хорошо, — шепчет она в его футболку, вдыхая его запах, словно он её лекарство. Он наклоняет голову, касается носом её волос, проводит пальцами по её бедру — едва-едва, осторожнее, чем дышит. — А мне с тобой так, будто всё правильно, — тихо отвечает он. Голос низкий, чуть хриплый. Такой бывает только когда он держит себя в руках. Он сжимает её крепче — ровно настолько, чтобы она почувствовала его силу, но не испугалась. — Как будто так всегда и должно было быть, — добавляет он, скользя ладонью выше, до её плеча. Настя поднимает лицо к нему — глаза блестят, дыхание тихое-тихое. Её пальцы находят его шею, проводят по коже — неуверенно, но с такой нежностью, что у Лёши внутри всё сжимается. — Нам… точно не слишком?.. Она едва касается его губ своим вопросом — и этим вопросом она ровно на шаг от грани, за которую им нельзя. Лёша улыбается краешком губ. Опускает лоб на её лоб. — Мы всего лишь дышим рядом, Мышь, — шепчет он. Его ладонь скользит с её плеча на ключицу — медленно, почти осторожно. Её дыхание сбивается. Запах вспыхивает, тёплый, сладкий. — Хотя… — он тихо смеётся, — иногда дышать сложно. Настя тихо хихикает, но звук дрожит. Она проводит пальцами по его щеке, по линии скулы, по губам — изучая его так, как будто ей наконец можно. Лёша закрывает глаза, выдыхает чуть резче, чем нужно. Он едва-едва наклоняется к её шее и касается кожи губами — одно прикосновение. Настя тихо всхлипывает от ощущения, прикусывает губу. Он тут же отстраняется на миллиметр — держит себя, как тигр на цепи. — Осторожно… — хрипло говорит он. — Если ещё раз так вздохнёшь — я точно сорвусь. Она краснеет до груди. — Я… не специально. — Даже хуже, — улыбается он, — ты даже не понимаешь, какое ты для меня искушение. Настя вдруг тихо, очень тихо говорит: — Лёш… я тебя… очень люблю. У него вырывается вдох — быстрый, горячий. Он берёт её лицо ладонями, медленно, словно боится причинить боль. Смотрит прямо в глаза — долго, пристально, будто запоминает каждую искру. Потом целует. Не жадно. Не резко. А мягко. Нежно. Так бережно, будто держит её сердце губами. Она дрожит. Сжимает пальцами его футболку. Её губы двигаются неуверенно, чуть неровно — и от этого поцелуй только честнее. Он отрывается так же медленно, как начинал. — Я тебя обожаю… — шепчет он на её губах. — Если скажу сильнее — ты испугаешься. Она прижимается лбом к его груди, пытаясь отдышаться. Он гладит её по спине, проводит пальцами по линии талии — едва касаясь, мучительно осторожно. Она тихонько просит: — Ещё обними. Он усмехается: — Я бы не отпускал вообще. И он правда не отпускает. Сидит с ней на подоконнике, прижимая к себе, вдыхая её запах, пока за окном гаснет солнце. Там, вдвоём, в этом маленьком мире мая и нежности, они сходили с ума друг по другу — но всё ещё держали ту тонкую грань, которую им рано было переступать. Пока. Директор вызвал родителей так срочно, что даже секретарь выглядела напуганной — будто в школу принесли не бумаги, а гнездо разъярённых ос. Олег и Павел вошли вдвоём, как всегда — два врача-профессионала, два мужчины, которые понимают гормоны лучше, чем собственные эмоции. В кабинете — директор, завуч, школьный психолог и два бейджика «мы устали от ваших детей». Директор глубоко вздохнул: — Уважаемые родители… нам нужно поговорить о… поведении ваших подростков. О Насте Романовой и Алексее Волкове. Олег сжал переносицу: — Что они натворили на этот раз? Психолог сразу: — На уроках они… слишком близко. — На переменах — слишком тесно. — На коридорах — слишком активно демонстрируют привязанность. — Учителя жалуются на… феромонный фон. Павел не выдержал — тихо фыркнул, будто услышал наивную шутку. Олег качнул головой, стараясь выглядеть профессионально: — Господа… это возрастное. У них закрепилась пара. Завуч чуть не выронила папку: — Закрепилась?! Но… им же шестнадцать! Павел этим своим врачебным, спокойным тоном пояснил: — В шестнадцать феромонные механизмы работают даже мощнее, чем у взрослых. У альф всплески идут на 20–30% выше нормы, особенно если омега пережила начало первой течки в его присутствии. Все замолчали. Директор осторожно: — То есть… то, что Волков буквально не отходит от Романовой… — Научно объяснимо, — кивнул Олег. — Если альфу с омегой сейчас жёстко разделить — будет хуже. И для них, и для всех вокруг. Психолог подняла бровь: — Насколько хуже? Павел поправил очки, будто собирался читать лекцию студентам: — Альфа будет агрессивен, тревожен, дезориентирован. Омега — нестабильна, эмоционально перегружена и склонна к панике. Их гормональные фоны синхронизировались. Оторвать одного — дестабилизировать обоих. Директор уставился на них так, будто перед ним сидели два специалиста по диким животным, а не феромонным системам человека: — Но… уроки! Дисциплина! Учителя жалуются, что Волков «фонит»! Олег терпеливо: — Мы объясняем. Это временно. Их гормоны на пике после привязки. Сейчас у них идёт стабилизационный период пары. Он длится от двух до четырёх месяцев. Потом они успокоятся. Немного. Директор переводит взгляд с одного отца на другого. — То есть… вы считаете… лучше не разрывать их на уроках? Павел улыбнулся уголком губ — беззлобно, но с профессиональной уверенной иронией: — Если вам дороги нервы педагогов — лучше нет. Посадите их подальше и забудьте до одиннадцатого класса. Небольшая пауза. Завуч осторожно потирает виски. Психолог делает пометку в блокноте: «оставить вместе → снизит фон». Директор наконец выдыхает: — Ну… будем надеяться… что за лето они остынут. Олег и Павел одновременно — с одинаковой интонацией: — Очень вряд ли. Директор замер. Завуч едва не подавилась воздухом. Психолог закрыла блокнот. Павел пожал плечами: — Мы можем только надеяться. Олег добавил: — Лето — длинное. Гормоны стабилизируются. Феромоны улягутся. И, возможно, в сентябре они будут вести себя чуть-чуть спокойнее. Директор с надеждой: — Хоть чуть-чуть? Павел: — На один процент — да. Гарантию дать могу. Олег: — На два — если повезёт. Директор устало рухнул на спинку кресла: — Ладно… Пара так пара. Только… пусть хотя бы язык в школе не используют. Олег и Павел переглянулись. Улыбнулись одинаковой хищной улыбкой двух отцов, прошедших уже весь этот омегаверский цирк. — Мы передадим, — вежливо пообещали они. И оба прекрасно знали: Лёша и Настя — не остынут. Не успокоятся. И уж точно не отдалятся. Директор только начал подпирать виски, готовясь продолжить длинную лекцию о «школьной дисциплине», как Павел обменялся коротким взглядом с Олегом. Тот взгляд, который мужчины понимают без слов. Павел поправил манжету рубашки, достал из портфеля аккуратную папку, и совершенно буднично — почти лениво — положил её на стол директора. — Кстати, — произнёс он тоном человека, который обсуждает погоду, — мы с Олегом Сергеевичем хотели поддержать школу. Помочь с благоустройством. Слушал нужна новая вентиляция в столовую… и спортивный зал у вас в проекте висит уже два года. Олег кивнул, добавляя: — И кабинеты биологии можно обновить. Хорошо бы детям показывать современное оборудование. Директор, который секунду назад собирался ругать их детей за чрезмерные поцелуи, остановился. Прищурился. Медленно открыл папку. И застыл. На первой странице — сумма, от которой даже банковскому менеджеру пришлось бы сесть. — Эм… эээ… — директор сглотнул. — Это… вы… вы уверены? Павел мягко: — Более чем. Школе это нужно. Детям — тоже. Олег невозмутимо: — Считайте это… вкладом в образование. И инвестицию в здоровый феромонный климат. Завуч чуть не потеряла сознание. Психолог захлопнула блокнот, будто все её жалобы исчезли сами собой. Директор три раза моргнул, ещё раз взглянул на цифру, и внезапно заулыбался так широко, будто ему сообщили, что школа выиграла грант на десять лет вперёд. — Ну… — директор кашлянул, — ну… поведение подростков… конечно… кое-где… эмоциональное, но… в рамках… так сказать… юношеского периода адаптации… Павел вежливо кивнул: — То есть — всё в порядке? — Абсолютно! — директор засиял. — Более того, раз уж у ребят такая… феромонная… связь, мы можем… м-м… позволить им сидеть вместе. Даже желательно! Чтобы… не создавать стрессовую ситуацию. Олег с видом человека, который понимает физику и цинизм этого мира одновременно, тихо кивнул: — Очень мудрое решение. Директор готов был подписать всё что угодно: — Если что-то нужно — обращайтесь! И… конечно… школа благодарна вам за вклад! Волков, Романова — дети хорошие! Отличные! Образцовые! Олег хмыкнул: — Это вы им расскажите. Павел добавил: — И лучше не на уроке биологии. Там они и так… фонят. Директор замахал руками: — Что вы! Что вы! Всё прекрасно! Пусть… пусть фонят… главное — образование в безопасности! Когда они вышли из кабинета, Олег тихо сказал Павлу: — Думаешь, мы только что купили у школы полгода спокойствия? Павел пожал плечами: — Нам не спокойствие нужно. Нам нужно, чтобы они рядом сидели и не ломали друг другу психику. Олег вздохнул: — Тогда… это была лучшая инвестиция месяца. Павел хмыкнул: — Недели. Олег усмехнулся: — Часа. Они оба знали: Директор теперь закроет глаза даже на то, что Настя и Лёша будут держаться за руки во время контрольной. И даже если Волков опять поцелует Романову в коридоре — директор лишь поправит галстук и скажет: — Главное, чтобы любили… эм… учёбу. Да. Финансирование действовало лучше любого феромона. Двор у Волковых был залит солнцем. Воздух пах свежей травой, дымком от мангала и сладким сиропом от морса, который Катя поставила охлаждаться в тень. Лёша услышал Настю раньше, чем увидел — по запаху. Лёгкому, прозрачному, тёплому, как весенний воздух. Хотя они провели вместе полночИ — гуляли у дома, болтали обо всём, смеялись и в сотый раз целовались под фонарём — но сейчас, когда Настя вышла из соседнего дома вместе с родителями, он отреагировал так, будто не видел её неделю. Она шла, держа за руку маленького Севу, Марина и Олег шли следом. И Лёша буквально вспыхнул. Он не просто подошёл — он вылетел ей навстречу, как будто её появление было кислородом после долгого погружения. — Настя! — в голосе счастье, яркое, не контролируемое, почти мальчишеское. Он без слов забрал у неё все пакеты, одной рукой легко подхватил Севу, а другой — уже держал Настю за талию, плотно, уверенно, так, будто она только его. Просто так. Потому что мог. Потому что за ночь соскучился снова. Настя смутилась, но не отстранилась. Щёки мгновенно розовеют. — Привет… — тихо сказала она. — Привет, — Лёша почти выдохнул. И мягко коснулся носом её виска, вдохнув знакомый тёплый запах, от которого мир у него всегда проваливался куда-то ниже солнечного сплетения. Олег громко кашлянул. — Эй! Не забываем, что мы на семейном празднике. Лёша даже не моргнул: — Мы и есть семья, — спокойно, почти буднично сказал он, всё так же удерживая Настю за талию. Олег открыл рот — явно собираясь возразить, — но Марина мягко толкнула его локтем, скрывая улыбку: «Пусть. Ты всё равно его уже не переубедишь.» Настя тихо уткнулась лбом в Лёшину грудь, скрывая смущение, а он только крепче сжал её ладонь. Как будто ночь между ними не закончилась. Как будто он снова увидел самое важное в своей жизни. Пикник жил своей привычной майской жизнью. Катя резала фрукты, бросая ягоды в огромную миску. Павел стоял у мангала, от него поднимался ароматный дымок. Марина раскладывала салаты на столе. Олег собирал горку для Севы, периодически ругаясь исключительно шёпотом. А Лёша… Лёша существовал только вокруг Насти. Она будто стал его орбитой — двигался за ней, вдоль неё, вокруг неё. Не на метр не отходил. Каждое его касание было естественным, будто они так жили всю жизнь: Он касался её ладони, поглаживал большим пальцем её костяшки. Он поправлял выбившуюся прядь, и Настя замирала, когда его пальцы касались её виска. Он вставал у неё за спиной, обнимая так легко, как дыхание. Он держал её за талию, когда она наклонялась к коляске с маленьким Димой — его рука тёплая, широкая, уверенная. — Осторожно, Мышь, ступенька, — шепнул он, наклоняясь к её уху. Настя вспыхнула так ярко, что солнце могло бы отдыхать. — Сева, не беги! — прикрикнул он. — Тут Настя идёт. — Тебе воды? — уже тянет бутылку, не спрашивая долго. А когда на её щеку попала капля морса, он провёл по ней пальцем — медленно, чуть дольше, чем надо. Настя вздрогнула. Почти незаметно. Но Лёша заметил. И улыбнулся в упор, так, будто знал все её слабости. Они катали коляску по саду — и смеялись так, как смеялись в десять лет, когда строили шалаш за гаражами. Сева бегал вокруг них, изображая динозавра, а Лёша вдруг нагнулся, зарычал вместе с ним, и схватил Настю за талию, «пугая» её. Настя заверещала и рассмеялась — звонко, чисто, счастливо. А он смотрел на неё так, как будто весь мир сузился до лучей солнца на её волосах. И всё время — держал её руку. Пальцы переплетены. Тепло — общее. Дыхание — общее. Жить хотелось именно так. Настя вела коляску по садовой дорожке и, не оборачиваясь, сказалa: — Лёш… а можно… хотя бы минуту без касаний? Ты… будто всё время меня трогаешь. Он подошёл ближе, почти прижимаясь плечом: — Я проверяю. — Что? — она хмыкнула. Он посмотрел прямо в её глаза — серьёзно, честно: — Что ты не исчезла. Настя прикусила губу. Щёки загорелись — не от солнца. — Дурак ты, Волков… Он усмехнулся: — Твой, — сказал тихо, без тени сомнения. Она фыркнула, но пальцы на его руке сжались крепче. И Лёша понял: она не отпустит. И он — никогда. К обеду воздух во дворе Волковых стал плотнее, теплее: жар от мангала смешивался с запахом зелени, солнце заливало всё ровным медовым светом. Настя ходила по саду — то катала коляску с Димой, то бегала за Севой, то помогала Кате разложить ягоды. Лёша всё время был рядом — держал её за руку, подхватывал Севу, когда тот падал, донимал глупыми шутками, воровал поцелуи в висок, пока никто не смотрит. Настя смеялась — тёпло, открыто. И в какой-то момент Лёша поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. Он стоял у стола, помогая Павлу переворачивать мясо, когда Настя вернулась из дома с тарелками. Солнце упало на неё под правильным углом, ветер чуть поднял подол платья, волосы блеснули — и Лёша будто заново увидел её. Белое платье. Тонкое, лёгкое, хрупкое почти до прозрачности. Ткань цеплялась за её талию мягкими складками, и казалось, что Настя идёт — и заодно двигается сама весна. Он завис. Физически. Рука с щипцами застыла над мангалом. Павел хмыкнул: — Эй, Волков-младший, ты мясо или девушку жаришь? Следи за шампурами. Но Лёша не слышал. Настя подошла ближе — и улыбнулась ему так светло, что у него перехватило дыхание. Он сглотнул — и только потом выдал: — Настя… ты сегодня… ну… как будто… похожа на весну. Она моргнула: — Это что за комплимент такой, Волков? Он покраснел сразу, до корней волос: — Я хотел сказать… — он сдался, опуская руки. — Что ты… невероятно красивая. Настя на секунду замерла, губы дрогнули — и она тихо ответила: — Ты опять делаешь так, что я краснею… Лёша улыбнулся, тёпло, уверенно: — Отлично. Значит, всё работает. — Дурак, — она толкнула его плечом. Он поймал её руку, прижал к губам. Настя вспыхнула — и, смеясь, вырвала ладонь. Сева в этот момент нёсся по саду, как спутник без орбиты, и Настя, смеясь, кинулась ловить его. Лёша — за ней. Смех, солнце, трава, взмахи платья, его руки на её талии. Павел, оторвавшись от мангала: — Я же говорил: у этих двоих пчёлы в голове. Олег буркнул: — Это не пчёлы. Это гормоны. Очень активные гормоны. Марина с Катей переглянулись. Марина улыбнулась: — Ну что вы хотите? Весна. Катя прижала Диму к себе: — И пара у них сильная. Это видно. Олег закашлялся, но промолчал. Потому что видел: как Настя, обернувшись через плечо, смеётся над Лешиной шуткой, а Лёша — ловит её взгляд так нежно, что весь сад будто тускнеет вокруг них. Машина Ильи влетела к воротам Волковых так резко, словно тормоза были исключительно декоративной деталью. Двери хлопнули почти одновременно — и из салона высыпала вся их громкая, разношёрстная компания. Денис, размахивая руками, как дирижёр на амфетамине. Маша — его девушка, миниатюрная, в ярком топе, подпрыгивала, визжа от восторга. Саша и Лера — обнявшись, сияя так, будто выиграли Grammy. Илья, конечно, впереди всех, как лидер клана кочевников. Они орали на всю улицу: — СТО ТЫСЯЧ НА ЮТУБЕ!!! — СЕЕЕМЬСОООТ ТЫСЯЯЯЧ В ТИКТОКЕЕЕЕ!!! Настя взвизгнула от неожиданности, уткнулась лбом в спину Лёши — будто он мог спрятать её от всего мира. — Господи, заткнитесь! — зашипела она. — Это пикник, семейный! А вы… как стадо павлинов! — Это мы! — гордо объявил Денис. — Павлины группы Grey Pulse, между прочим! — Grey Pulse? — переспросил Олег, выходя на крыльцо. — Это кто такие? Денис тут же расправил плечи. — Мы! Легенды будущего российского поп-рока! Олег глухо хмыкнул. Павел рассмеялся. Катя, вытирая руки о фартук, подошла ближе: — И что такое… тикток? Лера простонала драматично: — Ну этого не может быть, ну как… это же… Марина мягко прервала: — Покажите. Мы тоже хотим понимать, чем живёт молодёжь. Илья стоял уже с готовым телефоном, сияя, как прожектор: — Легко! Настя: — НЕ надо, Илья… — Надо, — ухмыльнулся он. И включил первый тикток. На экране: Настя, смеясь, танцует на репетиции. Лёшина огромная толстовка висит на ней почти до колен. Она спотыкается о провод, падает на Сашу — все хохочут. Второй ролик: Настя поёт кусочек новой песни. Глаза сияют, голос чистый — даже Олег удивлён. Третий: Она сидит на полу, ест яблоко и отмахивается от Ильи, который снимает её в упор. На заднем фоне — Лёша, который ревниво смотрит в камеру. Настя закрыла лицо ладонями: — Вы… УБЬЮ… вас… всех… выключи это НЕ-МЕД-ЛЕН-НО. — Ооо, звезда стесняется, — протянула Маша. — Лёёёша, сделай что-нибудь! — возмолилась Настя, дёрнув его за рукав. Лёша уже знал, что делать. Спокойно, уверенно — притянул её к себе одной рукой. Прижал к груди. — Всё нормально, Мышь. Они пусть кричат. А ты — со мной. Илья фыркнул: — Охрана подключилась. Лёша посмотрел на него. Очень тихо. Очень спокойно. — Ты хочешь это обсудить? Илья поднял руки, отступил: — Всё-всё, Волков. Не жру твою омегу, расслабься. Настя толкнула его локтем: — Не говори так! Лера неожиданно: — Мы едем на вечеринку! Настя, поехали с нами! Лёшу тоже берём! Пусть Grey Pulse сегодня будет в полном составе плюс охранник-альфа! Саша подхватил: — Дааа, Романова, мы без тебя не пойдём! Настя ахнула: — Нет! Нет! НЕТ! Вы меня уже позорите, а если поедем туда… я утону в стыде! — Тогда утонем вместе, — подбодрил Денис. — Уходите! — Настя уже махала руками, красная до ушей. — Уходите! ВСЕ! Ребята ржали так, что соседи наверняка думали, что у Волковых снимают шоу. Они уселись в машину, Илья крикнул: — Романова! Позвони, когда осознаешь свою славу!!! Машина рванула с места — и скрылась за поворотом. Тишина повисла на долю секунды. Потом: Павел: — Весёлая у нас молодёжь. Катя, с восхищением: — Настя, ты так мило танцуешь! Марина, довольная: — Я-то думала, вы просто в гараже шумите. А вы вон — звёзды. Олег, не выдержав: — Алексей, сколько у них… этих… подписчиков? — Семьсот тысяч в тиктоке, — гордо ответил Лёша. — Семьсот… — Олег приподнял брови. — Ну. Тогда… мы этим пикником не ограничимся. Надо подумать о безопасности. Вдруг поклонники в дом начнут ломиться. Настя закрыла лицо руками и тихо простонала: — У меня нет семьи. Я сирота. Меня удочерили случайные люди. Лёша обнял её покрепче — и шепнул в макушку: — С ними весело. С тобой — идеально. Настя смутилась, улыбнулась — и уткнулась в его плечо. Лёша взял Настю за руку — так крепко, будто боялся, что она растворится в воздухе, — и повёл по лестнице наверх, к себе. Дверь в его комнату открылась тихо. Настя замерла на пороге. Комната была другой. Совсем другой. Ни плакатов супергероев, ни стопок старых комиксов, ни хаоса подростка — всё исчезло. Теперь: чёрные стеллажи, книги по физиологии и спорту, гантели, аккуратный рабочий стол, большой аквариум с неоновыми рыбками, и — главное — огромная муравьиная ферма, в которой бегали десятки блестящих, быстрых существ по прозрачным туннелям. Но сильнее всего чувствовалось другое: запах Лёши. Густой. Тёплый. Такой явно мужской, что у Насти слегка закружилась голова. — У тебя тут… — она сглотнула. — Так пахнет… тобой. Лёша усмехнулся, наклонившись к её щеке. — А ты думала, я дома не существую? Она толкнула его плечом, смущённо: — Дурак. — Твой, — привычно ответил он. Он подошёл к ферме. — Смотри. Это — солдаты. Это — рабочие. А это… — он постучал по одной из колоний, — кормилицы. Они ухаживают за молодыми. Настя наклонилась ближе, глаза блестят — ей правда интересно. — Лёш… это… невероятно. — Я знаю, — тихо сказал он. И взгляд был направлен не на муравьёв, а на неё. Она склонилась к стеклу ещё ближе — и именно в этот момент он решил. Резко, одним движением, подхватил Настю за талию и толкнул на кровать. — А-АА! ЛЁША!! — Настя взвизгнула и расхохоталась. — ТЫ… что ты делаешь?! Но СЕЙЧАС он выглядел слишком довольным собой. Он схватил одеяло — и принялся вытирать им её плечи. Потом подушки — об её живот, голову, волосы. Потом простыню — аккуратно, но настойчиво, прямо по её талии. Настя взвыла: — ВООЛКОВ!!! ТЫ СОВЕРШЕННО СПЯТИЛ?! Он невинно: — Я мечу территорию. — ЧТО?! — Ну а что? — он пожал плечами, как будто объяснял погоду. — Вдруг сюда зайдёт кто-то чужой. А тут — бац. И твой запах. Везде. Настя захохотала, пытаясь отбиться ногами: — Ты сумасшедший! — Зато твой, — усмехнулся он. Он одним движением схватил одеяло — и завернул в него Настю, намотав, как кокон. — Э-эй! Нет! Лёша! Нет!! Поставь!!! — Настя извивалась, но сил не хватало. — Волков, клянусь, я тебя укушу! — Попробуй, — довольно произнёс он и, прижимая её плечом, зафиксировал её на кровати. Она была полностью обездвижена — только нос выглядывал из кокона. И он начал. Быстрые, короткие, тёплые поцелуи:в щёку, в другую щёку, в нос, в подбородок, в лоб, и — очень осторожно — в уголок губ. — Лёооошаааа! — Настя уже ломалась от смеха. — Отпусти! Я сейчас умру! Я… я… — она пыталась дышать сквозь смех, — я не могу! Перестань так делать! Он остановился ровно на секунду, наклонился к её губам и прошептал: — Никогда. Её глаза расширились. Запах стал сладким, густым. А он — только крепче обнял кокон. Мир полностью исчез. Остались только: Лёша, Настя, кровать, пахнущая ею, и комната, наполненная их смехом и феромонами. Лёша всё ещё удерживал её в коконе — тёплом, мягком, пахнущем Настей. Она хохотала, дёргалась, пыталась высвободиться, но потом вдруг… замерла. Совсем. Смотрела на него оттуда — из одеяла, только глаза видны. Большие. Смущённые. И слишком серьёзные. — Лёш… — голос тихий, едва слышный. — Я… хочу попробовать секс с тобой. Мир на секунду провалился под Лёшиными ногами. Он выдохнул так резко, будто удар в солнечное сплетение получил. — Нет. Сразу. Жёстко. Даже слишком быстро. Настя дёрнулась в коконе: — Почему?! Я взрослая! Мне почти шестнадцать! И это нечестно, что у ТЕБЯ уже было, а у меня нет! Лёша зажмурился. Сильно. Он опёрся лбом о её лоб — через одеяло — и выдохнул, словно пытался удержать раскалённый металл в руках. — Настя… — голос хриплый. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. И вот именно поэтому — нет. Она дёрнулась, пытаясь высунуть руки: — Почему?! Я же хочу! Он зажал её одеяло локтем, удерживая, чтобы она случайно не вывернулась и не прижалась слишком близко. Потому что если прижмётся… Он уже не будет тем разумным Волковым, который шутил про пчёл. Он станет альфой. Тем самым, от которого Настю сейчас нужно беречь. — Твой отец убьёт меня, — наконец выдохнул он. — Сначала один раз, потом ещё два. Потом воскресит и убьёт снова. Настя фыркнула, краснея: — Папа вообще не при чём! Это МОЁ тело, МОЙ выбор, я тебя хо… Лёша зажал ей губы ладонью. Просто чтобы она не проговорила вслух то, что взорвёт ему мозг окончательно. Он наклонился ниже, скрывая лицо в её шее — прямо над воротом одеяла. Он не целовал. Просто дышал. Тяжело. Срываясь. Губы дрожали. Запах Насти — её желание, её смущение, её честность — брызнул в него, как удар тока. По спине прошёл жар, пальцы впились в матрас, мышцы свело. Он сжал зубы. Медленно. Болезненно. — Чёрт… Настя… — он прикрыл глаза. — Ты даже не понимаешь… как сильно я тебя хочу. И если я начну… я не остановлюсь. Она замолчала. Совсем. Только дыхание — горячее, учащённое — щекотало его ладонь. Лёша заставил себя поднять голову, посмотреть ей прямо в глаза. — Поэтому — нет. Сейчас нет. У тебя ещё будет первый раз. И он будет нормальный. Не вот так, когда я держу тебя в одеяле, чтобы не… — он выдохнул, язык заплёлся, — …не потерять остатки разума. Он отодвинулся на сантиметр. Но запах… запах был везде. В волосах. В одеяле. В его коже. Настя тихо буркнула, смутившись до ушей: — Честно обидно, что у тебя был опыт. Он усмехнулся. Горько. Неспокойно. — И честно хорошо, что у тебя — нет. — Почему? — Потому что я хочу быть первым, — не глядя в сторону, сказал он хрипло. — И последним. Только не сейчас. Не так. Не когда я… — он сбился, сглотнул, — …еле себя контролирую. Настя, вся красная от слов, попыталась перевернуться в коконе: — Тогда… развяжи меня. — Ни за что, — усмехнулся он снова и поцеловал её в лоб. — Пока ты вот так лежишь, я ещё могу думать. Он сел рядом, провёл рукой по её щеке. С нежностью. С жаждой. С такой силой чувства, что она тихо втянула воздух. Лёша закрыл глаза. И вдохнул. Глубоко. Сорванно. Пытаясь утопить в себе тот инстинкт, который шептал: "Возьми. Твоя. Сейчас." — Настя… пожалуйста… не говори таких вещей, если не хочешь, чтобы я… потерял голову. Она сглотнула. — А если хочу? Он судорожно провёл рукой по своему затылку и выругался шёпотом. — Тогда… — он посмотрел на неё так, будто она была солнцем и огнём одновременно, — …тогда мне придётся уйти. Или начать отжиматься. Прямо сейчас. Ты выбирай. Она тихо рассмеялась, всё ещё завернутая. — Псих. — Твой псих, — выдохнул он, борясь с жаром под кожей. — И я держусь. Ради тебя. Только ради тебя. И впервые за день он выглядел не уверенным, а… беспомощным от любви. Настя лежала в коконе уже минут десять — смешная, сердитая, вся тёплая, с растрёпанными волосами. И вдруг — дёрнулась. Сильно. Пытаясь провернуться, вытянуть шею, выбраться хотя бы наполовину, лишь бы… дотянуться до его губ. Она подалась вперёд, почти перевернулась на бок, одеяло натянулось, как тугая паутина. — Лёш… иди сюда… — она тянется к нему, губы едва не касаются его подбородка. Но он поймал её лоб ладонью, мягко оттолкнул назад и хмыкнул: — А вот это — нет. Ты опасная в таком состоянии. — Волков!! — Настя забилась ещё сильнее. — Пусти меня! Я хочу… — Угу, я в курсе, чего ты хочешь, — Лёша покосился на её покрасневшие щёки, на блеск в глазах и захохотал. — Именно поэтому я тебя и замотал. Предчувствовал, что ты начнёшь ко мне приставать. И прежде чем она успела снова податься вперёд, он достал телефон. — Не смей, — прошипела Настя. — Не смей, Лёша! — Улыбнись! — слишком радостно объявил он и включил камеру. — ВОЛКОВ! Я ТЕБЕ ЭТО НЕ ПРОСТ— — Тсс, — Лёша сделал вид, что комментирует видео. — Экземпляр омеги в естественной среде обитания. Видим редкое состояние — «Разъярённая гусеница»… Настя из кокона: — Я НЕ ГУСЕНИЦА! ДАЙ СЮДА ТЕЛЕФОН!!! Она снова попыталась дёрнуться, почти выскочила из одеяла — но Лёша прижал её плечом и вернул обратно. — Осторожно, — он ухмыльнулся. — Ты выпадешь, расплавишься и убежишь. — Я УБЕГУ? ВОЛКОВ, Я ТЕБЯ СЕЙЧАС УБЬЮ! — Записываю, — сказал он серьёзным голосом, приближая камеру к её лицу. — «Настя Романова — угрожает молодому альфе». Материал для суда. — Лё-ша!! — она взвыла, вся красная, яростная, но уже смеющаяся. — Отключи камеру! Я серьёзно! — Ты прекрасна, — сказал он и щёлкнул фото. Она онемела. — Что? Лёша убрал телефон, наклонился ближе и коснулся губами её носа. — Ты. Прекрасна. Особенно когда хочешь меня ударить. Настя закрыла глаза, пытаясь не растаять под ним. — Развяжи меня. — Нет. — Волков… — Даже не надейся. Она тихо выдохнула — злая, смущённая, счастливая. А Лёша, глядя на то, как она извивается в этом нелепом коконе, подумал, что никогда в жизни не видел ничего более милого. Дверь распахнулась так резко, что Лёша едва не выронил телефон. На пороге стояли Олег и Павел. Оба. Одновременно. И оба — с одинаковым выражением лица: «Что, чёрт побери, здесь происходит?» Настя, завёрнутая в одеяло как плотный ролл, мгновенно замерла. Потом тихо простонала: — Нет… только не они… Олег приподнял бровь. — Объясните, пожалуйста, — он медленно осмотрел комнату: кокон-одеяло, красная Настя, сияющий Лёша. — …почему моя дочь выглядит как контрабанда? Павел, сложив руки на груди, добавил: — И почему она пищит, как похищенный сурок? Настя: — Я НЕ СУРОК!!! Волков-старший хмыкнул. Лёша кашлянул, выпрямился, сложил руки за спиной — и с наигранной серьёзностью заявил: — Я защищаюсь. Олег моргнул. Очень медленно. — От чего, интересно? Лёша ткнул пальцем в одеяльный кокон, где Настя отчаянно вжималась глубже, будто надеялась провалиться сквозь матрас. — От вашей дочери. Она меня… совращает. Тишина. Мёртвая. Потом: Павел громко всхрапнул — пытаясь не рассмеяться. Олег выдохнул, будто у него снизился пульс впервые за день. Настя: — ЧТО-О-О?! ЛЁША!!! Я ТЕБЯ СЕЙЧАС УДАВЛЮ!!! РАЗВЯЖИ НЕМЕДЛЕННО!!! Кокон зашевелился, как гигантская сердитая капсула. Лёша ладонью её придержал — чтобы не вывалилась. — Видите? — сообщил он отцам с абсолютно честным лицом. — Агрессия. Гормональная. Я действовал по технике безопасности. Павел уже держался за живот от смеха. — Молодой человек… — хрипнул он. — Вот это я понимаю — самосохранение. Олег утирает глаза, пытаясь выглядеть сурово: — Лёша… Развяжи мою дочь. Пока она тебя не укусила. Гусеницы в брачный период склонны к насилию. Из кокона доносится: — ПАПА, НЕ СМЕЙ ТАК ГОВОРИТЬ!!! Лёша: — Вот. Я же говорил. Олег и Павел обменялись взглядами «эти двое нас доконают»…и развернулись, уходя. Олег буркнул напоследок: — Если услышите треск — это я бьюсь головой о стену. Павел хлопнул сына по плечу: — Продолжай, сынок. Главное — не дай ей вылезти. Она опасная. Дверь закрылась. Лёша повернулся к Насте… Настя шипела, как маленькая яростная дракономышь: — ВОЛКОВ!!! СОВРАТИТЬ?! ТЫ?! Я?! ТЫ СОВСЕМ С УМА СОШЁЛ?! Лёша упал рядом на кровать, смеясь: — Я сказал правду. Ты — опасна. Настя дернулась в коконе ещё сильнее — только сильнее запутавшись. — Я ТЕБЕ ПОКАЖУ ОПАСНА!!! — Ммм, — Лёша наклонился и поцеловал её в щёку. — Я рассчитываю на это. Настя взвыла. А Лёша был абсолютно счастлив. Настя билась в коконе почти час. Целый час. Сначала — яростно. Пиналась, вертелась, извивалась так, что одеяло подпрыгивало волнами. Потом — ругалась. — Волков!.. я… тебя… убью! — Я это запишу, — спокойно отвечал Лёша, листая ленту. — На случай, если следствие заинтересуется моей скорой кончиной. — Раскрути! Немедленно!! — Не могу. — Почему?! — Мышь, ты опасная. Я защищаюсь. — ЛЁША!!! Прошло ещё десять минут — она просто издала протяжный вой, похожий на жалобное «мммммм!» и затихла. Потом — снова попыталась выгнуться. Потом — возмущённое: — Я усталаааа… Лёша улыбнулся, помог ей повернуться на бок, чтобы хотя бы дышалось удобнее. — Говорил же, — мягко сказал он. — Сопротивление бесполезно. — Замолчи… Она ещё раз попыталась подать голос, но силы её окончательно кончились. Через пару минут Настя медленно, как после грозы, выползла верхней половиной из одеяла — растрёпанная, раскрасневшаяся, с покусанной губой и сверкающими глазами. Подняла на него взгляд и, уже без злости, устало прошептала: — Я тебя… ненавижу… И тут же ткнулась лбом ему в грудь, будто магнитом. Лёша осторожно обнял её, поглаживая по спине. Настя вздохнула, шевельнулась, как зверёк… и вдруг тихо — в тихой тихой мести — наклонилась и укусила его за подбородок. Не больно. Но намеренно. — Ай! — Лёша рассмеялся. — Это любя? — Угу… — пробормотала она, уже засыпая. Она почти мгновенно обмякла у него на груди. Сон накрыл её резко — уставшая, тёплая, доверчивая. Настя закинула ногу на его бедро, полностью прижимаясь, как будто хотела занять всё его пространство целиком. Лёша замер. Улыбка сама легла на лицо. Он перестал дышать на секунду, чтобы не спугнуть её. Потом — очень медленно — потянулся к телефону. И открыл камеру. Щёлк. Фото Насти: растрёпанная, на половину в коконе, уткнувшаяся в него, с рукой, зацепившейся за его футболку. Ещё щёлк. Видео:она тихо сопит, волосинка щекочет ему шею. Лёша хрипло шепчет в камеру: — Опасный хищник уснул. Я выжил. Он отправил сториз в Инстаграм. Поставил сердечко. И долго смотрел на экран, где была она — его Мышь. Потом — на саму Настю. Улыбнулся. Поцеловал её макушку. И подумал: Если рай существует, он выглядит вот так.