Глава 3.

❝ Настоящая борьба сейчас происходит между твоей головой и твоим сердцем.❞ Волчонок / Оборотень (Teen Wolf) Эва проснулась ровно в восемь утра — и, конечно, больше не смогла заснуть. Судьба, видимо, решила, что позавчерашнего позора было недостаточно, и теперь добавила к нему ещё и утреннюю пытку ранним подъёмом. Она ворочалась, зарывалась лицом в подушку, даже пыталась считать овец (но те упорно превращались в парней с татуировкой волка, что не помогало). В конце концов, сдавшись, она пошла в ванную, где её встретило собственное отражение — помятое, недовольное и явно не готовое к новому дню. — Ну и зачем ты так с собой? — тыкнула она пальцем в зеркало. — Можно было поспать ещё, дорогуша. Но нет, надо было вскочить с первыми лучами солнца, как какой-то жаворонок-мазохист. Вчерашний день, к счастью, прошёл относительно спокойно. После ухода друзей Энни, появился Тео — с пиццей, тортом и тем самым «детским шампанским», которое на вкус напоминало газировку. Полчаса он слушал её исповедь, периодически вскрикивая: «Ты чего, совсем?» или «Ну и как он отреагировал?!». Потом ещё час язвил так, что Эва даже начала подумывать, не вернуться ли ей к тому самому Полу — хотя бы ради спасения от сарказма. А потом был «Волчонок» — любимый сериал Эвы, который Тео не любил, но терпел, потому что «после такого, как ты вчера учудила, я готов даже на это». Как только за Тео закрылась дверь, Эва тут же зарылась в работу. Перед ней на планшете оживали новые эмоции для персонажа — сейчас это была язвительная ухмылка, которую она тщательно прорисовывала, будто сводя счёты с собственной жизнью через пиксели. Рисование — её единственная отдушина. Больше года назад, когда её взяли художником в компанию по разработке визуальных новелл, она наконец перестала чувствовать себя бесполезной. Каждая свободная минута превращалась в рабочую. В школе, пока одноклассники болтали на переменах, Эва пристраивалась в углу коридора, зажав планшет между коленями и рисуя одной рукой, пока другой держала недоеденный бутерброд. У Тео было проще — его язвительные комментарии хотя бы отвлекали. «О, смотрите, наш художник опять залипает на скетчах вместо того, чтобы жить!» — подкалывал он, пока она автоматически правила анимацию моргания для персонажа. А ночью, когда весь город засыпал, её рабочая панель светилась в темноте, пока глаза не начинали слипаться от усталости, а кисть — дрожать от перенапряжения. «Спать — это для слабаков», — убеждала себя Эва. Гораздо страшнее было остановиться и дать волю мыслям, которые тут же начинали напоминать о позавчерашнем позоре, о странном приглашении Эмили, о том парне с волчьей татуировкой... И самое больное — разбитое сердце, которое ныло при случайных воспоминаниях о Люке. — Чёрт, опять эти сопли, — шипела Эва, когда слеза капала на планшет. Она яростно стирала не ту линию, потом начинала заново. Лучше сто раз перерисовать, чем признать, что работа — просто повод не думать о том, как сильно всё идёт наперекосяк. Стилус в её руке дрожал, оставляя неровные линии на экране. Эва сжала зубы, пытаясь сосредоточиться на ухмылке персонажа, но перед глазами снова всплывал его образ — его ухмылка, его пустые обещания, его подлые измены. Слёзы капали на планшет, создавая досадные блики, и она яростно вытирала их рукавом. «Чёртовы слёзы, чёртов планшет, чёртов предатель», — мысленно ругалась она, с силой нажимая на перо. Эти два месяца были не просто неудачным романом — после полугода терапии, после всех этих мучительных сеансов, где она разбирала травмы, нанесённые сестрой — она наконец поверила, что заслуживает нормальных отношений. А он превратил её надежду в пыль. За окном светало сильнее, но Эва не замечала смены времени суток. Она продолжала водить стилусом по экрану, будто в этом движении была какая-то магическая защита от боли. «Хоть бы работа получилась», — думала она, добавляя новые слои. Её телефон лежал в другом конце комнаты, и она специально не подходила к нему, зная, что там остались сохранённые голосовые. Те самые, где он пел её имя фальшивым голосом, а она когда-то думала, что это мило. Теперь этот голос звучал в голове, смешиваясь со скрипом пера по стеклу планшета. — Достаточно. — вдруг резко сказала она вслух, откладывая стилус. Ладони были влажными, глаза — красными, а на экране осталась лишь полустёртая, нервная зарисовка. Но зато несколько часов она не думала о приглашении Эмили. Не думала о том парне с волчьей татуировкой. Ненадолго. До следующей волны воспоминаний. Дверь скрипнула, впуская робкую улыбку Энни. — Доброе утро... — начала она, явно подбирая слова. — Ты... решила насчёт сегодняшнего вечера? Я выхожу в шесть... — Забавно, — пальцы Эвы сжали край стола, — ты вдруг решила признать моё существование? После того как все месяцы твои друзья думали, что ты единственный ребёнок в семье? Энни потупила взгляд. — Я просто... мы в разных школах... — О да, — Эва резко встала, — в разных школах — это же железное оправдание! Особенно когда ты специально просила меня не подходить к вам у торгового центра. Помнишь? «Эва, пожалуйста, только не сейчас»? Вон там пляж, где вы тусуетесь, — Эва указала куда-то в окно. — Я мимо вас несколько раз ходила в разные дни — в очках, в твоей же кофте! Ни один твой «близкий друг» даже бровью не повёл. Как и ты… Может, твои друзья думают, что я твой стыдный секрет? Или просто временная галлюцинация? В комнате повисла гнетущая тишина. Даже экран планшета погас, будто не выдержав напряжения. Гнев в груди Эвы закипал, смешиваясь с горьким послевкусием пустоты. Словно время перемотало назад — к тем дням, когда Энни намеренно прятала её от друзей, просила не подходить в общественных местах, будто её существование было чем-то постыдным. И ведь причина крылась в самой банальной зависти. Пока Эва с упоением изучала мифологии разных народов, часами просиживала за планшетом, болела за футбольные клубы и экспериментировала на кухне, Энни... Энни просто существовала. Без увлечений, без вкусов, без искры в глазах — бледная тень более яркой сестры. Этот комплекс неполноценности и превратил её в монстра. Сначала были мелкие пакости — «случайно» пролитый чай на эскизы, шёпот за спиной: «Она думает, что лучше всех». Потом пошли сознательные гадости — украденные наброски, ложные слухи в школе. А затем... затем начался настоящий кошмар. Эва машинально провела пальцем по старому шраму на запястье. Алкоголь, наркотики и вечная злоба сделали Энни непредсказуемой. То она рыдала в ногах, умоляя о прощении, то лупила кулаками по спине, орала «Ты всё испортила!» перед всем классом. А в один ужасный день просто взяла и швырнула её планшет об стену, уничтожив полугодовую работу. И теперь эта же Энни робко стояла на пороге, делая вид, что можно всё исправить парой слов. Эва разжала пальцы и почувствовала, как гнев постепенно уступает место усталой покорности. Она вспомнила их недавние попытки сближения — и, к своему удивлению, осознала, что Энни действительно проявляла искренний интерес. Те вечера, когда они пересматривали «Волчонка», и Энни задавала вопросы о сюжете, а не пялилась в телефон. Их совместные походы в магазин, где сестра теперь смеялась над глупыми мемами и даже пыталась обсуждать Эвины проекты. Даже эти неловкие кулинарные эксперименты, когда Энни впервые за долгое время действительно старалась — переспрашивала, как правильно резать лук, морщила нос от специй, но упорно стояла у плиты, а не заказывала еду. Но одно всё ещё оставалось болезненной занозой. Потому что главное — знакомство с друзьями — так и осталось запретной темой. Мысль проскользнула неожиданно: а вдруг сегодняшний костёр — это шанс? Шанс встретить Пола трезвой, без дурацких пьяных домогательств. Извиниться. А может... даже поговорить по-человечески. Наконец-то перестать быть призраком в жизни сестры. Где-то в глубине души теплилась надежда: а что если всё действительно меняется? Мысль согревала, заставляя уголки губ дрогнуть в лёгкой улыбке. «Чёрт, а ведь она правда старается…» — Ладно. Я пойду. В конце концов, это шанс извиниться перед Полом за тот трэш. «И если повезёт — увидеть, каков он на самом деле, когда я не валяюсь пьяной у него на коленях. — добавила она про себя.» Оставшееся время пролетело за работой — Эва наконец-то смогла сосредоточиться на мимике персонажа, вытеснив мысли о Люке в самый дальний угол сознания. Последние полчаса она потратила на минимальные сборы: легкий макияж, чтобы скрыть следы бессонной ночи, быстрая укладка волос, которые всё равно через час растреплются у костра. Одежда — без изысков: чёрные джинсы, простая белая майка, любимая кожанка, которая сидела на ней как вторая кожа. На ноги — удобные кроссовки. «Хватит с меня танцев на каблуках», — мысленно фыркнула она. Ровно в шесть они с Энни вышли из дома. Путь лежал к дому Джейкоба — того самого малознакомого парня, который, по словам Энни, «редко появляется в компании». — У его отца инвалидность, — пояснила Энни по дороге, — поэтому они почти никуда не выезжают. Зато во дворе у них идеальное место для костра. Эва кивнула, разглядывая знакомые «улицы». В голове крутилась только одна мысль: «Главное — извиниться перед Полом. А там... будь что будет». Дорога заняла не больше семи минут — дом Блэков оказался буквально через несколько «дворов». Когда они зашли на задний двор, там уже собралась шумная компания, среди которой выделялись трое мужчин. У костра, в инвалидной коляске, сидел Билли Блэк — его проницательные глаза внимательно осмотрели Эву, а на коленях лежала потрёпанная книга в кожаной обложке. Рядом, на складном стуле, расположился дед Квила (как сказала Энни) — седовласый старик с кожей, похожей на потрескавшуюся кору. Чуть в стороне стоял полноватый мужчина с добродушным лицом. Он тепло улыбнулся Эве, поправляя рубашку, выбившуюся из-под ремня. В его позе читалось спокойное, умиротворённое наблюдение за происходящим. Эва машинально улыбнулась в ответ, но её взгляд сразу же нашёл Пола. Он сидел отдельно от всех, методично разбираясь с хот-догом, словно это требовало всей его концентрации. Его поза — ссутуленные плечи, взгляд, упорно избегающий её направления — ясно говорила: «Не подходи». Компания в целом встретила её дружелюбно: кто-то кивнул, кто-то крикнул: «Эй, это же сестра Энни!». Только Пол продолжал демонстративно делать вид, что её не существует, разглядывая пламя костра с преувеличенным интересом. «Ну что ж, начинается…» — подумала Эва, устраиваясь рядом с ним на бревне. — Привет, — Эва слегка кашлянула, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Я... хотела извиниться. За ту ситуациию. Спасибо, что уложил меня спать, а не вышвырнул на улицу. Пол медленно пережёвывал хот-дог, будто раздумывая, стоит ли вообще реагировать. Его глаза упорно следили за танцем пламени, а не за её лицом. — Угу, — наконец буркнул он, делая вид, что крошки на коленях внезапно стали интереснее этого разговора. Эва сжала кулаки. — Ладно, я поняла — ты не в восторге от моей компании, — её голос зазвенел сарказмом. — Но может, проявишь хоть каплю интереса? Хотя бы ради приличия? — Неа. — Я тебе противна? Тишина повисла гуще дыма от костра. Внутри Пола бушевала настоящая буря. Она была ему настолько НЕ противна, что это пугало. Каждый её взгляд, каждое движение — всё будто подливали масла в огонь, который он отчаянно пытался потушить. «Скажи ей правду, идиот», — яростно ругал он себя. «Что она тебе очень понравилась. Что ты боишься впасть в омут чувств. Что…». Но вместо этого он лишь резко встал, отряхивая крошки с джинсов, и... пересел на другое бревно, подальше от неё. — Не придумывай глупостей, смешная, — пробормотал Пол, уставившись в костёр. — Просто... не сейчас. Его пальцы сжали пустую бумажную тарелку так сильно, что она смялась в бесформенный комок. Эва сглотнула комок обиды, натянув беззаботную улыбку — будто этот жалкий диалог её ни капли не задел. Хуже всего было осознавать, что все вокруг прекрасно слышали их разговор, хоть и делали вид, будто увлечены жарящимися на костре сосисками или созвездиями над головой. Эмили, словно чувствуя её дискомфорт, подсела рядом и протянула тарелку с бутербродами: — Не принимай близко к сердцу, у него просто плохой день. У Пола был не просто плохой день. Последние двое суток его сознание напоминали перегретый котёл: после той ночи он прибежал домой и рухнул на кровать, вырубившись на 12 часов подряд. Весь вчерашний день он метался по дому, перебирая варианты: 1. Сбежать в лес окончательно (но образ её лица преследовал даже в звериной форме) 2. Попробовать построить нормальные отношения (что казалось невозможным с его-то характером) 3. Пуститься во все тяжкие (но мысль о других девушках вызывала тошноту) Итог — тупик. Поэтому сегодня он выбрал тактику игнора, будто если не замечать проблему, она испарится сама. А теперь сидел в трёх метрах от неё, сжимая в кулаке новую порцию еды, и делал вид, что не чувствует её взгляда на себе. Дед Квила откашлялся — сухой, дребезжащий звук, заставивший всех повернуть головы в его сторону. Он начал рассказ, и его голос, низкий и густой, словно тёплый мёд, растёкся по поляне. Это была легенда о Воинах Духов — древних, могучих, но не забытых. Эва замерла. Каждое слово будто обволакивало её, проникало под кожу, заставляя сердце биться чаще. История была настолько живой, что она едва не разинула рот, словно пытаясь вдохнуть её, впитать каждой клеткой. Её пробрало до мурашек. Не просто дрожь по коже — целая буря внутри: трепет, благоговение, щемящий восторг, от которого перехватывало дыхание. Однако история подошла к концу, и инициативу перехватил Билли Блэк. Его голос, такой же густой и обволакивающий, словно дым от костра, сразу окутал Эву с головой. Каждое слово тянулось медленно, будто капающий мёд, затягивая её глубже и глубже в повествование. Она даже не заметила, как полностью растворилась в рассказе. Перед её глазами оживали картины давних событий — настолько яркие и реальные, будто она сама стояла там, среди легендарных воинов, чувствовала запах дождя на траве. — Сменялись поколения. — глубоко начал Билли. — Пришло время последнего великого Вождя Духов, Таха Аки. Он славился своей мудростью и миролюбивостью. Люди жили хорошо и были довольны его заботой. Но был один недовольный человек — Утлапа. Утлапа был одним из самых сильных воинов духов вождя Таха Аки - могущественный, но алчный человек. Он считал, что люди должны использовать магию для расширения своих земель, что они должны поработить племена Хо и Мака и создать империю. Сейчас, когда воины узнали все свои силы, они могли читать мысли друг друга. Таха Аки видел, о чём мечтает Утлапа. Ему приказали покинуть народ, и никогда больше не использовать силу своего духа. Утлапа был силён, но сила войнов вождя превосходила его. Ему пришлось уйти, другого выхода у него не было. Взбешенный изгнанник затаился в лесу неподалёку, ожидая шанс отомстить вождю. Даже в мирные времена, Вождь Духов был начеку и защищал свой народ. Часто он ходил в священное, тайное место в горах. Он покидал своё тело и прочёсывал лес и побережье - убедиться, что угрозы нет. Однажды, когда Таха Аки ушёл, чтобы исполнить свой долг, Утлапа проследил за ним. Сначала, он планировал просто убить вождя, но у этого плана были свои недостатки. Конечно же, воины духи будут разыскивать его, чтоб убить, а они могут преследовать его быстрее, чем он мог бежать от них. Он спрятался в скалах и наблюдал, как вождь готовиться покинуть своё тело, и тут у него созрел другой план. Таха Аки покинул своё тело в тайном месте, и парил вместе с ветром, охраняя свой народ. Утлапа выжидал, неуверенный, что дух вождя отлетел достаточно далеко. Вождь почувствовал мгновенно, когда Утлапа присоединился к нему в мире духов, тотчас он узнал и план убийства. Он помчался обратно в своё тайное место, но даже ветер не был достаточно быстр, чтоб помочь ему спастись. Когда он вернулся, его тела уже не было. Тело Утлапы лежало покинутое, он не оставил путей для спасения вождю, перерезав глотку своему собственному телу руками Таха Аки. Таха Аки проследовал за своим телом вниз с горы. Он кричал на Утлапу, но тот его игнорировал, словно вождь был всего лишь ветром. Таха Аки наблюдал с отчаянием, как Утлапа занял его место вождя Квилетов. Несколько недель Утлапа выжидал, желая убедиться, что все поверили - именно он Таха Аки. Потом и произошли перемены - первым его указом был запрет любому воину посещать мир духов. Он заявил, что ему было видение об опасности, но на самом деле он боялся. Он знал, что Таха Аки будет ждать шанса, чтобы рассказать свою историю. Он боялся и сам входить в мир духов, зная, что тогда Таха Аки вернётся в своё тело. Таким образом, его планы по завоеванию с армией духов были неосуществимы, ему осталось довольствоваться только правлением в племени. Он стал обузой для своего племени - обретая привилегии, которых никогда не требовал Таха Аки, отказался работать наравне со своими воинами, взял вторую молодую жену, а потом и третью, несмотря на то, что жена Таха Аки была жива, и это было неслыханным для племени. Таха Аки наблюдал за этим с бессильной яростью. В конце концов, Таха Аки решил убить своё тело, чтобы спасти племя от выходок Утлапы. Он призвал свирепого волка, но Утлапа спрятался за спинами своих воинов. Когда волк убил юношу, который защищал поддельного вождя, Таха Аки почувствовал ужасное горе. Он приказал волку уйти. Истории говорят нам, что нелегко быть воином духом. Освобождение от своего тела страшно, хотя и захватывающе. Поэтому они использовали свою магию только в крайнем случае. Одинокое скитание вождя изматывало и, постепенно, убивало его дух. Пребывание вне своего тела дезориентировало, было неудобно и пугало. Таха Аки существовал без тела уже так давно, что находился в агонии. Застряв в этом мучительном небытие навечно, он чувствовал, что обречен, и никогда не пересечет пределов дальних земель, где ждали его предки. Большой волк следовал за агонизирующим духом Таха Аки. Волк был огромен, даже для своего племени, и прекрасен. Таха Аки неожиданно позавидовал безмолвному животному. У него, по крайней мере, есть тело. Есть жизнь. Даже жизнь животного была бы намного лучше этого пустого, ужасного существования. Тогда его посетила идея, которая изменила всех нас. Он попросил великого волка поделиться с ним местом в себе. Волк подчинился. Таха Аки вошел в тело волка с облегчением и благодарностью. Это не было его тело, но находится в нем, все же лучше, чем в пустоте мира духов. Как одно целое, человек и волк вернулись к поселению у гавани. Люди разбегались в страхе, призывая на помощь воинов. Воины с копьями выбежали на встречу волку. Утлапа, конечно же, надежно укрылся. Таха Аки не напал на своих воинов. Он медленно пятился от них, выразительно смотрел и пытался подвывать песню своего народа. Воины начали понимать, что волк этот не обычное животное, что на него влиял дух. Один старый воин, которого звали Ут, решил нарушить запрет фальшивого вождя и попытаться поговорить с волком. Как только Ут пересёк порог мира духов, Таха Аки покинул волка, покорно ждавшего его возвращения, и поговорил с воином. Ут мгновенно узнал правду, и обрадовался возвращению своего истинного вождя. В это время, Утлапа пришёл посмотреть победили ли его войны волка. Когда он увидел безжизненно лежащего на земле Ута, окруженного защищающими его воинами, он понял, что произошло. Он выхватил свой нож и бросился вперед, убить Ута прежде, чем он вернётся в своё тело. — Предатель, — закричал он. Воины были в замешательстве. Вождь наложил запрет на путешествия в мир духов. Привилегией вождя было решать, как наказывать тех, кто ослушался его приказа. Ут вернулся обратно в своё тело, но Утлапа приставил нож к его горлу и зажал рот рукой. Тело Таха Аки было сильным, а Ут уже слаб от старости. Ут не мог произнести ни слова предупреждения, прежде чем Утлапа заставил его умолкнуть навеки. Таха Аки видел, как дух Ута уносился вдаль, к последнему пристанищу, месту теперь навечно закрытому для Таха Аки. Он почувствовал великую ярость, такой силы он не чувствовал никогда раньше. Снова вернулся в тело большого волка, желая разорвать глотку Утлапе. Но как только он слился с волком, произошло великое волшебство. Гнев Таха Аки был гневом человека. Та любовь которую он испытывал к своему народу и ненависть к их угнетателю, была чересчур велика для тела волка, слишком человеческое это было чувство. Тело волка задрожало, и прямо на глазах шокированных воинов и Утлапы он превратился в человека. Новый человек не был похож на тело Таха Аки. Он был намного величественней, был физическим воплощением духа вождя. Воины моментально его узнали, так как путешествовали раньше с духом Таха Аки. Утлапа попытался бежать, но у Таха Аки в новом теле была сила волка. Он поймал вора и сокрушил его дух и тело, прежде чем он смог выскочить из украденного тела. Люди возликовали, когда поняли, что произошло. Таха Аки быстро всё наладил, начал опять работать наравне со своими людьми, отдал молодых жён назад в их семьи. Единственное, что он оставил как есть, это запрет на путешествия в мир духов. Он знал, что теперь, когда все знали о возможности украсть жизнь, это было очень опасно. Воинов духов больше не существовало. С этого момента, Таха Аки был больше чем просто волк или человек. Его называли Таха Аки Великий Волк, или Таха Аки Человек Дух. Он правил племенем много-много лет, и не старился. Когда угрожала опасность, он вызывал свою волчью сущность, чтобы сражаться или напугать врагов. Люди жили в мире. Таха Аки стал отцом многих сыновей, оказалось, что некоторые из них, достигая возраста зрелости, тоже могли превращаться в волков. Это были не обычные волки, потому что они были волками духами, и отражали внутреннюю суть человека. Некоторые из его сыновей стали такими же, как Таха Аки, и больше не старели. Другие, кому не нравилось превращаться, отказывались присоединиться к людям-волкам, они со временем старели. Так племя обнаружило, что те, кто отказался от своего волчьего начала могут стареть, как и все остальные люди. — Вот как магия пришла к нам. — подытожил Билли Блэк. — Офигеееть... — вырвалось у Эвы громче, чем она планировала. Глаза её горели, а внутри будто взрывались фейерверки восторга. — Это ж просто потрясно! Самая крутая легенда! Обожаю оборотней, жаль, что в наше время таких не встретишь... Поляна замерла. Все взгляды разом устремились на Эву, а Пол почувствовал, будто его сердце сделало сальто прямо в грудной клетке. Она... восхищается оборотнями? Мечтает увидеть их вживую? В его душе вспыхнул калейдоскоп эмоций — надежда, страх, безумное желание признаться. Может, они действительно смогут... Может, она примет его истинную природу? Не отвернётся с ужасом, а протянет руки навстречу? — Ты так волками восхищаешься? — Билли склонил голову, и в его улыбке заплясали золотистые отблески костра. — Да! Безумно! — Эва вскинула руки, будто ловя невидимые частицы волшебства. — Мой любимый сериал весь про оборотней, но ваши истории... — она замерла на мгновение, подбирая слова, — они живые. Как будто дышат. Никогда не думала, что такое услышу не с экрана, а в настоящей жизни. Её пальцы непроизвольно сжали край пледa, когда она окинула взглядом кружок слушателей. — И ваши голоса... — Эва закрыла глаза, — такие густые, тёплые. Здесь так... правильно. В темноте Пол застыл, будто под гипнозом. Каждое её слово падало ему в душу, как семя в благодатную почву. Когда старшие разошлись по домам, оставив молодёжь у догорающего костра, между сёстрами повисло молчание — густое, как смола. Эва смеялась с Эмили и Ким, а Пол, делая вид, что поправляет дрова, украдкой ловил каждое её слово. Энни же сидела чуть в стороне, пальцы её судорожно сжимали подол свитера — будто она пыталась удержаться от слов, которые давно копились внутри. Прошло полчаса, прежде чем Эва почувствовала этот холодок. То самое давнее, знакомое чувство — будто Энни снова растворяется в её тени. — Я могу уйти, если тебе некомфортно, — тихо сказала Эва, ловя отражение огня в глазах сестры. — Я знаю, что сейчас в твоей голове. Сегодня уступлю. — Ты не можешь знать, что у меня в голове, — Энни резко подняла взгляд, и в её голосе дрогнуло что-то острое. — А как же наша связь близнецов? — Эва чуть наклонилась к ней, будто пытаясь уловить незримую нить между ними. Энни замерла, губы её дрогнули — то ли в усмешке, то ли в попытке сдержать слова, которые рвались наружу. — Тогда сиди и не выдумывай, — наконец выдохнула она, отворачиваясь. Тишина натянулась, как струна. Даже сверчки будто притихли. Эмбри нервно перебирал гитарные струны, а Пол замер с поленом в руках — оба чувствовали: что-то невидимое, но важное, только что треснуло. Эва тихо вздохнула, собрав в улыбку всю нежность, на которую была способна. Она понимала — ради покоя сестры стоит уйти. Энни всё ещё барахталась в пучине своих переживаний, и тащить её по этой аллее воспоминаний снова было бы жестоко. — Ладно, мне пора, — мягко сказала она, поднимаясь. Её прощание было тёплым, как последние угольки костра. Спину Эвы провожал взгляд Пола — горячий, цепкий. В груди у него закипала ярость: из-за собственной нерешительности и вот этого вот... всего с Энни, он так и не смог поговорить с той, что занимала его мысли. Всё, что он услышал — обрывки болтовни для Ким и Эмили. — Чем ты её обидела? — обернувшись к Энни, он буквально проскрежетал слова сквозь зубы. — Это не твоё дело, — отрезала та, даже не глядя в его сторону. — Ты её выгнала! — голос Пола сорвался на рык, заставив всех вздрогнуть. — Она САМА ушла! — Энни вскочила, глаза её горели. — Не лезь, Пол! Правда тебя сожжёт дотла! Все буквально остолбенели. Даже сверчки будто замерли в тревожном ожидании. Энни — всегда тихая — впервые за всё время взорвалась. Её голос, обычно глухой и приглушённый, прозвучал резко, как хлыст, заставив всех непроизвольно дёрнуться. Ким инстинктивно отпрянула назад, чуть не опрокинув кружку с чаем. Эмбри замер с гитарой в руках, его пальцы непроизвольно дёрнулись, издав фальшивый звук. Даже Пол, секунду назад готовый рвать и метать, на миг потерял дар речи — его брови взлетели к волосам, а челюсть слегка отвисла. Такой её никто никогда не видел. Не Энни, что пряталась за книгами и молчанием. А другую — с трясущимися руками, горящими глазами и голосом, в котором дрожали обиды. И это... это пугало. Потому что в её словах не было лжи. Только правда — горькая, неудобная. Схватив рюкзак, она рванула прочь. Слёзы — горькие, едкие — уже застилали взгляд. Но больнее всего было осознавать: она злилась не на Эву. Никогда по-настоящему не злилась на неё. Вся ярость была направлена на себя — на свою слабость, на полгода терапии, которая так и не смогла до конца залатать дыры в её душе. Она не станет больше измываться над сестрой. Не полезет в наркотический туман. Но этот страх... Страх, что друзья узнают, отвернутся — он сжимал горло, как удав. И теперь, всхлипывая на тёмной дороге, Энни шла домой — просить прощения. В сотый раз. В последний. (Хотя в глубине души знала: не последний.)