1. Цветник

      — Смотри!       — Он спит?       — Нет, девочки, он читает книгу!       — Посмотри на его глаза, он точно спит!       — Пока мы пишем сочинение, он спит?       — Не веришь — подойди и проверь!       Восемнадцатилетняя Мориути Сидзуку, ученица выпускного класса женской школы Дзёсигакуин осторожно поднялась из-за парты, и на носочках подошла к учителю. Сюртук угольно-серого цвета и белая рубашка Като-сенсея были безупречны, как и всегда, но его строгое и красивое лицо сейчас было по-детски расслаблено, веки с длинными ресницами слегка подрагивали, а на висках и шее выступили капли пота. Одной рукой он придерживал сгиб книги из дешевой бумаги, другой — прикрывал лоб, опуская пальцы на глаза. Со стороны казалось, что он внимательно читает книгу. Никакой реакции со стороны учителя не последовало. Сидзуку низко наклонилась и заглянула ему в лицо.       Он и в самом деле спал!       Улыбаясь, Сидзуку повернулась к классу. Театральным жестом поднесла указательный палец к губам. Ее подружки: Канаэ, Томоко и Нанами, замерли в ожидании, едва сдерживая смех. Остальные ученицы небольшого класса отвлеклись от сочинения, и тоже замерли, в предвкушении веселья.       Идея, неожиданно возникшая в голове с аккуратно уложенными блестящими волосами Сидзуко, показалась ей умопомрачительно веселой и остроумной. Ей как будто кто-то руководил извне, когда она набрала в легкие побольше воздуха и гаркнула что было сил шипяще-рычащие слова на незнакомом языке. Ее голос сильно отличался от родного меццо-сопрано и был по-мужски груб.       Като-сенсей резко всплеснул руками, книжка подскочила и закрылась, а сам он с грохотом упал со стула, что показалось Сидзуку очень смешным.       Это было последним, что она помнила, прежде чем упасть в обморок.       

***

      Дверь в преподавательскую комнату закрылась со щелчком, напоминающим звук затвора в винтовке Арисака. Это означало, что оружие готово к бою. На него устремились несколько заинтересованных, даже враждебных взглядов, готовых выстрелить ядовитыми словами в любую секунду.       Знают? Знают.       Стоило закончить лекцию, слухи о произошедшем случае мгновенно расползлись в стенах колледжа. Он и сам не понял, как отключился посреди лекции. И ученица в обмороке… Пока студентки писали сочинение, открыл роман, купленный в книжной лавке в Гиндзе, и погрузился в чтение. Нельзя сказать, что его увлек сюжет или стройный слог, но что-то приятное сердцу было в этой книжонке.       — Като-сенсей!       Его окликнула Киёхара Умэко, пожилая преподавательница этикета. Она сидела за столом с идеальной осанкой, будто проглотила железный кол. Тонкие губы подтянулись в ниточку, а взгляд был переполнен презрением. Будто перед ней стоял не преподаватель (такой же, как и она), а бандит с большой дороги.       — Будьте добры объяснить, каким образом лекция по зарубежной литературе превратилась в сеанс смехотерапии? — она говорила тихо, но в каждом ее слове сквозила едва сдерживаемая злость. — Как вы посмели спать на лекции в присутствии благородных девушек? Это несмываемый позор! В старые времена вас бы…       — Сейчас тридцать восьмой год эры Мейдзи, а вы о старых временах вздыхаете! — отозвался Дои-сенсей, преподаватель естественных наук. От него всегда пахло серой и химикатами. — У каждого человека есть свой предел! Вы же не ругаете термометр, если он показывает слишком низкую температуру зимой?       — Причем здесь термометр, если речь идет о приличиях? — процедила Киёхара. — Это признак распущенности и неуважения! Перед ним сидели невинные девицы, а он позволил себе уснуть!       — Обыкновенная физиология и ничего больше. Когда эти девицы выйдут замуж, их мужья точно также уснут над книгой и это тоже можно считать признаком распущенности? — парировал Дои. — Не все в мире идеальное, каким бы вы хотели видеть.       — Damen und Herren! Будьте пожалуйста тише! — в разговор вступил господин Фогель. — Нerr Kato, разумеется, не прав. Спать на своей же лекции — nicht gut. Но вы же японцы, вы должны проявлять… Как это будет по-японски…       — Безнравственность, она и в Германии безнравственность! — повысила голос Киёхара. — И не говорите тут по-немецки!       — На японском вы можете только упиваться своей идеальностью! — махнул рукой Дои. — Это живой мир, а не кукольный театр!       Спор начал приобретать другой смысловой оттенок, больше основанный на взаимной непереносимости Дои и Киёхары, больше похожей на старую дружбу. На Като-сенсея уже никто не обращал внимания. Он прошел к своему столу и сложил записи с материалами уроков в папку. Его работа на сегодня окончена, можно восвояси убираться.       Дверь распахнулась, на пороге стоял секретарь директора: молодой человек с непомерно пышными усами для своего возраста, будто накладными.       — Като-сенсей, вас вызывает господин Кимура.       Присутствующие в комнате посмотрели на секретаря, затем перевели сочувствующий взгляд на Като. Только у Киёхары тонкая ниточка рта чуть изогнулась в улыбке.       Первое, что он увидел, это были портреты Их Величеств. Затем — девиз, выведенный на плакате красной и черной тушью: «Хорошая жена — мудрая мать».       Директор сидел за массивным столом из темного дерева. То ли господин Кимура был невысокого роста и мелкой комплекции, то ли стол слишком большим, но над столом возвышались только плечи, облаченные с клетчатый пиджак и усатая лысеющая голова с блестящим лицом и маленькими глазками-бусинками.       — Като-сенсей, — он всегда переходил сразу к делу. — До меня дошли слухи, что на уроке у старшего класса вы перешли рамки приличия и уснули, демонстрируя студенткам слабость духа и потакание страстям.       Като молчал, склонив голову в поклоне.       — Мне не известно о причинах, побудивших вас на такой поступок. Наша школа — не место для демонстрации слабости, — повысил он голос. — Здесь воспитываются девушки из благородных семей, и должен быть полный порядок и неотступное следование правилам.       Като решил, что все окончится выговором, и уже хотел поблагодарить его за проявленное милосердие, но Кимура продолжал:       — В качестве предупредительной меры, вы лишаетесь премии. Если подобное повторится, будете уволены с позором и без всяких рекомендаций. Свободны!       Като поклонился еще ниже и вышел из кабинета. После выговора он не чувствовал ничего. Другой преподаватель на его месте должен был страшно переживать, а лучше бы помереть от стыда на месте или уволиться самостоятельно. В старые времена, так любимые Киёхарой, самурай бы совершил сэппуку, но Киёхара забывала, что в старые времена понятия «школа для девушек» не существовало в принципе. Девушки обучались грамоте и домоводству дома.       Сейчас новое время, новая эпоха. Маленькая Япония смогла победить огромную страну. И здесь уже нет места старым порядкам.       Впрочем, спать на собственной лекции было бы неприлично в любое время, будь оно старым или новым… Впредь следует учесть и быть внимательным к себе.       Но как быть внимательным, если ты не спишь вторые сутки подряд?       Като вернулся в преподавательскую, забрал свою папку и, набросив на плечи шерстяную накидку, выбежал на улицу. Зимнее солнце светило слишком ярко, резкий, холодный ветер ударил в лицо.       Как в Маньчжурии.       Като быстро шел по многолюдной улице, умело лавируя между прохожими, рикшами и экипажами. Тело двигалось механически, а разум в это время все еще был на уроке зарубежной литературы у выпускниц. Он помнил, как присел за стол и открыл книгу, как солнечный луч грел щеку. Студентки писали сочинение, время текло слишком медленно, а он уже устал ждать окончания пары, ведь неприлично доставать карманные часы каждые пять минут!       Он погрузился в текст и, в один из моментов, моргнул дольше обычного. Глаза закрылись сами собой. Провал. Да, это был не сон, а самый настоящий провал, будто кто-то погасил свет в его сознании и перенес в прошлое. Перед глазами была не классная комната, а окоп. Рядом не ученицы, а однополчане, рвущиеся на штурм высоты 203.       Крики, стрельба, взрывы.       Внезапно перед ним возник русский солдат. Он направлял блестящий, наполовину побагровевший от чужой крови штык прямо на него. Като не мог отвести взгляда от ледяных голубых глаз. Между ними завязался бой, солдат что-то кричал ему, кажется, это было…       — Убирайся к черту!       Като снова услышал эти слова. Почувствовал, как падает вниз, и…       Послышался дружный хохот учениц. Он проснулся, лежа на полу, а в нескольких шагах от него лежала Мориути без чувств.       Неизвестно, что их развеселило больше: его внезапный сон или однокашница, лежащая без чувств. Он быстро завладел ситуацией, отправив одну из них за доктором, а остальные получили штраф в виде серьезного задания к следующей лекции.       Мориути пришла в себя еще до прихода доктора, но все равно была отправлена в медчасть. За исключением выговора директора и лишения премии, все обошлось…       И все же, в последние два дня стоило закрыть глаза, и появлялись образы из прошлого. Он иногда сравнивал себя с собакой Павлова, только в его случае выработался рефлекс на закрытые глаза. Раньше это было, но не так часто.       Улица перед ним не становилась уже или шире. Вокруг царила такая же суета. Като шел около парка Хибия и по привычке мазнул взглядом. Толпа митингующих размахивала руками, выкрикивала лозунги, над их головами развевались красно-белые флаги и транспаранты с кривыми иероглифами: «Стыд!» и «Где наши контрибуции?». Его губы скривились в злорадной улыбке.       Безумцы. Убогие кликуши!       Като злобно сплюнул на мостовую и перешел на другую сторону улицы.       Если бы не эти кликуши, он бы… Ему бы не пришлось работать в этом чертовом цветнике, где он чувствовал себя слоном в посудной лавке. Где он и где эти нежные создания? Разве он достоин вообще смотреть на них?       Впрочем, вскоре стало известно, что скрывается на самом деле за красивым фасадом и табличкой с золочеными иероглифами у входа… Если и считать женскую школу цветником, то только ядовитым.       

***

      Блики вечернего солнца мягко ложились на беленые стены комнаты для девочек. Сидзуку лежала, укрытая двумя одеялами, но никак не могла согреться. Учебное заведение хоть и было построено на европейский лад, в нем было по-японски холодно. Ее взгляд лениво блуждал по белому потолку, а мысли выписывали только ей ведомые виражи.       Почему Като-сенсей держится так отстраненно?       Почему у него всегда идеальный сюртук?       Почему иногда посреди лекции он замирает, и как-то странно смотрит в сторону?       Что руководило мной, когда я решила напугать его?       Сидзуку пыталась мысленно вернуться в тот момент и не могла отследить, когда своими действиями руководила она и с какого момента она перестала отдавать себе отчет? Напугать учителя… может быть, это было весело в начальной школе, но не сейчас. В следующем году она закончит обучение, нужно быть серьезнее, — так всегда говорит ее отец.       За дверью послышались шаги. Сидзуку мгновенно пригладила волосы и приняла как можно более здоровый вид в постели.       — Сидзу-тян! — послышался писклявый голос задаваки Томоко.       — Мы принесли тебе ужин! — кажется, это говорила верная подруга Канаэ.       Сначала вошла в комнату Нанами, поблескивая стеклами очков, а за ней Томоко и Канаэ. Последняя поставила на ее прикроватную тумбочку поднос со стаканом молока и пышной булочкой.       — Ты должна восстановить силы после сегодняшнего хи-хи, представления.       — Доктор сказал, что мне нежелательно перегружать желудок перед сном.       — И в самом деле, представления, — иронично отозвалась Нанами себе под нос. Затем она сняла очки и протерла белым носовым платочком с золотой вышивкой. Она была одной из лучших вышивальщиц.       — Сидзу, ты не представляешь, насколько это было гениально! — пропищала Томоко. — А скажи еще раз, что ты ему прокричала! Это что-то на иностранном?       — Это было так гру-убо! — подхватила Канаэ, имитируя мужской голос. — Я и не знала, что ты умеешь говорить разными голосами, — откашлявшись, продолжила она.       Сидзуку перехватила одеяло поудобнее, и села на постели.       — Я уже забыла, что говорила, — схитрила она, со страхом понимая, что совершенно не помнит, что ему говорила. В тот момент в ее голове было пусто-пусто, а на языке еще долго ощущался привкус железа и земли.       — Ой, да какая разница! — отмахнулась Канаэ. — Все были в восторге!       — Ты бы видела его лицо, — по мышиному рассмеялась Томоко. — Он так подорвался, будто ему прокричал сам генерал Ноги!       — А книга, книга! Помните, девочки? Она ш-шурх, а потом шлеп, и упала, накрыв его сверху.       Девушки громко расхохотались, но быстро взяли себя в руки, опасаясь визита надзирательницы или того хуже, дежурного учителя. Сегодня дежурила Киёхара и никто не хотел встречаться лишний раз с Каргой в формалине.       — Кто он вообще такой, этот Като-сенсей? — прищурила глаза Нанами. — Он появился в нашей школе посреди учебного года и уже такой важный!       — На вид он такой старый, — пискнула Томоко. — Ему, наверное, тридцать лет.       — Да нет, — возразила Сидзуко, — ему нет тридцати.       — Я слышала, что он родился за десять лет до принятия Конституции, — сказала Канаэ.       — Интересно, он женат? — улыбка Нанами стала опасной.       — Ты его для себя присматриваешь? — засмеялась Томоко. — Не думаю, что он тебе сгодится в мужья.       — Девочки, он будет хорошей партией для Нанами, — улыбнулась в первый раз за вечер Сидзуко. — Я слышала, он выпускник Тодая, закончил отделение литературы.       — Ого! — удивилась Канаэ, а потом бойко заговорила: — Получается, он учился вместе с Нацумэ-сенсеем? Я сейчас жду каждый новый выпуск «Кукушки» и там такой роман выходит, вы не поверите! Называется «Мой покорный слуга кот»!       — А сам он что читает, вы видели? — подала голос Томоко. — Роман, купленный за одну иену! Вы представляете, литератор и читает дешевый бульварный роман!       — Ты думаешь, он должен читать только повесть о Гэндзи и ничего больше? — Сидзуко встала на защиту Като-сенсея. — Может, ему для работы надо?       — Да-да, для работы, — сыронизировала Нанами. — Если в следующий раз мы увидим в его руках весеннюю книжку, ты тоже скажешь «для работы»?       — У меня болит голова, — притворилась Сидзуко, и потерла виски пальцами.       Почему-то слышать что-то неприятное о Като-сенсее ей было так же противно, как если бы говорили о ней. Девушки примолкли, а затем, извинившись, вышли из комнаты, оставив булку с молоком и пищу для размышлений.