2. Бессонница

      — Разве я могу быть дежурным? — недоумевал Като.       — Вы тоже работаете в школе, как и я или другой преподаватель. Весь преподавательский состав несет обязанность по дежурству в общежитии школы в ночное время, — его продолжала убеждать надзирательница классов Ватанабэ Ику. Женщине было уже за сорок, и она была немногим младше его матери.       — Но я же… Я молодой неженатый мужчина, разве я могу следить за нравственностью учениц в ночное время? На такую роль сгодится Дои — отличный кандидат! Или госпожа Киёхара.       — В этих стенах вы не мужчина, а преподаватель, — возразила она. — Все мирское вы оставляете за порогом.       — Хотелось бы, но… В последнее время слишком многое навалилось, — он прикрыл ладонями лицо, будто пытался смыть с себя ночные кошмары и бессонницу.       — Понимаю, мы не всемогущи, однако вы должны постараться.       Ее реплика осталась без ответа. Хотел бы Като оставлять все тревоги за порогом, но было слишком много «но». Взять к примеру, недавний случай в выпускном классе…       — Я слышала, — продолжала она вкрадчивым голосом, — если вы проявите должное усердие, вас могут помиловать и не лишить премии. Ну скажите, какая выгода от вашего наказания начальству, если они каждые полгода подают метрику в Министерство образования по случаям нарушения трудовой дисциплины работниками школ?       — Наверное, никакой?       — Акира-кун, о чем я и пытаюсь вам втолковать уже полчаса. Вы просто приходите вечером, я прохожу по комнатам и проверяю дисциплину. Ваше участие минимальное. Вы можете заниматься своими делами: писать, читать, готовиться к урокам — без разницы.       — Думаю, после таких уговоров, я не имею права на отказ…       — Не вижу смысла отказываться, если за эту смену вам оплатят жалование в два раза больше! Или вам не нужны деньги? Знаете ли, как сильно подорожал рис после войны?       Като неразборчиво буркнул, вспоминая, что за порцию собы или риса с овощами приходилось выкладывать кругленькую сумму в лапшичной около дома, где он снимал угол.       — Да, хорошо, я подойду сегодня к шести вечера, — устало выдохнул и уже было собрался уходить.       Ватанабэ и не думала его отпускать, задержав, когда он уже стоял одетый в проеме двери.       — Вы неважно выглядите. Опять бессонница?       — Нет-нет, все в порядке! — бросил он и выбежал из двери.       Еще чего не хватало, чтобы посторонние люди, коллеги или знакомые его родителей были в курсе его ночных кошмаров!       Впрочем, Ватанабэ и была для него посторонней, однако являлась и коллегой, и знакомой его родителей. Вполне возможно, дома уже в курсе его нынешнего положения… Это было бы нежелательно.       Като не хотел, чтобы его мать, живущая в Кагосиме, как-то беспокоилась за него. Она была в курсе того, что он вернулся с войны, и говорила всем, показывая его фотографию в военной форме и зачитывая письма вслух, что ее сын — герой. И этого было достаточно.       Все остальные издержки своего (опрометчивого) решения он взял на себя.       Мокрый снег на улице никак не способствовал долгой прогулке с работы до съемного жилья. Рядом с ним на медленном ходу проследовал трамвай. Под перезвон сигнала он быстро побежал за вагоном и успел запрыгнуть на подножку.       Когда в окне замелькали здания, прохожие, лошади, рикши, в голове непрошено возникло давно забытое воспоминание.       Акира, Хиро, Наоюки частенько любили кататься в трамвае вместо последней пары. На успеваемость в университете это не влияло никак, но за время, проведенное в этом последнем чуде техники, они успевали обсудить слишком многое. Говорили о литературе, о новых течениях в поэзии, о погоде, о новостях и политике. Кажется, что побывали не на последней паре, а почерпнули намного больше, чем мог поведать на ломаном японском очередной приглашенный иностранец.       Это было до войны. Совсем недавно, будто вчера.       Сигнал трамвая возвестил о его остановке. Кататься в трамвае, наматывая круги по столице, было уже не к месту. Да и не с кем.       Это и есть взрослая жизнь?       По его представлениям, взрослая жизнь начиналась с тех пор, когда приходилось жениться. Появлялась красивая жена, потом дети. Так было правильно. Так было у всех.       Като считал, что после всего, что произошло, у него не может быть «правильно». Может быть «кое-как» или «куда вывезет», и то, если очень повезет.       Еще два года назад выпускник Тодая не мог допустить мысли, чтобы кое-как сводить концы с концами и бояться даже собственной тени. Ему светила блестящая карьера, появилась свободная вакансия на заграничную стажировку. Его послали бы учиться в Англию, впитывать в себя знания, чтобы поделиться со своей страной и помочь ей поскорее стать такой же, как и другие развитые страны.       Литература — не математика и не юридические науки, даже не физика и не медицинские науки. Многие студенты в Тодае считали, что без литературы запросто можно прожить. Так считал Наоюки, но не Акира или Хиро.       А впрочем, какая разница, кто как считал, если они сейчас разбросаны слишком далеко друг от друга? Один из них сейчас был даже слишком далеко.       Мокрый снег продолжал облепливать козырьки лавок, бумажные зонтики прохожих, листья вечнозеленых пальм, однако не задерживался на земле. Под ногами было серо-коричневое месиво из пыли, грязи и конского навоза. Высокие гэта, которые он носил с европейским костюмом в знак патриотизма, кое-как спасали от непогоды под ногами, но белоснежные таби — нет.       Примерно такой вид приняли его юношеские мечты…       Но для окружающих он продолжал быть Като Акирой, выпускником Тодая и преподавателем литературы в элитной женской школе.       Нужно было соответствовать.       Времени хватило как раз на то, чтобы привести себя в порядок и снова поспешить в школу.       Когда он снова появился в стенах школы, уже зажгли электрический свет. Почти немыслимое чудо для такого, как Като. Ярко, красиво, люстры под потолком сияют россыпью бриллиантов. Один только вид электрического света создавал ощущение непонятного праздника.       — Като-кун, ну наконец-то! — в дверях его встретила Ватанабэ с легким поклоном. — Я уж было подумала, что вы проигнорировали мои слова!       — Никак нет, — попытался выдавить из себя подобие вежливой улыбки. — Какие мои обязанности?       — Если понадобится ваша помощь — я вас позову.       Все еще не понимая цели своего пребывания в стенах школы в ночное время, он пошел в сторону преподавательской. Если его роль здесь символическая, значит остается свободная минутка, чтобы написать письмо домой в Кагосиму.       Только вот, о чем писать?       Письмо он получил еще неделю назад, но все никак не мог сесть за ответ. Что можно было написать, если жизнь будто замерла в одном моменте? Утро, уроки в женской школе, дорога домой, заход в лапшичную, и бесконечный вечер, плавно перетекающий в утро. Великий Гюго говорил, что бессонница — это насилие ночи над человеком. Като был готов подписаться под каждым словом великого.       Да и как можно было писать о том, как у него все хорошо, если вся нынешняя жизнь была похожа на озеро, подернутое рябью в ветреный день? Все настолько непостоянно, что он часто удивлялся: как еще не утонул в пучине и может держаться на плаву?       В первую очередь, его внезапное появление в этом цветнике.       Когда он вернулся с войны, хотел немного побыть в Токио, пережить, переварить случившееся. Ему тогда казалось, что стоит пройти столичными улицами, побывать в тех местах, где они бывали втроем и все как-то само встанет на свои места. Даже если Хиро нет рядом, он отпустит его и не станет горевать. Надеялся найти Цутимуру Наоюки, но так и не нашел.       Наоюки больше всех говорил о надвигающейся войне и о том, как было бы хорошо записаться в ряды добровольцев. Физические параметры им позволяли. Даром, что учились на отделении литературы, но физическое воспитание, стрельба и фехтование преподавали до самого выпуска. Хоть сейчас в полк!       Что они и сделали с Танакой Хиро.       Отправил домой короткую телеграмму, мол, мама, я записался добровольцем. Обдумывать свой поступок он не хотел, будучи уверенным в правоте. А потом стало некогда. Больше года провел у подножия высоты 203, наблюдая смерти товарищей и каждый день ожидая своей. Перед каждой атакой они читали вслух стихи.       Когда после войны вернулся в Японию, оказалось, что его заслуги не очень-то и нужны. Япония осталась без контрибуций и всего многого, что обещали. Цены взлетели непомерно, а Като вручили небольшое денежное содержание.       Недоволен Портсмутским миром остался не только он.       Люди начали собираться в парках и скверах, обсуждать новости, высказываться. Като однажды проходил мимо парка Хибия, и услышал их речи. Все говорили правильно и ясно. О том, что кипело и у него внутри.       О несправедливости.       Толпа недовольных становилась все больше. Они двинулись с места, решив пройти демонстрацией по улицам, чтобы на них обратили внимание. Власти боялись их недовольства и выставили полицейские кордоны около важных зданий. Като не помнил, как у него в руках оказалась бутылка с зажигательной смесью, не помнил, как запустил ее куда-то вместе с остальными. Помнил только надпись на вывеске того дома.       

«Клиника доктора Сато»

      Ему сказали, что этот доктор бесплатно лечил пленных русских офицеров. Като не видел, загорелась ли клиника, но отчетливо помнил, как внутри него всколыхнулась волна недовольства.       На другом конце улицы протестующих уже поджидала полиция. Его руки скрутили очень быстро, и отправили в участок. Ему очень повезло, что разбирательство было по каждому обвиняемому, иначе его бы без всякого суда сослали на Хоккайдо или Карафуто осваивать северные земли.       Везение (или нет?) продолжалось.       Следователь, высокий, немолодой мужчина с крупными чертами лица и квадратным подбородком, долго допытывался, откуда Като родом, и кто его отец. Когда он узнал, что самурай Като Нобуюки погиб на войне Сэйнан, а сам Акира никогда не видел его, спросил:       — Как зовут вашу матушку?       — Като Хана, — ответил он, не совсем понимая, какое это имеет отношение к делу.       — Сын известного самурая, выпускник Тодая, герой войны, и ввязался в политические протесты?       — Я очень сожалею…       За время, проведенное в полиции, он успел обдумать свое незавидное положение и осознать всю тяжесть поступка. Это можно было назвать одним словом: «позор». Поддавшись спонтанному порыву, одним неправильным поступком он перечеркнул все, над чем так старался прошлые годы. Ему впору было вешать деревянную табличку на шею, как пленному русскому офицеру, только писать на ней не «хороший человек», как у них, а «позорник, не оправдавший надежд матери».        Вот, это было бы правильно.       Все, что произошло с ним после, другой бы на его месте считал подарком судьбы… Като пытался сопротивляться, но следователь говорил что-то неправильное:       — Я знал твоего отца и сейчас не верю, что ты мог пойти на такую глупость, как поджог. Ты говоришь, что не помнишь, как у тебя в руках оказалась бутылка с керосином?       — Н-незнаю… — неуверенно промямлил, до сих пор не понимая, как именно это произошло. Дышать стало тяжело, на лбу выступили крупные капли пота.       Но как было объяснить, что тогда и сейчас имеет провалы в памяти. Он мог идти по улице, и внезапно потерять ориентир, а вокруг него вырастали образы войны, и он шел уже не по улице, а рвался в бой с винтовкой наперевес. Стоило сморгнуть наваждение, и он снова возвращался туда, откуда его забрало видение. Улица, телеграфные столбы, прохожие — все как обычно, как будто ничего и не было.       — В общем, я дам тебе шанс, — следователь тяжело вздохнул и закурил. — Завтра ты идешь в женскую школу «Дзёсигакуин» и устраиваешься на работу учителем литературы. Не хочу, чтобы сын Нобуюки пошел по плохому пути. Ты должен помнить, что у тебя есть только один шанс. Если ты оступишься и там, сам понимаешь, что будет.       Следователь не стал озвучивать, что бы с ним случилось, но это было и так понятно.       После этого он и оказался в цветнике.       В преподавательскую вошла госпожа Ватанабэ. Като вынырнул из воспоминаний и посмотрел на чистый лист. Так ничего и не написал.       — Акира-кун, ты представляешь, девушки дружно учат литературу, — с улыбкой проговорила она. — Неужели, взялись за ум? Вы на них хорошо действуете.       Като кивнул, плохо понимая, каким именно образом он на них действует. После того случая решил стать еще строже с ними и задавал примерно столько же, сколько задавали в университете. Иногда спрашивал себя: зачем девушкам столько знаний? Но раз он находится в этих стенах, значит, поделится всем, что знает сам.       — Давно хотела поинтересоваться, как у тебя дела? Прошло уже два месяца, все не было времени спросить. Господин Ватанабэ интересуется иногда, а мне и сказать нечего.       Она села напротив и посмотрела, ожидая объяснений.       — В целом, неплохо, — начал говорить заготовленными словами. — С работой почти справляюсь, и мне очень стыдно за тот случай на уроке.       Нужно было быть благодарным за шанс, данный следователем, заодно оказавшимся мужем преподавательницы. Работа и подчинение строгому порядку дали свои плоды: непрошеные видения перестали одолевать, зато появилась бессонница, сопровождающаяся кошмарами.       — Ты уснул на уроке. Ночка оказалась бурной? Ты молод, я все понимаю… — с сочувствием и некоторой ностальгией в голосе проговорила она.       — Нет! Это не так! — вспыхнул он, заливаясь стыдливым румянцем.       — Значит, тебе нужно лучше спать, — сказала ему и поднялась из-за стола.       Като усмехнулся, затем вывел несколько вежливых фраз для письма в Кагосиму. Ику хлопотала за его спиной. Кажется, она принесла хибати, затем раздобыла горящие угли и сейчас заваривала чай.       — Я заварила тебе чай с мятой и мелиссой, — она поставила перед ним чашку. — Это должно тебе помочь от бессонницы.       Он взял чашку, и поблагодарил, но мысленно усомнился в ее словах. Может быть, чай помог бы от несерьезной женской бессонницы, навеянной вымышленными переживаниями… Против его бессонницы, наверное, помогла бы только пуля, чтобы точно и навсегда.       Като, обжигаясь, выпил чай и сам не заметил, как провалился в черную пустоту без снов.