Тряпка

Скорая приехала быстро — сирена прорезала вечернюю тишину, как крик, который я не могла издать. Миссис Мисаки встретила фельдшеров у двери, коротко объяснила ситуацию, и они уже были рядом со мной, проверяя пульс, давление, реакцию зрачков. Я всё ещё лежала, укутанная в плед, но внутри — будто горела. Температура держалась на отметке 40, и тело казалось чужим, как будто я смотрела на себя со стороны. — Сильная лихорадка, — сказал один из медиков. — Нужно срочно в больницу. Мисаки кивнула, но не ушла. Она стояла рядом, как страж, как будто не доверяла никому, даже врачам. — Она бредила, — добавила она. — Говорила о приказе. О сестре. О том, что должна её устранить. Медик бросил на меня быстрый взгляд, в котором было больше понимания, чем я ожидала. — При такой температуре мозг может выдавать всё, что угодно. Главное — сбить жар. Остальное потом. Меня аккуратно переложили на носилки. Я чувствовала, как тело двигается, но сама — будто осталась в медпункте. В той комнате. В том сне. Когда меня уже выносили из медпункта, мир вокруг был расплывчатым, как будто я смотрела сквозь запотевшее стекло. Голоса — глухие, движения — замедленные. Я слышала сирену, чувствовала, как носилки покачиваются, но всё казалось не моим. И вдруг — знакомый голос. Твёрдый, спокойный, с той самой интонацией, которую я могла бы узнать даже во сне. — Я поеду с ней. Фаррин. Я не видела его, но знала, что он рядом. Он не кричал, не суетился. Просто сказал это так, будто это не обсуждается. — Вы родственник? — спросил один из медиков. — Коллега. Друг. И она не поедет одна. Миссис Мисаки, стоявшая у двери, кивнула, не споря. — Пусть едет. Она в таком состоянии, что любой знакомый голос — уже помощь. Меня погрузили в машину. Фаррин сел рядом, на откидное сиденье, и молча взял меня за руку. Не крепко. Не навязчиво. Просто — чтобы я знала: он здесь. Я не могла говорить. Но я чувствовала. И в этом жару, в этом бреду, в этом почти-сне — его присутствие было якорем. Он не спрашивал, что случилось. Он не говорил, что всё будет хорошо. Он просто был. И это — спасало. Пока я дрейфовала между реальностью и той тёмной комнатой, где я почти стала тем, кем больше не хочу быть. Я лежала в машине скорой, укутанная в плед, с капельницей в руке и пульсом, который всё ещё скакал, как испуганная птица. Фаррин сидел рядом, молча, но его присутствие будто держало меня на поверхности. И тогда я сказала себе — не вслух, но так чётко, будто это был приказ: А теперь соберись, тряпка. С тобой всё хорошо. Ты всегда выполняла свои обещания. Всегда. Но если один — один — не выполнишь, мир не рухнет. Я чувствовала, как внутри что-то отступает. Как будто страх, вина, жар — всё это отступает перед голосом, который я давно не слышала. Своим. Подожди. Посмотри, как себя будет вести Адэль. Посмотри, как отреагируют ученики. Потом принимай решения. Не из бреда. Не из боли. А из ясности. Я не обязана быть идеальной. Я не обязана быть прежней. Я просто обязана быть живой. И сейчас — я выбираю это. Жить. Смотреть. Ждать. А потом — решать. Не по приказу. А по себе. После того, как я сказала себе это — соберись, тряпка, мир не рухнет, подожди и посмотри — внутри стало тише. Не сразу, не резко, но как будто кто-то убрал руку с горла. Жар всё ещё был, но он больше не казался врагом. Он был просто телесной реакцией, а не наказанием. Я лежала, чувствуя, как дыхание становится ровнее. Как мысли — не рвутся, а складываются. Как страх — отступает, не исчезает, но отступает. Фаррин всё ещё был рядом. Он не говорил ни слова, но я знала: он слышал. Может, не мои мысли, но моё решение. И этого было достаточно. Машина ехала, сирена стихла. А я — впервые за весь день — почувствовала, что могу выбрать. Не из страха. Не из боли. А из себя. И это — облегчение.