Трагичный ответ

— Мииисс Уааайт… — протянул Тьяго с ленцой, развалившись на парте так, будто его позвоночник ушёл в отпуск. — А какой для вас самый ужасный звук? Класс оживился. Кто-то захихикал, кто-то зашептался. Я не сразу ответила — просто посмотрела на него, приподняв бровь. — Прежде чем я скажу, — произнесла я, — хочу услышать вас. Что для вас — самый ужасный звук? Элла подняла руку почти сразу. — Когда кто-то кричит, но не от злости, а от страха. Такой… рваный крик. Как будто человек не знает, услышат ли его вообще. Я кивнула. — Спасибо, Элла. Джаспер, не дожидаясь разрешения, сказал: — Для меня — звук сирены. Особенно ночью. Он как будто обещает, что что-то плохое уже случилось. — Тьяго? — повернулась я к нему. Он пожал плечами. — Не знаю. Наверное, когда кто-то начинает говорить, а потом замолкает. Типа хотел сказать что-то важное… но передумал. Я молча обвела их взглядом. И только потом сказала: — Для меня самый ужасный звук — это дрожь в голосе человека, который вот-вот заплачет. Не сам плач. А именно дрожь. Момент, когда он ещё держится, но уже почти сломался. Потому что в этой дрожи — всё. Страх. Одиночество. И надежда, что кто-то рядом услышит. Я только закончила фразу про дрожащий голос, как в классе повисла та особая тишина — не неловкая, а настороженно-вдохновлённая. Я уже знала, что будет дальше. Эти дети, как только почувствуют трещину, обязательно попытаются заглянуть внутрь. Я усмехнулась, обернувшись к ним: — Что, опять будете задавать вопросы, на которые получите трагичный ответ? Смех. Несколько переглядываний. И, конечно же, Блю. Она подняла руку, но не дождавшись моего кивка, уже говорила: — А какое у вас тайное желание, мисс Уайт? Я приподняла бровь. — Хитро. Но нет. Сначала вы. Мне интересно, что вы обо мне напридумывали. Класс оживился. Кто-то зашептался, кто-то уже начал перешёптываться с соседом. Я скрестила руки на груди и кивнула: — Ну, давайте. Смелее. Дафна первой подняла руку, как всегда. — Мне кажется, вы мечтаете уехать в Исландию. Жить в домике у подножия вулкана, пить чёрный кофе и писать стихи, которые никто никогда не прочтёт. Я кивнула, сдерживая улыбку. — Интересно. Кто ещё? Иззи, с сияющими глазами: — А я думаю, вы хотите однажды исчезнуть. Просто взять и уйти, не попрощавшись. Чтобы мы потом спорили, были ли вы вообще настоящей или это всё был эксперимент. — Звучит как начало романа, — заметила я. — Кто продолжит? Крис, лениво откинувшись на спинку стула: — У вас, наверное, тайное желание — чтобы кто-нибудь наконец сказал: «Вы сделали всё правильно». И чтобы вы поверили. Я не ответила. Только посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. Токо, тихо, но чётко: — Мне кажется, вы хотите, чтобы кто-то остался. Не потому что должен. А потому что выбрал. И снова — тишина. До тех пор, пока не заговорил Барри, не поднимая головы: — А я думаю, вы хотите проснуться однажды утром и не чувствовать ничего. Ни боли. Ни вины. Ни памяти. Просто… тишину. Я стояла у доски, слушая их. И чувствовала, как внутри всё сжимается. Потому что они были ближе, чем могли представить. Но я всё ещё молчала. Потому что мой ответ — ещё впереди. Я стояла у доски, слушая их ответы, и не могла не усмехнуться. — Ну надо же, — сказала я, чуть прищурившись. — Исландия, исчезновение, пятёрка по жизни, идеальное понимание, эмоциональная амнезия… Вы, конечно, не класс, а сборная солянка из моих внутренних монологов. Кто-то хихикнул. Кто-то — замолчал. А я продолжила, уже без шутки: — Ладно. Мой тайный ответ, раз уж вы так настаиваете. Я сделала паузу. Смотрела на них. На лица, в которых было больше искренности, чем они сами, возможно, осознавали. — Моё тайное желание — уехать. Куда-нибудь. Без предупреждений. Без записок. Без «до свидания». Просто исчезнуть. И посмотреть… кто будет искать. Кто заметит. Кто переживёт. А кто — просто продолжит день, как будто меня никогда не было. Тишина в классе стала плотной, как воздух перед грозой. Никто не пошутил. Никто не перебил. Я не улыбалась. И не оправдывалась. Потому что иногда самое честное желание — это проверить, имеешь ли ты вес в чьей-то жизни.