II

Утро пришло серое и бесцветное. Снег за окном слепил, но это был слепой, безжизненный свет. Метель утихла, сменившись гробовой тишиной. Тишиной, в которой слишком отчётливо было слышно каждое шуршание, каждый скрип. Первым проснулся Лёха. Я почувствовал, как он осторожно приподнялся, отодвинулся от топчана, рядом с которым провёл ночь, сидя спиной ко мне. Его суставы хрустнули, как сухие палки. Он не заговорил, первым делом подошёл к печке. Скоро я снова услышал тот самый, уже ставший родным, звук – треск лучины и мягкий гул разгорающихся дров. Только когда в хижине потеплело, он повернулся ко мне. — Ну как? — спросил он просто. Но в его глазах был не интерес, а готовность к худшему. Я попытался пошевелить ногой. И не смог. Не просто было больно – её будто и не было. От колена вниз – чужое, мёртвое дерево, вросшее в мое тело. Но это было не самое страшное. Самое страшное – это запах. Слабый, едва уловимый, сладковато-гнилостный. Запах, который нельзя спутать ни с чем. Я просто посмотрел на него. И он всё понял. Молча, он вскипятил в котелке снега. Достал наш скудный боевой набор: почти пустой флакон перекиси, бинты, не первой свежести. Ритуал начался. Он снял с меня одеяло, потом – старые носки, которые служили повязкой. Воздух сгустился. Я зажмурился, не в силах смотреть. Его пальцы, шершавые и холодные, касались кожи. А потом – прикосновение тряпки, смоченной в кипятке. Боль была не острой, не режущей. Она была тупой, глубокой, как будто изнутри кости начинали гнить. Я впился зубами в кулак, чтобы не закричать. В горле встал ком. — Потерпи, щас, щас… — бормотал он, и по его сбившемуся дыханию я понимал – картина удручающая. Он промывал, промокал. Пахло плотью. Пахло смертью. — Будет ещё чай, — сказал он, завязывая свежий, уже бесполезный бинт. — С последней брусникой. Помнишь, у речки собрали? — Помню, — выдавил я. Голос был чужим. — Лёх. — А? — Сколько дней до ближайшего посёлка? Если бы мы пошли сейчас. Он отвернулся, подбросил в печку щепу. — В лучшем случае… неделя. По этому снегу. С грузом. — Можно и без груза. Он резко обернулся, и в его глазах вспыхнула злость. Не на меня. На всё это. — Заткнись, Сань. Просто заткнись. Мы помолчали. Запах гниющей плоти медленно заполнял избушку, смешиваясь с дымом. Он сел на пол, спиной к печке, и достал сигарету. Руки дрожали. — Умру я, — сказал я тихо, не как угрозу, а как констатацию. — Ты же понимаешь. Он затянулся, выпустил дым струйкой. — Понимаю. — И что будем делать? — Не знаю, — честно ответил он. — Я не врач, Сань. Я… я грузчиком был. Таксистом. Кем я только не был. Но не врачом. В его голосе была такая беспомощность, что мне стало страшнее, чем от собственных ног. Лёха никогда не был беспомощным. Он всегда знал, что делать. Пусть неправильно, пусть с матом и силой, но знал. — А если… — я сглотнул, — …если их не будет? Ног. Он поднял на меня глаза. Сигарета застыла в его пальцах. В них был ужас. И понимание. — Ты о чём? — Ты же читал, видел… в старых книжках. Гангрена. Единственный способ… — Отрезать? — он закончил за меня, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря. — Ты с ума сошёл? Здесь? Я… я ж не хирург! Я тебя угроблю! — А иначе ты похоронишь меня здесь! — мой голос сорвался, стал визгливым. — В этой чёртовой избушке! И пойдёшь один. Или останешься со мной, пока не сдохнешь от голода. Это твой план? Мы смотрели друг на друга – два затравленных, измотанных зверя в клетке. Страх был настолько густым, что его можно было потрогать. Потом он потушил сигарету, растёр окурок о пол. Подошёл ко мне, опустился на корточки. Его лицо было очень близко. — Ты доверяешь мне? — спросил он тихо. — Вот так. До конца. Я посмотрел на его руки. Сильные, с кривыми пальцами, исцарапанные, в синяках. Руки, которые тащили меня, кормили, растирали ноги, разводили огонь. Руки, которые были единственным, что у меня осталось. — Да, — выдохнул я. Никаких других вариантов не было. Он кивнул. Медленно, будто голова была из чугуна. — Ладно, — прошептал он. — Ладно, Сань. Значит, так. Он потянулся к рюкзаку, к тому отделению, где лежало самое ценное – инструмент. Не медицинский. Просто острый нож, на который мы смотрели с суеверным страхом. Решение было принято. Теперь нам оставалось только дождаться, хватит ли нам на это духа. Обоим.