III

Больше мы не говорили. Слова кончились. Остались только действия, страшные и неизбежные. Лёха двигался как автомат. Достал нашу флягу с той самой жгучей брагой, сунул мне в руки. — Пей. До дна. Я пил, давясь, почти не чувствуя вкуса. Жидкость обожгла желудок, в голове затуманилось, но до ног этот жар не дошел. Они были уже не мои. Потом он взял тот самый большой нож – тот, что рубил ветки и резал консервы. Подошел к печке, открыл дверцу. Я видел, как он засовывает туда клинок, прямо в самое пекло. Огонь лизал сталь. Вскоре по избе пополз едкий запах раскаленного металла и гари. Запах, который перебивал сладковатую вонь моей плоти. Он положил на пол несколько чистых, относительно, тряпок. Потом наш проржавевший топор. Я понял – топор для кости. Нож – для всего остального. Он подошел ко мне. Лицо его было серым, маска из напряжения и ужаса. — Сань... — его голос сорвался. Он сглотнул. — Кричи, если хочешь. Никто не услышит. Я кивнул. Говорить я не мог. Он принес толстый кожаный ремень. Посмотрел на меня. В его глазах был вопрос. Я снова кивнул, закрыв глаза. Он перетянул мне бедро, выше того места, где... где это должно было произойти. Мир сузился до стука собственного сердца в висках. Я почувствовал, как он пристраивается рядом с моей ногой. Услышал его короткий, прерывистый вдох. Первую молитву атеиста. Первый разрез был не болью. Это было ощущение чего-то чужого, глубокого и необратимого. Острое, жгучее давление. Потом боль накрыла, волной, от которой перехватило дыхание. Я впился пальцами в края топчана, глаза закатились. Я видел потолок, закопченные балки, пляшущие от огня в печке. Послышался звук. Тупой, влажный, отвратительный. Звук разрезаемой плоти. Лёха дышал как загнанный зверь, сквозь стиснутые зубы. Слышно было, как он бормочет: «Господи, господи...» — не молясь, а ругаясь. Потом настал черед топора. Я почувствовал холодное прикосновение обуха к коже выше разреза. Он примеривался. Это был уже не звук. Это был удар. Глухой, костный хруст, который отозвался во всем моем существе. Тело дернулось в судороге, из горла вырвался хрип, нечеловеческий, сам по себе. Мир поплыл, заливаясь краснотой. Второй удар. Еще один хруст. И потом... тишина. Давление внезапно исчезло. Я не смог, не посмотрел. Не смог увидеть то, что осталось от меня. Лёха засуетился. Я почувствовал жгучую, обжигающую боль – он прижег рану тем самым ножом, раскаленным докрасна. Шипение и запах паленого мяса на секунду вернули меня в реальность, такую чудовищную, что сознание стало ускользать. Он работал быстро, отчаянно, завязывая культю тряпками. Его руки были в крови. По лицу текли слезы или пот, я не видел. Ко второй ноге я почти ничего не чувствовал. Только далекие, приглушенные толчки, будто дело происходило не со мной, а где-то очень далеко. Шум в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Последнее, что я увидел, прежде чем тьма поглотила меня – его лицо. Искаженное страданием, но полное какой-то дикой, животной решимости. Потом всё оборвалось.