VII

Тишина после боя была густой и липкой. Я лежал на спине, уставившись в черноту потолка погреба, и слушал. Слушал тяжёлое, прерывистое дыхание Лёхи. Оно было единственным, что связывало меня с реальностью. Он пошевелился. С трудом поднялся, пошатываясь. Не сказав ни слова, он начал карабкаться по скобам наверх. Его движения были странными – не такими, как раньше. Более резкими, но в то же время какими-то механическими. Он встал и поднялся из погреба. Я услышал скрип захлопывающейся щеколды входной двери. Он не ушёл. Он вернулся к люку. Я увидел его ноги, стоящие на краю. Потом он опустился на колени, и его лицо, освещённое теперь тусклым светом из окна, снова появилось в проёме. Оно было искажено. Не гримасой ярости, а каким-то внутренним напряжением, будто он с огромным трудом удерживал что-то внутри. Он молча спустился в погреб, не глядя на меня, поднял моё одеяло с пола и накрыл меня им. Поднявшись обратно, он подошёл к печке. Скоро я услышал треск дров. Он подбросил их много, слишком много, будто пытался сжечь весь этот кошмар. Оранжевый свет заплясал по стенам избушки, и его отблеск упал в погреб, озарив моё лежбище. Я лежал и смотрел на этот прямоугольник света и тепла. И понимал: я никогда больше не поднимусь туда. Я – пленник этой ямы. Беспомощный, как младенец. Не могу защититься, не могу убежать, не могу даже помочь ему теперь, когда он… — Лёха… — прошептал я, и голос мой был слабым, как у больного ребёнка. — Ты… ты тут? Он стоял у печки, спиной ко мне, его плечи были напряжены. Он обернулся. Его глаза блестели в огне. В них не было злобы. Была боль. И ужасающее, бездонное понимание. — Да, — хрипло ответил он. — Пока да. Он сделал шаг к люку, посмотрел на меня сверху вниз. Его взгляд был тяжёлым. — Я закрою, — сказал он тихо. В его голосе не было ни злобы, ни страха. Только окончательность. Он стоял на коленях на краю люка, на той самой границе, что теперь пролегала между нашими двумя мирами. Его мир — это болезнь и скрежет. Мой — тишина и тьма. И он опустил крышку, как опускают забрало. Щель сузилась, полоска света исчезла, и я снова остался в полной тьме, теперь уже запертый своим лучшим другом. И вот тогда наступило окончательное прозрение. Все пути кончились. Я – не человек. Я – сознание, прикованное к обрубку тела. Он – не Лёха. Он – бомба с часовым механизмом, тикающая над моей головой. Наша дружба, двадцать лет смеха, водки и взаимовыручки, умерла тут, внизу, в укусе бегуна. Осталось только это: я в каменном мешке, а он – мой тюремщик и моя единственная надежда, которая сама уже разлагается изнутри. Я не хотел, чтобы он меня убил. Я не хотел убивать себя. Все варианты были одинаково бессмысленны. Оставалось только одно – наблюдать. Жить до конца, каким бы он ни был. Сверху доносились звуки. Он ходил. Не так, как раньше. Его шаги были нервными, прерывистыми. Он что-то искал. Переставлял мебель? Защищал вход? Или это уже говорил в нём инстинкт заражённого – бесцельное блуждание? Я слышал его кашель – сухой, частый, нечеловеческий. Скрежет. Я прислушивался к каждому шуму, пытаясь угадать его состояние. Это был худший ад. Лежать в темноте и ждать, когда человек, которому ты доверял больше жизни, превратится в твоего убийцу. Или просто умрёт, оставив тебя умирать от голода. Он подошёл к люку. Постоял. Я замер, сердце заколотилось. Но он только тяжело дышал, потом отошёл. Ветер снаружи завывал, играя досками крыши. Метель возвращалась. Наш мир снова сжимался, на этот раз до размеров моего гроба. Наша история, наша дружба, всё, что было до этого – кончилось. Не громким подвигом, не героической смертью. Оно кончилось вот этим: тьмой, холодом и тихим, методичным скрежетом за дверью моего сознания. И я был жив, чтобы слышать, как медленно и неотвратимо гаснет последний свет.