VI

Всё произошло за одно мгновение. Только Лёха прошептал «никого», как в проём люка, прямо над его головой, заглянуло лицо. Это был бегун. Его кожа была синеватой и влажной, как у утопленника, один глаз затянут бельмом, а изо рта, разорванного в немом крике, стекала чёрная слюна. Он не рычал. Он свистел, как проколотый котёл. Они замерли, уставившись друг на друга в упор. Лёха опешил, на секунду застыв в полуприседе. Этой секунды хватило. Бегун с рёвом, коротким и лающим, рванулся вниз. Всей своей тушей он обрушился на Лёху, отшвырнув тяжёлую крышку люка с оглушительным грохотом. Они оба, сплетясь в один клубок, рухнули в погреб, прямо рядом со мной. Я вскрикнул, отползая, вертясь на спине, как перевёрнутый жук. Мир заполнила дикая возня, хрипы, удары о земляные стены. Пыль посыпалась нам на головы. Лёха боролся в абсолютной темноте, на ощупь. Я слышал его матерные, отрывистые выкрики, тяжкие вздохи бегуна. Что-то упало с полки, зазвенело стекло. — Света! Дай света! — закричал Лёха, и в его голосе была паника. Я судорожно запустил руку в карман, вытащил зажигалку. Пальцы не слушались, я чиркал и чиркал, пока, наконец, не вспыхнул жалкий огонёк. В его свете я увидел кошмар. Они катались по земле. Бегун вцепился мёртвой хваткой Лёхе в плечо, тряся головой, как бульдог. Лёха, залитый кровью, одной рукой упирался ему в горло, а другой искал свой обрез, выбитый при падении. — Нож! — просипел он, встречая мой взгляд. — Дай нож! Я отполз к стене, нащупал рукоять того самого ножа, что лежал рядом с мешками. Швырнул его в сторону борьбы. Он звякнул о камень. Лёха из последних сил дотянулся, схватил. И вот тут он перестал быть просто Лёхой. В его движениях не было ничего человеческого. Только животный инстинкт выживания. Он с размаху, с мокрым чавкающим звуком, вогнал клинок бегуну в висок. Тот дёрнулся, затрепетал и затих. Его тело обмякло. В погребе воцарилась тишина, оглушительная после недавней схватки. Пахло кровью, потом и смертью. Я лежал, не в силах пошевелиться, смотря на Лёху. Он отполз от трупа, тяжело дыша, облокотившись спиной о стену. Его рука была в крови, лицо исцарапано. — Всё, — выдохнул он. — Всё, Сань… Всё. Он поднял на меня глаза, и в них я увидел не облегчение, а ужас. Чистый, немой ужас. Он смотрел на свою левую руку, ту, что была в крови. Он медленно поднял её перед лицом. Рукав куртки был разорван, и сквозь порыв материи и кровь проступала сломанная кость. И два ясных, четких следа от зубов. Глубоких. До мяса. — Нет… — прошептал я. Это было не слово, а стон. — Нет, Лёх… Он продолжал смотреть на рану, будто загипнотизированный. Потом медленно, очень медленно, перевёл взгляд на меня. В его глазах не было ни страха, ни паники. Только пустота. Пустота и понимание. — Вот и всё, — тихо сказал он. — Приплыли, браток. Он коротко, безнадёжно кашлянул. — Оба. Калека и… — он не договорил, только махнул головой в сторону трупа. Он отполз подальше от мёртвого бегуна, к противоположной стене, и сел, уронив голову на колени. Зажигалка потухла, и нас снова поглотила тьма. Но теперь это была другая тьма. Не та, что скрывала опасность, а та, что скрывала конец. Мы сидели в полной тишине. Сверху больше не доносилось ни звука. Они ушли, наверное, привлечённые шумом, или просто ушли. Мы были в полной безопасности. В полной, абсолютной, безысходной безопасности. Он – заражённый. Я – беспомощный. В ледяном погребе, посреди русского севера. Выбора больше не было. Был только холод, тишина и тяжёлое, ровное дыхание моего лучшего друга, в котором я уже слышал начало конца.