5. «Чуть-чуть»

Июнь 1983 год Комната Оли залита мягкими лучами солнца. Она сидела на полу, разложив вокруг себя краски и карандаши. Пыталась старательно вывести акварелью ветку сирени. Вдруг дверь скрипнула. На пороге появился Вова, пришедший с тренировки. — Оль, пошли в качалку? — бросил он, скидывая сумку на кровать. — Не хочу, — не отрываясь от рисунка, ответила Оля. — Там же одни пацаны будут. — Никита про тебя спрашивал, — негромко сказал Суворов, делая вид, что разглядывает картину на стене. Девочка замерла с кисточкой в руке. Малиновая капля упала на бумагу, расплываясь небрежной кляксой. — Правда? — она с интересом подняла на брата глаза — Ага. Собирайся. Там все наши будут. Вова вышел, оставив дверь приоткрытой. Оля вздохнула, отложила краски с кистью и встала. Подошла к шкафу, перебирая платья. Выбор остановился на белом сарафане в мелкий цветочек до колен, с кружевными лямками. Надела босоножки на тонком ремешке, поправила короткие волосы и пшикнулась духами «Красная Москва». — Готово, — сказала она и вышла в коридор. — Красивая, — парень оценивающе посмотрел на неё. Присвистнул. — Кащеев точно обалдеет. Сестра толкнула его в плечо. Но на лице уже светилась довольная улыбка, выдавая её с головой. Они вышли на улицу. Воздух прогрелся. Пахло цветами. Вова свернул к дому Наташи, за которой пытался ухаживать уже больше нескольких месяцев. — Наташ! — крикнул он, став на железный люк под её окном. Окно на втором этаже было завешено шторами. Вова подобрал с земли небольшой камешек и аккуратно кинул в стекло. Послышался легкий звон. Никакой реакции. Он кинул ещё один, чуть сильнее. — Суворов, ты совсем охренел? — раздался сердитый голос из окна. Оно распахнулось, и в проёме появилась Рудакова в стареньком халате. Увидев Олю, смягчилась. — Привет, Олечка. — Привет, — улыбнулась та. — Вова, чё приперся? Я ж сказала, что с гопниками не буду под ручку ходить! — Ну Наташ! — парень сделал умоляющее лицо. — Пошли с нами в качалку? Пожалуйста! Там весело! Девушка закатила глаза, но взгляд тут же смягчился. Она посмотрела на Олю, потом на Вову. — Ладно, — вздохнула. — Я недолго. Ждите внизу. Через десять минут Рудакова вышла из подъезда в юбке-плиссе, футболке и с сумкой через плечо. — Я не пойду с этим гопником. А с тобой, милая, с радостью, — ухмыльнулась она, беря Олю под руку. ***** Качалка встретила их запахом пота, металла и дешёвого табака. В полумраке, подвальное помещение казалось отдельным миром. Грубые голоса. Звон гирь и приглушенный смех. Когда компания спустились вниз, несколько пар глаз тут же устремились на них. Пацаны, собравшиеся у ринга, перестали гудеть. Увидев девочек, они переглянулись. На лицах расплылись ухмылки. Кащеев, сидевший на потрёпанном диванчике в углу, перевел взгляд на них и медленно поднялся. Его карие глаза, будто магнитом, притянулись к Оле. — Привет, Принцесса, — его голос прозвучал тише обычного. — Ты всё-таки пришла. Суворова чувствовала, как кровь приливает к щекам. Она поправила складки сарафана. — Привет. Ну, ты же спрашивал, вроде... Никита бросил короткий, недовольный взгляд на Вову. Тот лишь усмехнулся и обнял Наташу за плечи. Та нахмурилась, сделала вид, что хочет вырваться, но потом расслабилась и даже приобняла его в ответ. — Проходите, красавицы, не стойте у входа! — крикнул Гена, разливая по стаканам газировку. Девочка робко поздоровалась с пацанами. Влад кивнул, Рома смущённо поправил очки, Гена протянул ей стакан. — Для тебя, дорогая. Кащеев неотступно следовал за ней, словно тень. Вова снял с гвоздя старенькую гитару и протянул другу. — Никит, давай, сыграй что-нибудь. — Не, — закачал он головой, отмахиваясь от него. — Ну пожалуйста! — Суворов нарочно жалобно посмотрел на Кащеева. — Сыграй, — улыбнулась Оля. Парень замолчал, переводя взгляд на её милое личико. Вздохнул и сдался. — Ладно. Он взял гитару, пристроился на краю диванчика. Пальцы сами нашли знакомые аккорды. Зазвучала тихая, лиричная мелодия что-то из «Кино», но переиначенное на свой лад. Пацаны переглянулись. Ухмылки стали ещё шире. Они знали: Никита никогда не играл при девчонках. Никогда. А сейчас он пел. Тихо, чуть хрипловато, глядя не на струны, а на Олечку. На её опущенные ресницы, губы, тронутые лёгкой улыбкой, пальцы, перебирающие складки сарафана. Адидас обнял Наташу крепче и прошептал ей на ухо: — Видишь? Он, кажись, пропал. Рудакова фыркнула, но сама не могла оторвать взгляд от Никиты. Он всегда был грубым, резким и даже злым. Но сейчас... не был похож на себя. С нежностью смотрел на Суворовскую девочку и улыбался. А Оля слушала. И в этот момент поняла, что за его ухмылкой скрывается что-то большее. Что-то, что заставляло её сердце биться чаще. Когда песня закончилась, она первая зааплодировала. — Красиво, — прошептала смущенно. Кащеев опустил глаза, но уголки его губ дрогнули. Парень отложил гитару и, стараясь не думать о ней, встретился взглядом с пацанами. — Никит, пошли на перекур, — Гена встал и хлопнул его по плечу. Он кивнул, бросив взгляд на Олю. Она сидела и, поджав ноги, перебирала край сарафана, ещё не до конца выйдя из очарования музыки. Наверху вечерний воздух стал прохладным и свежим после спёртой атмосферы качалки. Пацаны закурили, выпуская дым в наступающие сумерки. — Ну чё, Кащеев, — Гена усмехнулся, прищурившись. — Ты ж помнишь о споре? — Видим, как ты на сестричку Вовчика пялишься, — добавил Влад, покачивая головой. — И плывёшь, брат. — Ты влюбляешься, — Рома произнёс это тихо, но уверенно. — Так что деньги готовь. Супер резко выдохнул дым. Лицо исказила гримаса раздражения. — Не влюбляюсь я. — Ага, — фыркнул Гена. — И сейчас злишься. Потому, что это правда. Ты попал. Никита швырнул сигарету на асфальт, резко приблизился к другу и схватил его за футболку. Ткань натянулась. — Я делаю это для того, чтобы подобраться к ней и трахнуть! Хули блять лезешь? Главное – результат, а как я его добиваюсь, тебя ебать не должно. Гена лишь ухмыльнулся, не пытаясь вырваться. — Ладно, ладно, герой. Только смотри, не проиграй. — Деньги готовьте, — прошипел Кащеев, отпуская его. Развернулся и пошёл вниз, бросив на ходу. — Да пошли вы! В качалке всё ещё были слышны голоса Вовчика и Наташи. Те о чем-то оживленно спорили. Парень подошёл к Оле, сидевшей на диванчике, и опустился рядом. Он резко притянул её к себе за плечи, заключая в объятия. Она вздрогнула от неожиданности и повернулась к нему. Её глаза округлились. В них читалось недоумение. — Ты чего? — прошептала Суворова. — Ничего, — он ответил тихо, отводя взгляд. — Просто пойдём отсюда? Пройдёмся. Девочка колебалась секунду, но потом всё-таки кивнула. — Хорошо. Они встали и не спеша поднялись наверх. Пацаны всё ещё стояли у входа, куря. Их ухмылки были красноречивее любых слов. Ребята молча проводили «влюбленных» насмешливыми взглядами. Кащеев чувствовал их взоры на своей спине. Он взял Олю за руку крепче, чем нужно, и повёл прочь от качалки, вглубь улицы, где уже начали зажигаться фонари. — Что-то случилось? — спросила она, стараясь поспевать за его быстрым шагом. — Нет, — сжал её пальцы. — Всё нормально. Но внутри у него всё кричало. Кричало от злости на пацанов, на себя, на этот дурацкий спор. А главное от страха, что он и правда начинает тонуть в этих «ночных» глазах. Улыбаться от её смеха. И хотеть поцеловать. Не из-за спора. Нет. А потому, что так желала его черная душа. Тени становились длиннее, окрашивая Казань в синие и золотые оттенки. Они дошли до детской площадки. Качели, покрашенные когда-то в ярко-синий, теперь облупились и скрипели на ветру. Оля опустилась на одну из них, позволив босоножкам коснуться земли. — Тебя раскачать? — предложил Никита с какой-то неожиданной нежностью даже для него самого. — Давай, — кивнула она, сжимая руками цепи. Он толкнул качели. Они плавно взмыли вверх. Суворова звонко засмеялась. И опять этот звук ударил его прямо в сердце. Парень не мог сдержать улыбки, чувствуя, как что-то тёплое и щемящее разливается внутри. Кащеев пытался отмахнулся от навязчивых мыслей, но... не получилось. «Нахуя я вообще ввязался в этот спор? Её душа не стоит 45-ти рублей...» — промелькнуло в его голове, но он тут же отбросил это на подкорки. — Чем ты дальше планируешь заниматься? — спросила Оля, когда качели замедлили ход. — Не знаю, — пожал плечами и перекрестил руки на груди. — Точно останусь в группировке. Может, в армию схожу. Если повестка придёт. А ты? Суворова вздохнула и оттолкнулась от земли. — Отец планирует отправить меня учиться в Ленинград. Но я не хочу туда ехать. Я хочу к маме и сестре в Москву. А он не разрешает. Обижен на неё. Они развелись много лет назад. — Ого, — Никита придержал качели, заставив её замереть. — Я не знал этого. А ты точно хочешь уезжать? — А почему бы и нет? — она посмотрела на него как-то с грустью. — Я не хочу, чтобы ты уезжала, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Почему? — Ты мне нравишься, — произнёс тихо, но чётко. — Я не хочу этого. — Спасибо, — покраснела девочка и еле слышно прошептала. ***** Они шли обратно молча. Он переплел свои грубые пальцы с её нежными. У своего подъезда она повернулась к нему. — Ну, пока. Спасибо за вечер. Но он не отпустил её так быстро. Подошёл ближе, завёл за её ухо прядь волос. Рука сама собой задержалась на щеке. — Оль... — прошептал Кащеев и наклонился. Его губы прижались к её губам. Легкое, почти несмелое прикосновение. Суворова замерла, потом неумело ответила на поцелуй. Её пальцы невольно вцепились в ткань его олимпийки. Когда он отстранился, её глаза были широко раскрыты. — Это был мой первый поцелуй, — выдохнула она дрожащим голосом. Никита крепко обнял её, будто боясь, что сейчас она возьмет и растворится, как сигаретный дымок в летнем воздухе. — Спи спокойно, Принцесса. Оля ушла в подъезд, не оборачиваясь. А Кащеев стоял и смотрел на свет в её окне, чувствуя, как что-то внутри него перевернулось. Он больше не думал о споре. В его мыслях поселилась только она.

«Мы танцуем танго,

Все ритмы неисправны...

Летим по мкаду ночью,

Прошу скажи «что хочешь от меня?»»

Февраль, 1989 год День был тихим, за окном медленно падал снег, укутывая город в мягкое, белое одеяло. Суворова стояла у плиты, помешивая ложкой суп в кастрюле. Аромат лаврового листа, картофеля и курицы наполнял комнату уютом. На ней был шелковый халат розового цвета на десять сантиметров выше колен. Голубые линзы скрывали её истинные глаза. Очки с тонкой оправой. Белые волосы собраны в небрежный хвост, из которого выбивались отдельные пряди. Раздался звонок в дверь. Она нахмурилась, отложила ложку. «Наверное, Марат или Диля пришли», — подумала девушка, направляясь к входной двери и не посмотрев, открыла. Каково же было её удивление, когда перед ней очутился Кащей. В своем привычном кожаном плаще с заснеженными плечами и огромным букет алых гвоздик, резко контрастирующих на фоне подъезда. — Ну, здравствуй, Викуль, — произнес он с лёгкой хрипотцой. Ухмылка тронула его губы. Оля на мгновение замерла, ощущая, как сердце начало учащённо биться. Девушка машинально поправила очки. — Привет, — произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Проходи. Он переступил порог и отдал ей букет. Снял ботинки, аккуратно поставив их на коврик у двери, затем повесил на вешалку плащ. Она нашла вазу, наполнила её водой и поставила гвоздики на стол. Цветы выделялись на фоне однообразного интерьера кухни. — Суп будешь? — спросила, возвращаясь к плите. — Давай, — он кивнул, устроившись на стуле за кухонным столом. Взгляда приковался к соблазнительной фигуре. Суворова налила суп в две глубокие тарелки, подала ему одну и села напротив. Они ели в тишине, прерываемой лишь тиканьем часов и звуком ложек. Никита ел жадно. Его глаза постоянно скользили по ней, задерживаясь на открытой шее, движении руки, на том месте, где край халата оттопырился, обнажая кружевной лифчик нежного телесного цвета. Она почувствовала его взгляд на себе. Слегка покраснела, положила ложку и аккуратно поправила халат, скрывая кружево. — Холодно сегодня, — сказала Оля, просто чтобы разрядить обстановку. — Да, — он не отводил глаз. — Но у тебя тут тепло. Даже жарко. Его слова повисли в воздухе, наполненные двойным смыслом. Девушка взяла свою тарелку и поднялась. — Чай будешь? — Конечно, — он откинулся на спинку стула. — Чёрный. И две ложки сахара. «Я помню, Кащеев. Я всё помню», — пронеслось в голове. Оля насыпала заварку и налила кипяток в две чашки с синими цветочками по краям. Пар поднимался густыми клубами, растворяясь в воздухе. Она достала из шкафчика вазочку с конфетами «Белочка» и поставила на стол. Они пили чай молча, но тишина эта была не неловкой, а скорее наполненной взглядами, которые скользили по друг другу, словно пытаясь прочитать мысли. Когда чашки опустели, Оля собрала посуду и подошла к раковине. Вода побежала тёплой струёй, а она, глядя в окно на падающий снег, спросила, не оборачиваясь: — Зачем ты пришёл? За спиной раздались шаги. Он подошёл вплотную, обнял за тонкую талию и прижался губами к её шее. По телу девушки пробежала волна мурашек. Она невольно прикрыла глаза, наслаждаясь теплом его тела и прикосновениями. — Хотел увидеть, — прошептал Никита. Дыхание обожгло кожу. — Поехали, покатаемся? Постреляем по деревьям? Оля развернулась в его объятиях и посмотрела на него с лёгким недоумением. — Что? — Ты правильно всё услышала, — Кащеев улыбнулся, обнажая щербинку меж зубов. В глазах вспыхнул озорной огонёк, который она помнила ещё с 83-го. — Ну, поехали, — усмехнулась и покачала головой. Она домыла посуду, вытерла руки и пошла переодеваться. Надела джинсы, тёплый свитер цвета спелой вишни и высокие сапоги. Мужчина помог ей надеть пальто, целенаправленно задерживая ладони на хрупких плечах и спине. ***** Чёрная волга мчалась по заснеженной дороге, оставляя за собой облако белой пыли. Никита уверенно вёл машину, изредка поглядывая на Олю. Суворова смотрела в окно, на мелькающие ёлочки и сосны, одетые в белые шапки. Они приехали в глухой лес, где снег лежал нетронутым покровом. Кащеев заглушил двигатель, вышел и обошёл машину, чтобы помочь ей выйти. Его рука крепко сжала её пальцы. И опять она почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Они прошли вглубь, изредка утопая в сугробах. Воздух был хрустальным и морозным. Он достал из-за пояса тяжелый, холодный пистолет. — Умеешь? — спросил Никита, протягивая его ей. — Чуть-чуть, — ответила Оля, принимая оружие. Он встал сзади, обнял её, его ладони легли поверх её рук. — Расслабься, — прошептал Кащеев ей на ухо. — Прицелься... и на выдохе плавно нажимай на спуск. Его грудь прижималась к её спине. Горячее дыхание чувствовалось на розовой щечке. Суворова затаила дыхание, поймала в прицел сухую ветку на сосне. Выстрел грохнул, разрывая тишину леса. Ветка слетела, осыпав снежной пылью. — Неплохо, — одобрительно хмыкнул Никита. Потом она стреляла сама. Сначала неуверенно, потом всё смелее. Мужчина смотрел на неё с нескрываемым удивлением. «Ты слишком меткая для девушки, которая «чуть-чуть» умеет обращаться с оружием». ***** Через час они пошли к машине. Оля чуть отстала. Она нагнулась и слепила снежок. Губы сами расплылись в улыбке при мысли о маленькой шалости. Прицелившись, кинула. Метко. Опять. Комочек прилетел ему в середину спины. Мужчина резко остановился. Медленно развернулся. Суворова стояла и прикрывала рот ладошкой, скрывая лукавую улыбку. В его глазах вспыхнул тот самый озорной огонек. И вот перед ней уже стоял не Кащей Бессмертный, а Никита Кащеев. Не 26-ти летний авторитет, а обычный паренек. — Это чё сейчас было? — Ничего. Просто... — хихикнула она. — Ну держись, Викуля, — ухмыльнулся он, срываясь с места и начиная на неё бежать. Глаза девушки округлились. Оля среагировала быстро, рванув по сугробам, где, ей казалось, снега было меньше. Её смех разрезал тишину леса. Мужчина был быстрее. В несколько ловких прыжков, он ухватил её за локоть и, дернув на себя, повалил в снег. Она пискнула, оказываясь лежащей на спине. Над ней навис Никита, опускаясь слишком близко. Между их лицами теперь было несколько сантиметров. — Вот я и догнал тебя, красавица, — прошептал он с хрипотцой. Дыхание Суворовой сбилось. Взгляд скользнул от его шоколадных глаз к губам, задерживаясь дольше, чем нужно. Кащеев заметил это. Ухмыльнулся и наклонился, прикасаясь к её пухлым розовым губам. Девушка должна была оттолкнуть его. «Месть! Оля! Месть! Он должен почувствовать такую же боль, что и ты тогда!» Но вместо этого губы предательски приоткрываются и начинают отвечать на поцелуй. Пальцы запускаются в спутанные кудри, чуть сжимая. С его рта срывается хриплый стон. Язык проникает внутрь, начиная углублять поцелуй. Его сильные руки скользят по хрупкому телу. Пояс пальто развязывается, и ладонь проникает под теплое пальто, ложась и сжимая грудь. — Я так хочу тебя, Вик, — отрывается от губ. — Никит, — сквозь стон начинает она. — Это... неправильно. Мы знаем друг меньше недели... Мужчина сжимает пальцы, заставляя её прикрыть глаза и выгнуться к его прикосновению. — Плевать. Ты же тоже хочешь. Я вижу. Пошли в машину? «Нет, Оля. Откажи! Нет!» — Пошли, — на выдохе произносит она. Они вернулись к волге, и Кащей, не говоря ни слова, завёл двигатель, включил печку. Тёплый воздух начал наполнять салон. Он распахнул заднюю дверь и жестом пригласил её. Она молча села на сиденье, обивка холодом коснулась её кожи через тонкую ткань джинсов. Мужчина скинул кожаный плащ на переднее сиденье, оставаясь в чёрной рубашке, которая подчеркивала рельеф его груди, и в таких же чёрных брюках. Затем сел рядом с ней, дверь захлопнулась, оставив их в полумраке салона, где единственным светом были отблески снега за окнами. Никита наклонился к ней. Пальцы дрожали, начав снимать с неё пальто. Оля не сопротивлялась, позволила ему. Потом его руки нашли край свитера. Он медленно стянул его через голову. Её кожа покрылась мурашками от прохлады и прикосновений. Расстегнул джинсы и стянул их вместе с сапогами, оставив её в в нижнем белье. Его губы не отпускали её. Они спускались по шее, оставляя влажные следы, скользили к ключицам, затем ниже, к груди. Он снял лифчик. Рот нашёл её сосок, заставив вздохнуть и выгнуться. Тонкие пальцы впились в его волосы. Кащеев снял с неё последнюю преграду. А затем расстегнул свои брюки, освобождаясь от них и от боксеров. Его член был твёрдым и горячим. Мужчина развел её ноги и, устроившись поудобнее, вошёл в неё одним резким движением, но тут же остановился. С губ Суворовой сорвалась громкий стон. — Больно? — прошептал он. — Нет, продолжай, — на выдохе выдавила девушка. Никита ухмыльнулся. Начал двигаться. Каждый толчок был наполнен желанием. Суворова выгибалась, бедра сами собой подавались вперёд, принимая его полностью. Ритм ускорялся. Стекло машины запотело от их дыхания. Мир сузился до их тел, сплетённых в страстном танце, до стонов, которые терялись в гуле печки и тишине леса. Волны наслаждения накатывали. Он кончил первым, шепча её имя. Она следом, сжав его так сильно, что Кащей застонал. Мужчина отстранился и откинулся на сидение, пытаясь отдышаться. — Вика, ты просто космос... — Никита наклонился и поцеловал её в лоб. А затем тихо спросил. — Возвращаемся? Оля кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Они не спеша оделись и перешли на переднее сидения. Машина съехала на проезженную дорогу, направляясь к черте города. За окном проносились тёмные поля. Она смотрела на них, закусив внутреннюю сторону щеки. «Ты переступила черту, дура. И стоила мимолетная страсть чуть ли не краха плана мести?» Внутри что-то кольнуло и сжалось. Не так как до этого. Не горечь или боль. То же чувство, что и в далеком 83-м, когда она любила этого человека. «А сейчас? Что я чувствую теперь к нему? Я для него та же игрушка? Или что-то большее? Что большее? Он знает Викторию Полякову меньше недели. А так-то я – Ольга Суворова. Совсем иной человек». Но в этот момент ей было всё равно. Было только тепло его тела и холод зимы за стеклом. ***** Волга подъехала к знакомому подъезду. Никита вышел, обошел машину и открыл дверь спутнице, подавая руку. Она вложила свой ладонь и вылезла из салона. — Тебя проводить до квартиры, красавица? — прошептал он, наклоняясь к ней и захватывая уже знакомые губы в поцелуй. — Нет, — отстранилась Суворова, одаривая его улыбкой. — Дойду. Езжай. А то пацаны, наверное, заждались и задаются вопросом: «Где же их старшой пропадает?» — Моя личная жизнь их ебать не должна. Я имею право провести время с той, кто мне небезразличен. — Тоже верно, — улыбнулась девушка. Легко прикоснулась губами к его щеке и побежала к подъезду. «Небезразлична...», — понеслось в голове. В дверях обернулась, встречаясь с шоколадными глазами. — Спасибо за день, Никит. — Тебе спасибо, Викуль, — уголки губ поползли вверх. Суворова развернулась и пошла к себе в квартиру. Не спеша открыла. Зашла и захлопнула дверь, прислоняясь к ней спиной. Глаза прикрылись. Руки запустились в волосы, больно сжимая. Ноги подкосились, и она сползла вниз, оседая на пол. — Оля, что ты наделала?.. — шептала еле слышно девушка. — Почему ты снова начинаешь что-то чувствовать к нему? Он – мудак, который предал тебя, а ты... любишь его до сих пор. На тумбе зазвонил телефон. Резкий звук прорезал её шепот. Она перевела на него взгляд и, вздохнув, поднялась и подошла к нему. Сняла трубку. — Алло. — Милая! — раздался голос Дили на том конце провода. — Отец приехал из командировки. Приходи. Он очень хотел видеть тебя. — Хорошо. Через несколько минут буду, — положила трубку. ***** Убедившись, что чёрная волга благополучно уехала, Суворова выскользнула из подъезда и направилась в соседний. Квартира встретила её запахом чего-то печеного и резким одеколоном отца, от которого нос девушки непроизвольно поморщился. — Диль, папуль, я пришла, — крикнула, снимая с себя сапоги и вешая пальто на крючок в прихожей. Из комнаты вышел Кирилл и застыл. Последний раз он видел дочь два года назад. Тогда она была со средней длины волосом до плеч и карими, почти черными, глазами. Но сейчас... выглядела в корне наоборот. Что нельзя было сказать о нем. Каким отца запомнила Суворова, таким он и оставался. Извечная белая рубашка, усы, из-под которых виднелась родная улыбка, и залысина на макушке. Правда, чуть набрал, но всё же оставался таким любимым и близким человеком. — Олечка... — прошептал он, отходя от ступора. Дочь улыбнулась и рванула к нему, утопая в объятиях. — Я так скучал, милая... — Я тоже, пап. Очень сильно. Они отстранились друг от друга и пошли на кухню, где около плиты хлопотала мачеха. Она развернулась, услышав шаги, и тут же улыбнулась, увидев падчерицу. — Привет, Диляр, — подошла и приобняла её девушка. Женщина улыбнулась и поцеловала её в щечку. — Привет, дорогая. Кушать будешь? Сейчас доделаю гуляш и будем ужинать. — Буду. Спасибо. Суворова младшая подошла к столу, отодвигала стул и села напротив отца. Перед ней стояли бутылка красного вина и полупустой графинчик, видимо, с водкой. Кирилл аккуратно разлил по стопкам и бокалам алкоголь, протягивая дочери. — Ну, Олечка, рассказывай. Как работается? Как жизнь Ленинградская? И, случаем не знаешь, где Маратик пропадает? — опрокинул в себя водку мужчина, чуть жмурясь и закусывая лимоном. — Не знаю. У меня всё отлично. Работаю в том же университете, где и училась. Студенты слишком уж обнаглели. Пытаются выпрашивать оценки. Некоторые даже на свидания приглашают, — усмехнулась она, проводя пальчиком по краю хрусталя. — А на личном фронте? — налил себе из графина ещё одну стопку. Диляра принесла три тарелки с гречкой и гуляшом. Поставила перед ними и села между Олей и мужем. — Ничего. Просто есть человек, который оказывает мне внимание и поддерживает. Артем Колесников. Работает в ОВД. Следователь. Но... — замялась девушка. Взяла в руку вилку и наколола кусочек мяса. — Не нравится он мне. Не лежит душа к нему. Не мой человек. — Если партия хорошая и любит тебя, то почему бы и нет? — снова влил в себя глава семейства. — Я подумаю об этом. Но, всё-таки надеюсь, что мне встретится такой человек, с которым у меня будут взаимные чувства. Как у Вас, — улыбнулась она, проходясь взглядом по отцу и мачехе. Дверь в квартиру открылась тихим щелчком. Пришел Маратик. Диляра поднялась со своего стула и уверенным шагом пошла встречать младшего Суворова. Мягкий желтоватый свет освещал лицо мальчика, делая акцент на темных глазах. — Ты где был? Отец дома. Проект сдали. Три раза про тебя уже спрашивал, — подошла и поцеловала в щеку сына. — Гулял. Где? — он бережно снял синюю куртку вещая на крючок. Затем и шарф. — На кухне с сестрой твоей сидит. Поесть тебе пока положу, — улыбнулась женщина, разворачиваясь и скрываясь за углом квартиры. Марат скинул кроссовки, вздохнул и пошёл на кухню. Он знал: если отец спрашивал, значит будет какой-то разговор. Либо школа и успеваемость, либо вечные нравоучения по поводу его шатания на улицах. Мальчик зашёл. Перед ним за круглым столом сидела Оленька и уже порядком пьяненький глава семейства. Она, увидев брата, расплылась в доброй улыбке и помахала ему рукой. Кирилл быстрым движением опрокинул в себя очередную стопку. — О, Маратик, — хрипло произнес, закусывая лимоном. — Проходи, садись. Мужчина отодвинул деревянный стул рядом с собой. Диляра поставила на стол тарелку с гречневой кашей и гуляшом, а сама опустилась на свое место. Взгляд Оли перебегал от одного к другому, изредка отвлекаясь на кусочки мяса в белоснежной посуде. Всё-таки мачеха готовила очень вкусно. И не важно, что это было: пироги, гуляш или суп. Марат молча сел. Отец встал. Погладил его по стриженной голове и пододвинул тарелку. — Как в школе? М? — Нормально, — буркнул мальчик беря в руки вилку. Кирилл сел обратно. Облокотился левой рукой об стол, вторую положил на спинку стула рядом с плечом Марата. Снова погладил его по макушке. Адидас Младший сидел с каменным лицом, не выражающим ни единой эмоции. Мужчина усмехнулся и задержал руку на его затылке. — Я тебя люблю, — пробормотал он пьяным голосом. — Понятно. — Понятно... всё понятно ему... понятно... и всё? — хмыкнул и покачал головой. — Ага. Суворова младшая поджала губы и взяла в руку бокал вина. Поднесла ко рту, сделав небольшой глоток и наблюдая, что же будет дальше. — Марат, — пододвинулся отец. — Ну я не знаю... у тебя такой дед... такая мать... сестра в Ленинграде училась, а теперь работает. Про себя я вообще не говорю. Ты... — икнул. — Уркой хочешь стать. Да? Глаза девушки округлились. Оля закашлялась. Алкоголь явно пошёл не туда. Все перевели на неё встревоженные взгляды, но она махнула рукой, давая понять, что всё нормально. — Я спать хочу, — тихо, но отчетливо сказал Марат. — Ну ты мне на вопрос ответь и иди, — не унимался пьяный глава семейства. — Какой вопрос? — с легким раздражением покосился на него мальчишка. Диляра вздохнула и перевела взгляд на мужа. — Кирюш, ну пусть идёт. У него завтра школа. Рано вставать. — Какая же ты дрянь, — прошептал мужчина, глядя на сына. Марат не выдержал. Резко встал и быстрым шагом пошёл к себе в комнату. Послышался звук закрывающейся двери. Губы Кирилла задрожали. Из глаз, сами по себе полились слёзы. Оля вздохнула. Отодвинула стул и медленно подошла к нему. — Папуль... — начала она, кладя руки на сильные плечи. — Он просто гуляет с пацанами. Не более. Я поговорю с ним. Обещаю, что больше не будет приходить так поздно. — Милая моя доченька, — прижал к себе, утыкаясь в плоский живот. — Ты у меня самая лучшая. Гордость семьи. Не то что эти два дурака. — Зато они твои наследники. Вовка – чемпион по боксу. Разряд имеет. Маратик – очень добрый мальчик, всегда готов прийти на помощь. Вы с Дилей нас отлично воспитали. Мы очень благодарны Вам. — Ты правда так считаешь? — поднял Суворов на неё глаза. — Конечно, — улыбнулась она, наклонилась и поцеловала отца в лоб. — Я пойду поговорю с ним. Позволишь? — Конечно, — отпустил дочь. Оля кивнула и уверенно пошла в комнату к брату. Узкий освещенный коридор. Пахнет его дешевеньким одеколоном. Белая деревянная дверь. Вдохнув, рука на мгновение застывает в воздухе, затем всё-таки стучит. — Маратик, можно? — приоткрывает. Взгляд останавливается на полусидящем мальчике. Недовольное лицо, руки перекрещены на груди. — Зачем пришла? Учить меня? Не нужно. Сам как-нибудь разберусь, — закатывает он глаза. Суворова заходит внутрь и прикрывает за собой дверь. Разворачивается и идет к кровати Вовы. Не спеша опускается. — Нотации я тебе уже успела прочитать в первый день. Пусть папа думает, что этим сейчас занимаюсь, — улыбнулась. Облокотилась локтями о колени, подперев голову ладонями. — Ты мне лучше расскажи о Кащее. — Чё? — резко развернул голову Суворов. Взгляд одновременно настороженный и заинтересованный. — Зачем спрашиваешь? Чё вообще происходит, Ольк? — В 83-м у меня были с ним отношения... — ЧЕГО?! — оборвал девушку. Вскочил с кровати, подходя к ней и садясь рядом. — Не перебивай. Да. Они были недолгие. Около месяца. Всё началось с дискотеки. Вовик меня привел и познакомил со своими друзьями. Никита сначала не подходил, а потом резко начал проявлять внимание. Провожал, гуляли. Я влюбилась и не хотела уезжать в Ленинград. Тут планировала остаться. Он тоже клялся в любви. И в один момент мы переспали. — У Вас с Кащеем был секс? — округлил мальчик глаза. Рот невольно приоткрылся. Оля кивнула. Продолжила. — Он был нежен. Не спорю. Правда после даже не поцеловал. На утро прошептал: «Я – дурак. Прости меня». Я ничего не поняла. В итоге, когда мы шли домой, около магазина нас встретили Генка Демидов, Роман Синий и Влад Носов. Они увидели засосы на моей шее и ключицах. Усмехнулись и спросили: «Тебя можно поздравить?» Ну тут и выяснилось, что я была лишь ставкой. Они поспорили, что Никита трахнет меня. Вова тогда знатно его разукрасил, — вздохнула, проводя ладонью по лицу. — Я уехала в Ленинград и больше про него не слышала. Тема была закрыта. А сейчас он меня не узнал. И после дискотеки начал проявлять внимание. Только для него я – Виктория Полякова. Преподаватель, приехавший из Москвы по командировке. — Пиздец... — Марат! — цыкнула и бросила недовольный взгляд. — Ну а как это ещё описать? — схватился он за голову. — Так вот почему ты тогда сказала нам с Андрюхой молчать. И переехала в квартиру вторую. — Именно. Я хочу сделать ему так же больно, как и он мне тогда. А теперь повторяю просьбу: расскажи про него. Мне же надо знать его подноготную. — Хорошо. Кащей отсидел пять лет за кражу шапки в Казахстане. В это время в Универсаме был старшим наш Адидас. Вышел год назад вором в законе. А Вова в Афган уехал. С ним в старших ходят Демид и Синий. Иногда водит к себе шлюшку Людку. Но вот уже несколько дней её не видно. Никита бухает. Может уходить в запои. Но не длительные. Ещё... ходит слух, что в тюряге черняжкой гасился и, как только вышел, бросил. Сейчас не знаю. Мы не видели его угашенным. — Вот как... за наркотики же отшивают. Разве нет? — хмыкнула Оля и закусила внутреннюю сторону щеки. — Да. Но сейчас то не колется, вроде. Посмотрим. Главное Вовку дождаться. Лучше будет, — вздохнул мальчик и обнял сестру. — Оль. Пожалуйста, аккуратнее. Он очень хитрый и опасный. — Не хитрее меня, дорогой, — обняла в ответ. — А теперь ты мне расскажи: где пропадал? У Вас сборов сегодня не было. Старшой Ваш со мной был. Я осуждать не буду. Суворов отпустил её и замялся, отводя взгляд. — Мне девочка одна нравится. Айгуль зовут. Она в музыкалке учится. На скрипке играет. Такая красивая! Вот я у неё и задержался. Мы мультики смотрели. — Ничего себе! — ахнула девушка и пихнула брата в бок. — И мне не сказал! Так дела не делаются! — Ай! Больно ващет! — засмеялись Суворовы. — Оль, я так рад, что ты приехала. Скучал очень. — И я, Маратка. И я. И сегодня она точно убедилась, что не только по родному городу и семье. Как бы не хотела Суворова Ольга Кирилловна отомстить Кащееву Никите Сергеевичу, но свое сердце она отдала ему ещё в далеком 1983-м году.