Лицом к лицу

— Ты ведь помнишь, как я забрал у тебя ее в первый раз? — он наклонил голову и прищурился. — Потому что я помню все. Время остановилось. Мир сузился и поместился в одной точке — на кончике палочки в руке Малфоя. В такие секунды мозг цепляется за странные, почти неважные детали: как оглушительно громко стучат в стекло капли дождя, как небрежно падает на лоб прядь белоснежных волос, как часто бьется жилка на крепкой шее человека напротив. Даже если бы Малфой не произнес ни слова, сомнений в том, что Фоули в этой комнате больше нет, у Гермионы бы не осталось. Знакомый взгляд, поджатые губы, нервные ноздри, чуть вздернутый подбородок — в пазл складывалась одна деталь за другой. — Ты помнишь или нет, Грейнджер? — прозвучало резче, чем минутой раньше. Ее палочка в его руке затрещала. На кончике вспыхнула искра и тут же погасла. Холод лизнул затылок. Пальцы обожгло, ладони вмиг стали влажными. Осипшим от волнения голосом Гермиона произнесла: — Магический всплеск. — Сглотнула, нервно прочистила горло. — Твоя магия была ограничена. Она начнет проявляться спонтанно, неконтролируемо. Лучше положи палочку. — Лучше ответь на вопрос. — Тон его дружелюбным не был. Холодный, отрезвляющий. Палочку Малфой покрутил между пальцами и ткнул острым концом в раскрытую ладонь. Кажется, он спрашивал всерьез. Гермиона десяток раз прокручивала их возможный разговор после его пробуждения, и ни разу он не начинался с этого вопроса. Ей казалось, что Малфой начнёт бросать в воздух обвинения, презирать ее и осуждать за то, что изменила его жизнь безвозвратно. Но вместо ярости Малфой распространял холод. — В теплице. В тот день, когда ты пришел предупредить об Амбридж, — ответила Гермиона, все еще не понимая, чем ему поможет ее ответ. Малфой невесело ухмыльнулся и кивнул. Провел рукой по волосам, опустил голову. Несколько секунд он не двигался, а потом тяжело выдохнул и поднял глаза. Его взгляд скользнул по ее поджатым ногам, по рукам, вцепившимся в подлокотники кресла, по наверняка растрепанным волосам. — Хотел проверить, кто сидит передо мной: Грейнджер или тот, кто пытался ею притвориться. — Зачем кому-то мною притворяться? — Потому что я не помню, чтобы ты была настолько хорошей актрисой. Палочка, зажатая между пальцами, снова заискрилась. Малфой одернул руку и тут же сжал ее в кулак. — Отложи палочку. Это может быть опасно, — взволнованность ее голоса не выдавала истинных переживаний даже на треть. — Опасно, Грейнджер, — мышцы его предплечий напряглись, — залезать в чужую голову, потрошить сознание, а потом мирно засыпать рядом. Вот это, — уголок губ дернулся, — опасно. Свет от камина играл на его лице тенями и бликами, заостряя и так острые черты Малфоя. Под глазами пролегли темные круги, на щеках серела щетина. Малфой выглядел измотанным и отчаянным — тревожащее сочетание. — Ты злишься, — Гермиона облизнула пересохшие губы, — потому что я приняла решение о твоем будущем в одиночку. Потому что вернула тебе память… — Я не злюсь, Грейнджер. Да, злость — не совсем правильное слово для Малфоя. Взрослого Малфоя. Его ярость была покрыта толщей льда, и Гермионе стоило надеяться на помощь небес, если эта толща в какой-то момент растает. — Я хочу понять, зачем ты целую неделю играла со мной. Играла мной. Сидела на этом, — он ткнул пальцем в оливковую обивку дивана, — диване, пила чай и делала вид… — он не договорил. Ее щеки вспыхнули. Зачем она флиртовала, зачем выводила его на откровения, зачем соблазняла, зачем наслаждалась им. Сердце громко стучало в ушах, тугой обруч, сдавивший шею, не давал вдохнуть. Но и глаз от него отвести она не могла. — Это была месть? Хотела проверить, получится ли у тебя снова? — Его губы скривились. Кадык дернулся. Он смотрел на нее со смесью горечи и разочарования, и от этого взгляда в носу защипало. У нее получилось только одно — запутаться снова. Затащить саму себя в ловушку, из которой не хотелось выбираться. Но Малфою об этом знать было не нужно. Он неспешно, почти лениво откинулся на спинку дивана, вытянул ноги и сложил руки на груди, все еще держа палочку между пальцев. Наклонил голову, ткнул языком щеку и на пару секунд замер. Его палец скользил по ее палочке, и это движение завораживало и настораживало одновременно. Магия Малфоя была еще слабой и навредить могла разве что только ему. Возможно, этого Гермиона боялась больше всего. — Когда ты узнала, где меня искать? — Пауза. — Как ты узнала? Ответ на этот вопрос у нее был готов. Даже врать не пришлось. Редкость между ними. — Два месяца назад, — Гермиона суетливо поправила рукав джемпера, — к Парвати Патил обратилась твоя бывшая девушка Кристин. Она хотела… — Давай без этого бреда, Грейнджер, — резко оборвал ее Малфой, — в том, что Кристин — магл, я не сомневаюсь даже сейчас. — Я и не говорю, что это не так. — Тогда причем здесь Патил? — в его голосе читалось раздражение. — Если однажды ты научишься дослушивать… Их взгляды встретились. — Как будто нашей проблемой было мое, — он выделил это «мое», — неумение слушать. Гермиона поняла, о чем он говорил. Теперь многое для нее было ясным. Он предупреждал ее. И об Амбридж, и о Пожирателях. Как мог. Не слишком откровенно, не очень понятно, но если бы она верила ему тогда, если бы искала способ договориться, если бы расположила к себе так, что он сам бы захотел довериться… Для Гермионы те события были далеко в прошлом. Для Малфоя — одними из последних важных в его настоящей, невыдуманной жизни. Она не знала, что сказать. Боялась, что воспоминания собьют ее, запутают, не дадут сказать нужное и правильное, необходимое сейчас. — Мы были детьми, — она мотнула головой. Что-то, что мелькнуло в его взгляде, в том, как он дернул плечами, как поджал губы, как свел брови и отвел глаза, Гермиона не смогла распознать. Было ли это сожаление? Было ли чувство вины? А если обида? Она не хотела гадать. Предположения о Малфое никогда не сбывались: он умел удивлять. — Это правда, — сдавленно проговорила она. — Я тебя не обманываю. — Выдохнула рвано, одернула себя и продолжила: — Парвати считает, что помогает маглам найти любовь. — Она запнулась, поняв, что звучит нелепо, комично, но договорить пришлось. — «Зелье откровенного разговора», шар для прорицания, зелье, в которое она добавляет «Амортенцию». Лицо Малфоя окрасилось осознанием спустя семь секунд. Гермиона в Малфое не сомневалась. Он раскрыл рот и беззвучно шевельнул губами, словно рыба, выброшенная на берег. — Подожди, — выставил вперед руку, оборвав слова, что она произнести еще не успела. Чувствовал ли он, что им снова манипулировали, считал ли это предательством, понимал ли, что Гермиона об этом тоже знала? Эмоции отражались в его глазах, в сжимающихся кулаках и губах, что превратились в тонкую линию. Часы начали отмерять время слишком громко, настолько, что, казалось, отбивали ритм внутри головы Гермионы. Медленный выдох, и Малфой произнес изменившимся голосом: — Продолжай. На Гермиону он больше не смотрел: уставился куда-то за ее плечо, делая вид, что в комнате один. Говорить с каждым словом становилось сложнее. Если в начале истории ему врала Кристин, то в какой-то момент она передала эстафету Гермионе. Слишком много лжи для одного человека. Пластырь лучше снимать разом. Но после рана может кровоточить. — Кристин пришла к Парвати с просьбой помочь с тобой. Я не знаю подробностей. — Странно, — он перевел взгляд на Гермиону, — ты обычно знаешь все. — Не в этот раз. — Она нервно сглотнула. — Парвати дала ей зелье. — То самое? Она кивнула. — Видимо, в ту ночь… о которой ты мне рассказывал, ты его выпил. — Свои предположения пока оставь при себе, Грейнджер. Гермиона поймала его взгляд. Острый, хлесткий. Кому он предназначался — ей или Кристин, понять было сложно. На секунду она прикрыла глаза, чтобы вернуться к потерянной мысли. Насколько же проще было с Фоули. Фоули сейчас предложил бы чай. Смотрел бы на нее без осуждения, может, взял бы за руку в знак поддержки. Малфой сейчас боролся с желанием Гермиону проклясть. У него для этого даже была палочка и необузданная энергия так долго сдерживаемой магии. Не самый лучший собеседник. Хотя каким был Фоули в моменты гнева, Гермиона не знала. Вряд ли сильно отличался от Малфоя, вряд ли с пониманием бы кивал и пытался утешить. Фоули понравился ей не тем, что был совсем другим, а тем, что был во многом похожим. Только не ненавидел и не пытался подавить своих чувств. А еще был благородным, разумным, цельным и справедливым, хотел делиться и открываться. За те несколько дней она узнала его только с хорошей стороны. Малфоя она знала со всех сторон. Гермиона почесала запястье, которое вдруг начало нестерпимо зудеть: тело выдавало ее волнение сильнее слов. — Кристин вернулась через две недели. — Она пересела удобнее: ноги затекли, рука устала упираться в подлокотник. — Была встревожена, рассказала о том, что тебе начали сниться кошмары. Рассказала и о самих кошмарах, и тогда Парвати попросила твое фото. — Она меня узнала? Гермиона запнулась. Как странно работает сознание. Почему именно сейчас оно решило задуматься о словах, сказанных Парвати. О том, что красивый мальчик превратился в привлекательного сексуального мужчину, о том, что в нем есть только ему присущий магнетизм, об отрицательном обаянии и неправильных губах. О том, как надломленность и боль придают Малфою еще больше притягательности; о том, что теперь, когда маска Фоули с него была снята, Гермиона больше не чувствовала невидимой стены между ними, сдержанной формальности. Это же сознание в одну секунду забросило ее в тот день в Малфой Мэноре, когда она сказала ему последние слова, которые Малфой слишком хорошо помнил. Гермиона едва справилась с нахлынувшими, как волна прилива, необъяснимыми чувствами и отвела глаза. — Ты показался ей похожим. И еще Кристин рассказала о татуировке. — Метка? Она кивнула. — Что дальше? — слишком резко даже для него. — Дальше Парвати рассказала об этом мне. Тишина повисла и замерла. Напряглась, ощетинилась. Тишина вскрыла между ними все. Малфой не отрывал от Гермионы взгляд. Скользил по лицу, подмечал детали, будто хотел забраться под кожу, найти ответы на свои вопросы, не задавая их. — Почему тебе? Что она знала? — Ничего. — Ничего о чем? — его язык взволнованно скользнул по нижней губе. В одну секунду он превратился в того мальчишку, которого она ненавидела, к которому ее влекло. Мальчишку, которому она пожелала смерти. А потом десять долгих лет в этом раскаивалась. Его глаза расширились, рот приоткрылся, Гермиона почувствовала власть. — Ничего о том, что ты украл мой первый поцелуй, ничего о том, что помог Отряду не попасться. — Она взволнованно выдохнула. — Ни о том, что хотел предупредить о Пожирателях, ни о том, что делал твой язык у меня во рту, когда я пришла в больничное крыло, а ты истекал кровью. Ничего о том, что ты вызвал Добби, а я пожелала тебе смерти. Именно сейчас ей нестерпимо захотелось признаться, что она помнит. Малфой молчал, палочка в его руках трещала. Наверняка хотел скрыть свои чувства, запереть их на замок, сковать льдом и спрятать в самую темную пещеру, но магия его выдавала. Она помогала Гермионе даже сейчас. — Это был твой первый поцелуй? — его бровь вопросительно изогнулась. Гермиона отвела глаза, неожиданно смутившись. — Если бы я знал, я бы старался больше. Она едва сдержала нервную усмешку. Нужно было что-то ответить, но, как назло, слова не складывались в предложения. И воспоминания усмирить чувства не помогали. — И все же она сказала тебе. Не мракоборцам? Не донесла в Визенгамот? Малфой прищурился. Это было его нутром, его природным даром наравне с магией — считывать эмоции людей, находить их уязвимые места. В истории Гермионы это и было то самое слабое, уязвимое место. И он абсолютно точно это понял. — Все уверены, что ты мертв, — Гермиона отвела глаза. Малфой свой взгляд не отводил. Только наклонил голову, будто всматриваясь, залезая под кожу, вскрывая один слой ее защиты за другим. Это нервировало. Запястье снова зудело, Гермиона снова царапала ногтями кожу и наконец сдалась. — Все были уверены, кроме меня. — Она прочистила горло. — Мне казалось маловероятным, что ты покончил с собой. Ты уж слишком себя любил. И твоя мать… — Что моя мать? — вот теперь Гермиона заметила в его голосе неприкрытое волнение. Мучить его она не стала. — Я говорила с твоей матерью после исчезновения. Она не выглядела несчастной или разбитой. Как будто наоборот. Малфой отвел глаза и опустил голову. Плечи его поникли. Дернулись странно. Пальцы нервно сжали палочку. О чем он сейчас думал? Что чувствовал? О чем жалел? Гермиону саму переполняли настолько противоречивые чувства, что казалось, через секунду она запнется и уже не сможет собрать мысли в ряд. Не сможет казаться разумной и отстраненной, не сможет делать вид, что все это для нее слишком. Что больше всего ей хочется сбежать. — У меня начался отпуск, — голос прозвучал сдавленно, неуверенно, — случайное совпадение. — Гермиона сглотнула. — Я знала твое имя и адрес. Взяла билет в Дублин и оказалась здесь. Дальше ты все знаешь. Малфой поднял голову и уставился на нее вызывающе внимательно, придирчиво, будто видел впервые. Под этим взглядом становилось неуютно. Он разбирал ее на молекулы. — И Министерство отпустило тебя одну? — в его голосе читалась насмешка. В груди гадко потянуло. — Причем здесь Министерство? — растерянно спросила Гермиона. — Я же сказала, у меня отпуск. Малфой поправил ворот своей изрядно помятой футболки, вытянул шею и поджал губы. — Ты человек системы, Грейнджер. Я никогда не поверю, что ты решила сделать это в одиночку, никому не сообщив. — Он опустил глаза и свел брови. Смахнул с брюк невидимую пылинку. — Если я помню правильно, против меня было выдвинуто обвинение. И если я жив, то должен предстать перед судом. — Малфой толкнул языком щеку. На секунду замер, а потом добавил: — Разве ты здесь не для этого? Гнев захлестнул ее разом. Накрыл волной, не дал вздохнуть. Почти неделю она пыталась смириться с единственным верным решением, понять, как для Малфоя будет лучше, очаровывалась им, проваливалась в эту пропасть, выныривала и тонула снова. Краснела, мучилась от бессонницы, винила во всем себя, давила слезы и свои неразумные порывы. И вот теперь, когда она сделала то, что должна была, когда помогла ему, когда готова была ответить на вопросы, хотя они звучали почти как обвинение, он на самом деле обвинил ее. В том единственном, в чем она была ни капли не виновна. — Если бы я была здесь за этим, ты бы уже сидел перед судом Визенгамота. Она уперлась ладонями в подлокотники, подалась вперед и попыталась встать, но он определил ее. Одним рывком Малфой преодолел расстояние между ними. Навис над ней, вцепился в запястья. Колени вжались в его голени, и сдвинуться было уже невозможно. Глаза его горели, на щеках вспыхнули красные пятна. Челка упала на лоб, придавая Малфою вид почти юный. Воспоминание из прошлого, такое яркое и мощное, выбило из Гермионы воздух. Холодная ярость, так тщательно скрываемая, так жадно желающая вырваться. Однажды он так же нависал над ней в полумраке коридора Хогвартса. Глаза его тогда так же чернели, губы были такими же алыми. Кажется, он тогда так же ее ненавидел, а потом он ее поцеловал… — Для чего тогда? — прошептал Малфой сдавленно. — Для чего ты здесь, почему? Его дыхание опалило лоб. Так близко, так опасно. — Я хотела знать, что ты жив, — она схватила ртом воздух. — Я сразу поняла, что это ты, поняла, что не помнишь, и просто… — Попыталась сглотнуть, но сухой язык царапнул небо. — Я не смогла уйти. Его взгляд скользил по ее лицу, жадно впитывая все, что замечает. А заметить можно было многое: как дрожат ее губы, как пылают ее щеки, как часто и неровно она дышит. — Я думала, что пойму, что с тобой случилось, и сразу уеду, но ты начинал вспоминать. — В горле першило — последняя фраза вырвалась с хрипом. Пальцы Малфоя жгли запястья, и этот жар разливался по телу. Их прошлое и ее фантазии сливались в один большой импульс, и этот импульс прямо сейчас лишал Гермиону воли. — Я решила, что если брошу тебя, то ты сойдешь с ума. — Взгляд скользнул к его шее, к жилке, бешено бьющейся, выдающей и его боль тоже. Поток горячего воздуха, что выходил из легких Малфоя и скользил по ее щеке, путал мысли. — Я приняла единственное верное решение. Ты все вспомнил. И твой разум цел. — Она вздрогнула и нелепо усмехнулась. — Я все еще одаренная и умная ведьма. Пальцы вокруг ее запястий сжались крепче. Он ненавидел ее, но она сделала все, что могла. И следующие десять лет в ее груди не будет того мерзкого истязающего чувства вины. Только боль. Но боль она как-нибудь переживет. Малфой не двигался, не говорил, почти не дышал. От него пахло теплом, совсем немного парфюмом и очень много им самим. Его запах почти не изменился. Он так же кружил голову и призывал вдохнуть глубже. Или закончить это все быстрее. Сбежать, забыть. — Допустим, я тебе поверил, — прохрипел он. — Но что мы будем делать вот с этим. — Малфой вдруг отпустил ее запястье, потянулся рукой куда-то за ее спину, коснулся плеча, а потом провел пальцем ниже, к голой лопатке, к выпирающим косточкам позвоночника. Джемпер с открытой спиной… Волна мурашек пробежала от затылка к бедрам, опустилась к икрам и вспыхнула на стопах. Гермиона порывисто вздохнула. — Это ты тоже надела из острого желания помочь? — Он наклонился ближе. — Спасти от безумия? Дрожь прошла по телу, и ее никак нельзя было скрыть. Малфой усмехнулся с привкусом отчаяния. — Я не знаю, зачем ты это сделала, но ты такая красивая лгунья, Грейнджер. Его взгляд прожигал ее насквозь. Серая тьма — настоящая тьма Гермионы. Наверное, в ту секунду разум ей отказал. Она подалась вперед и вверх — к его губам, туда, где ее ждала гибель или спасение. Секунда. Легкие сжались, не впуская ни капли кислорода. Малфой отпрянул. Рвано выдохнул. Замер. Закрыл глаза и сдался. Его рот был горячее, чем она помнила, его дыхание резче, его язык скользнул по ее губам лишь на миг. Еще немного, еще капля этого жара. Малфой царапнул ее щеку зубами, будто хотел урвать кусок, поймать свою жертву, прикусил нижнюю губу, потянул на себя. Гермиона лизнула его острый клык, поощряя все, что Малфой хотел с ней сделать, приоткрыла рот и поняла, что отдалась бы ему сейчас целиком, без остатка. Она дрожала и передавала эту дрожь ему, проваливалась в пропасть и цеплялась за Малфоя, чтобы утянуть его за собой. Болезненный стон завибрировал глубоко в его горле, и Гермиона поняла, что за его стоном последует ее боль. Он оторвался от нее, пальцы соскользнули с запястий, отступил на шаг. А потом еще на один. В миг стало холодно и пусто. Малфой тяжело дышал, прижимая ко рту тыльную сторону ладони, словно ему дали пощечину, и кровь теперь сочилась из треснувшей на губе кожи. Его взгляд метался, его пальцы нервно дрожали. — Уходи, — прозвучало глухо. — Забирай палочку и уходи. — Он зажмурился. — Я не хочу слышать твой голос, я не хочу чувствовать твой запах, я не хочу видеть тебя. Ты… — он сдавленно сглотнул. — Ты существуешь, чтобы меня разрушать. Снова и снова. Дай мне хоть один шанс выжить. Это была уже не злость. И не гнев. Это было бессилие. Слезы покатились по щекам Гермионы так легко и естественно, будто ждали момента. Будто все это время, подавленные и забытые, они ждали, когда сдерживать их больше не смогут. Это, конечно, ненадолго. Она не умела плакать, она хорошо умела подавлять плач. Комната расплывалась перед глазами. Гермиона уперлась ладонями в подлокотники и поднялась. Нагнулась, взяла с пола сумку, на негнущихся ногах подошла к дивану, где валялась брошенная Малфоем палочка. Гермиона могла бы сейчас его обездвижить, посадить перед собой и снова рассказать обо всем, привести все аргументы, озвучить причины, объясниться самыми правильными, самыми верными словами. Но она больше не могла это вынести. Малфой оказался тем, с кем доводы работали намного хуже чувств. Они разбивались о него, они терялись и скулили по углам. Гермиона думала, что все в ее руках, но оказалось, что власть у того, кто успел проникнуть в сердце. С сумкой на плече, палочкой, зажатой в ладони, и пальто, переброшенном через руку, Гермиона остановилась перед входной дверью. За стеклом светились огни дома напротив. Вот проехала машина. Пешеход. Еще один. Мысль ударила ее со спины. Пробежала по телу парализующим холодом. Пальцы онемели — чуть не выронили палочку. Малфоя нельзя было оставлять одного. Три дня после возвращения памяти — опасное время. Человек уязвим и растерян, сознание путается. Головные боли, навязчивые и суицидальные мысли, тревога, внезапная паника — оставить Малфоя с этим она не могла. Храбрый человек должен быть способен не только принять решение, но и вынести его последствия. Гермиона развернулась, повесила пальто на крючок, бросила сумку на банкетку, палочку оставила в руке и решительно зашагала в комнату. Малфой стоял лицом к камину, спиной к ней. — Я не уйду. Еще три дня. — Она перехватила палочку удобнее. — Если тебе станет хуже, я должна быть рядом. Малфой обернулся, бросил на нее один короткий хлесткий взгляд. — Это мой дом, и я не хочу тебя в нем видеть, — произнес он голосом намного более собранным, чем минуту назад. Неприятно. Но эмоции сейчас стоило присыпать пеплом. — Потерпишь. — Гермиона села на диван. — Если будет нужно, я тебя обездвижу и волью в горло снотворное. — Она не врала. — Но тебе лучше засыпать самому. Просыпаться тоже. Так разум начнет разделять реальность и навязанное извне. — Она сглотнула. — Можешь на меня не смотреть и не разговаривать. Я в этом не нуждаюсь. Считай, что ты мой пациент. Малфой развернулся, сложил на груди руки и уставился на нее долгим внимательным взглядом. Гермиона в это время предпочла смотреть на огонь, который распалялся в камине слева от его ноги. Тишина давила на уши. Гермиона начала считать про себя. Пятьдесят три, пятьдесят четыре, пятьдесят пять… — Попробуешь меня обездвижить или еще как-нибудь лишить воли — я сломаю твою палочку, — голос Малфоя был тверд, как и намерения Гермионы. Проверять серьезность его обещаний она не хотела. — Желаю неспокойной ночи, Грейнджер. Он прошел из гостиной в коридор к спальне. Гермиона проводила Малфоя взглядом и знала, что он это почувствовал.