Ночь обнажает

Уснуть Гермиона так и не смогла. Ближе к утру камин погас, но первые лучи солнца уже начали пробиваться сквозь неплотные шторы и, как ни странно, согревали достаточно, чтобы не пришлось просить у Малфоя одеяло. Она слышала его шаги среди ночи, видела, как в его спальне зажегся тусклый свет. Наверное, лампы или ночника. Может, Малфой читал, а может, не хотел оставаться во тьме наедине со своими воспоминаниями. В какой-то момент Гермиона подумала, что могла бы предложить ему снотворное или наложить заклинание покоя. Действовало оно недолго, но помогало расслабиться. Но быстро поняла, что ее предложение будет отвергнуто или решительно, или презрительно. Ее не устраивало ни одно, ни другое. В течение первых часов после возвращения памяти у ее матери случилась истерика. Отец же был ненормально молчаливым и только ходил от одной стены комнаты к другой, нервно щелкая пальцами. Состояние Малфоя не выдавало ничего, и этого Гермиона боялась. Она не могла отследить изменения, не могла понять, больно ему или нет. И где больно: в теле или в душе? Ближе к семи утра (она успела бросить взгляд на часы) Малфой прошел мимо нее на кухню, провел там не больше минуты и почти бесшумно переместился в коридор. За ним следовал легкий шлейф запаха мыла и парфюма — Гермиона поняла, что все же задремала ненадолго и не слышала, как Малфой принимал душ. Она лежала, не двигаясь, стараясь не дышать. Будто в засаде. Будто если Малфой заметит, что Гермиона не спит, то тут же вышвырнет ее из дома. Хотя если бы он этого хотел, ее сон его бы точно не остановил. Ночью Гермиона задумалась о том, что Малфою лучше не выходить из дома на протяжении этих трех дней, но тут же поняла: удержать его в четырех стенах ей не под силу. Конечно, она могла применить магию, но ничем хорошим это бы не закончилось. Малфой не был ее пленником, не был подопытным — он имел право выбирать. И, кажется, выбрал. Малфой вышел за дверь. Замок щелкнул, и в доме стало ненормально тихо. Почему-то осознание, что Малфой не изменил свой привычный уклад жизни, проснулся утром, оделся и ушел в госпиталь, поразило Гермиону. Она была уверена, что сегодняшний день они проведут в ссорах, препирательствах и объяснениях: что магловская жизнь Малфоя, если не встанет на паузу, то уйдёт в тень; что Драко Малфой — наследник рода Малфоев и волшебник — не посчитает важным вернуться к работе, ведь его мир перевернулся. Но прямо сейчас он ехал за рулем автомобиля в госпиталь. Это уже был не тот Малфой, которого она знала. Но это был и не Фоули. Кто-то третий, с кем она, кажется, еще не научилась разговаривать. Гермиона села и обвела взглядом комнату. Еще ни разу она не была здесь ранним утром, когда ласковое солнце заливает гостиную теплым светом, а за окном поют птицы. Что-то щемящее и такое болезненное кольнуло и отступило. Будто Гермиона вчера разрушила мир, который существовал тихо и гармонично, по своим правилам. И те трещины, что вдруг по нему пошли, можно было залатать, не снося все до основания. Она могла повторить заклинание и не возвращать Малфою память. Но, помимо благородства, в Гермионе был и эгоизм. Наверное, за него стоило оправдываться, но обычно она этого не делала. Видеть глаза настоящего Малфоя, хоть и смотрящие на нее с болью и обидой, было куда лучше, чем каждую секунду думать о том, что она его обманывает. Со вчерашнего дня в груди повисло гадкое чувство. Будто она ошиблась где-то совсем незначительно, но исправить уже почти невозможно. Малфой был уверен, что она ему врала, что манипулировала, что хотела сдать Визенгамоту. И если вчера эта мысль показалась Гермионе абсурдной, беспочвенной и предательской, то сегодня она поняла, что для Малфоя не было ничего логичнее. Десять лет назад она пожелала ему смерти и обещала ею насладиться. Это было ее последнее желание. И он его не выполнил. Для него все могло выглядеть так, будто она пришла довести дело до конца. Не своими руками, так руками магического суда. А перед этим втерлась ему в доверие, применяя самый просто из возможных способов быстро расположить к себе мужчину — соблазнение. Все это было так пошло и так далеко от правды. Гермиона закусила щеку, пытаясь отвлечь себя физической болью от боли душевной. Он снова задевал ее, даже не стараясь. Она снова ему это позволяла. Ночью, когда часы отсчитывали секунды так громко, что раскалывалась голова, Гермиона решила: этот день не станет бесполезным. Она возьмет от него все, что сможет. Малфой не верил ей, и ее пустые аргументы помочь ничем не могли. Гермиона сама не понимала, почему для нее было так отчаянно важно доказать, что она не желала ему зла, не хотела разоблачить, обвинить, предать суду. Сейчас ей вдруг стало остро важно очиститься от его подозрений и обвинений. А потом уйти и позволить ему жить дальше. Толкнуть этот мяч с угрызениями совести на его сторону поля. Она слишком от них устала. На столе ее ждала записка и связка ключей с брелоком в виде буквы «М». В груди кольнуло: возможно, Малфой и раньше вспоминал о чем-то, шел за своим прошлым. Это ключи Амелинды. Закрой ими дверь, если будешь уходить. «М» из Малфой превратилась в Мерфи. Иногда все проще, чем нам хотелось бы.

***

Гермиона нервно притопывала ногой в ожидании лифта. Только бы никого не встретить. Избежать вопросов и раздражающих пустых разговоров. Сейчас на формальные улыбки и вежливые ответы ей не хватало терпения. Путь до Министерства занял почти два часа. За это время Гермиона успела вернуться в отель, принять душ, переодеться и написать Малфою сообщение. Сообщение заняло примерно столько же времени, сколько душ и смена одежды вместе. Она печатала и удаляла, меняла слова местами, добавляла обращение, но в итоге написала так же коротко, как до этого он. Если почувствуешь себя плохо — сразу пиши. Сразу. Лучше было бы ему остаться дома. Лучше было бы ей остаться рядом с ним… В лифт Министерства Гермиона вошла одна. На третьем этаже к ней присоединилась миссис Аткинс из Отдела международного магического сотрудничества. От нее пахло жареными колбасками и печеным картофелем. Обед в Министерстве — лучше время для Гермионы, чтобы остаться незамеченной: все слишком увлечены тем, что лежит у них в тарелках. Но не все сотрудники уходили на обед. Она прошла по длинному коридору, завернула за угол и без стука вошла в кабинет. Падма, как и предполагала Гермиона, сидела за своим столом спиной к окну и задумчиво накручивала на палец прядь блестящих черных волос, опустив глаза в книгу. Два других стола пустовали. Очевидно, временно. — Я сейчас тебя кое о чем попрошу, и ты не станешь задавать мне вопросов, — без лишнего приветствия начала Гермиона и села на свободный стул. Падма подняла глаза, изогнула бровь и хитро улыбнулась. — Ты же в отпуске. — Я трудоголик, — Гермиона отбросила прядь волос, упавшую на лоб, и нервно поерзала на стуле. — Мне нужно, чтобы ты взяла из архива Визенгамота одно дело. Глаза Падмы вмиг загорелись. Она заложила открытую страницу закладкой, закрыла книгу и отодвинула в сторону. Взяла пышное черное перо, подтянула лист бумаги и окунула перо в чернила. — Номер есть? — закусила губу, будто в нетерпении. Тепло облегчения побежало по венам. Гермиона опасалась, что Падма начнет допрос, что попытается расковырять правду. Но Падма задавала только те вопросы, которые ей были по-настоящему интересны. На остальное времени не тратила. — Двадцать три восемьдесят. Перо замерло над бумагой. — Что-то знакомое, да? — в голосе Падмы мелькнула усмешка. Гермиона не ответила, но пытливый взгляд выдержала. Падма Патил была одной из немногих людей в Министерстве, кто считал Гермиону своим другом и при этом был ей обязан. Расположение и долг — куда лучше, чем просто расположение. А еще Падма была догадливой, но не болтливой, и это Гермиону устраивало полностью. — Жди здесь, — она выскользнула из-за стола, поправила узкую синюю юбку, которая почти вызывающе прилипала к ее аппетитным бедрам, и вышла из кабинета. Конечно, Гермиона могла взять дело из архива сама, конечно, никто бы не подумал, что это связано с воскрешением Малфоя, но в журнале появилось бы ее имя, и кто-нибудь мог бы заметить. Или она встретила бы на выходе Перси Уизли, и тот обязательно бы уточнил, что именно интересовало Гермиону в архиве. А дальше снова: расспросы, шутки, издевки, только уже не безосновательные. И если Малфой вернется, то вопросов станет еще больше. Падму Гермиона знала достаточно хорошо, чтобы доверять и быть уверенной, что долги она возвращать умеет. Гермиона бросила взгляд на часы. Обед заканчивался через десять минут, и времени, чтобы улизнуть из Министерства незамеченной, почти не оставалось. Давно забытое смешанное чувство тревоги и азарта пробежало по венам. Дверь открылась, и по полу застучали острые каблуки туфель. — Не знаю, как они там работают. Пыль, тьма и полная тишина. — На стол упала тонкая папка с аккуратно выведенным номером 2380. — Я не открывала. Гермиона подняла глаза и посмотрела на Падму с плохо скрываемым сомнением. Поверить в то, что она не поддалась соблазну, было сложно. — Ладно, заглянула на первую страницу, увидела колдофото и тут же закрыла. Хотя, — она опустилась на стул и сложила перед собой руки, — я и так подозревала. Парвати что-то подсказала? Гермиона уверенно мотнула головой. Этот ответ она подготовила заранее. — Ее предположения не оправдались. — Она подтянула папку к себе. — Я отправила запрос в Дублинское отделение Министерства, и по адресу, который указала Парвати, никакой магической активности не наблюдалось, — произнесла, задумчиво перелистывая страницы. Полуправда — лучший вид лжи. — Сделать тебе копию? — простодушно спросила Падма. — Оригинал нельзя выносить из Министерства. Гермиона замерла в удивлении. Подобного участия она никак не ожидала. Большие, темные, почти черные глаза смотрели на нее со смесью сочувствия и понимания. — Послушай, — смуглая рука с алыми ногтями легла поверх ее запястья, — я знаю, что в тебе кипит чувство острой несправедливости. — Падма уверенно кивнула. — Малфой должен был расплатиться за все, что сделал. Но он мертв. И это нужно принять. — Она коротко вздохнула. — Если тебе станет легче, когда ты прочтешь его дело и представишь, что он всё же понес наказание, я готова тебе помочь. Гермиона молча медленно кивнула. Насколько же далека Падма была от правды, но насколько же удачно сработало ее воображение. — Если сможешь. Пожалуйста. Спустя четверть часа Гермиона шла по улице Лондона с глубоким убеждением, что этот день уже прожит не зря: в сумке лежало дело Драко Малфоя, а за углом ждала кофейня с лучшими лимонными тарталетками в городе.

***

Сумерки захватили город, заботливо и неминуемо погружая дома в ночь. Дверь Гермиона открыла ключом. Тьма и тишина дома убедили ее в том, что в доме никого нет. Гермиона потянулась к выключателю, но рука замерла на полпути: на диване в гостиной сидел человек. Из коридора она видела только очертания его головы и плеч, но Малфоя в этом темном силуэте узнала. — Малфой, — произнесла с сомнением, и сердце застучало. Он обернулся. Гермиона не успела положить сумку — рванула вперед, в пять шагов оказалась перед ним, вцепилась в плечо. — Что случилось? — дыхание ее сбилось. — Боль, галлюцинации, навязчивые мысли? Предположения сыпались в сознании, и все они были тревожными. Его не нужно было оставлять одного так надолго. Тем более, что работа его связана с высокой ответственностью, тем более, что Малфой упрямый, своенравный, никогда не признает, что ему плохо сейчас, но будет играть на публику, когда решит пострадать картинно. Сейчас он, очевидно, аудиторию не собирал. — Не молчи. Я должна понять! — Хватка стала сильнее. Малфой медленно повернул голову и опустил взгляд на ее пальцы, сжимающие его плечо. Гермиона отдернула руку, словно обжегшись. Лицо его бледнело в полумраке гостиной, Луна серебрила волосы. Вместо глаз — темные впадины. — Я отдыхаю после рабочего дня, — устало прохрипел он. — В темноте? — Глаза жжет от электрического света… — В тишине? Он поднял голову и посмотрел на Гермиону в упор. — Ты не дала насладиться тишиной, — прозвучало резко, почти грубо. Малфой отвел глаза, будто сам не ожидал, что его рот выдаст такой тон. Она отступила на шаг. Одернула себя: забылась на секунду, что вчера он был готов оттолкнуть ее, только бы не чувствовать этой близости. В голове Гермионы Малфой выглядел тем, кому она хотела и могла помочь. Она же в его глазах была если не палачом, то предателем. — Ты была в Лондоне? — его взгляд зацепился за бумажный пакет с яркой надписью в руке Гермионы. Название кафе Малфой, очевидно, узнал. — Я была в Министерстве. — Гермиона дернула замок на сумке и достала папку. — Твое дело, Малфой. Можешь изучить. Он даже не шелохнулся. Плечи его будто окаменели. Обтянутые тонким джемпером, они выдавали напряжение и силу. Эту же силу Гермиона чувствовала минутой раньше, когда ее пальцы это плечо сжимали. — Копия, — сказала Гермиона чуть тише и положила папку на диван. — О том, что я ее сделала, знает только один человек. Но она уверена, — Гермиона едва заметно невесело усмехнулась, — что я жажду возмездия для того, кто давно мертв. — А чего ты на самом деле жаждешь? — Малфой медленно, почти лениво поднял глаза и вонзил взгляд в Гермиону. По спине пробежал холод. Ей захотелось отшутиться. Сказать, что прямо сейчас она жаждет съесть сэндвич, что лежит в бумажном пакете, а на десерт — поглотить тарталетку, которая после трансгрессии точно чувствует себя плохо, но слова застряли в горле. Прямо сейчас, стоя в гостиной дома, в котором Малфой прожил почти десять лет вполне благополучной жизни, пока Гермиона мучила себя чувством вины, она вдруг точно поняла: ложь, которую она бесконечно твердила сама себе, была главным источником ее страданий. Если бы однажды, еще тогда, в Хогвартсе, она призналась, что Малфой ей стал не безразличен, что, как она ни старалась, но не могла больше его ненавидеть и презирать — все могло случиться по-другому. И если бы неделю назад она приняла свое желание вернуть ему память и снова услышать то самое «Грейнджер», то смогла бы подготовиться. И легче пережить первые минуты его ненависти. Гермиона опустила голову, почти до боли закусила губу, а потом ответила: — Я жажду доверия. Иногда время замедляется. Иногда замирает. А иногда кажется, что замерло все вокруг, кроме твоего сердца, медленно и глухо бьющегося о ребра. На седьмой удар Малфой невесело усмехнулся. А может, это была игра лунного света на его бледном лице. По телу прошла дрожь. Дрожь не страха, не волнения, не боли, а тепла. Как будто прямо сейчас та нить между ними, которая оборвалась после возвращения памяти, завязывалась снова. Малфой шевельнул рукой, и Гермиона вдруг поняла, что он указывает на кресло напротив. Не сказал ни слова, но молча предложил ей сесть. Она оглянулась, отступила на шаг, неловко покрутила палочку между пальцев и решила оставить ее в руке. Поставила пакет с сэндвичами и тарталетками на пол и опустилась в кресло. Малфой смотрел на нее долгим внимательным взглядом, в котором невозможно было прочесть ничего. — Я зажгу свет? — спросила Гермиона. Малфой мотнул головой. — Камин? — Ты замерзла? От его вопроса, от внезапно почти мягкого тона голоса внутри все растеклось и побежало по венам, согрело ладони, перехватило дыхание. — Нет, — еле слышно ответила Гермиона. Два человека, разделенные предубеждениями, враждой и недопониманием, скрепленные опасной жаждой близости, страхом и страстью, разбросанные в разные миры чужой волей, сидели друг напротив друга и молчали. Даже здесь, в полутьме этой гостиной, луч холодного лунного света разрезал пространство между ними, падая на пол широкой белой лентой. — Доверие, — вдруг произнес Малфой. — Именно в нем ты мне всегда отказывала. Уколол снова. — И была не права, — ответила она. Малфой выдохнул рвано, а потом так же резко втянул носом воздух. Наверное, он не ожидал от нее такой откровенности, но еще вчера ночью Гермиона решила больше не врать. Ни ему, ни себе. И прямо сейчас она так остро желала излить то, что копилось внутри все эти годы, варилось там, бродило, плесневело и начинало разъедать тонкую капсулу, в которую Гермиона все эти чувства однажды поместила. — Может, ты и не говорил всей правды, но ты пытался. А я не догадывалась. Даже не старалась. Если бы я позволила себе поверить, если бы… — Как умерла моя мать? — он оборвал ее резко. Секундная стрелка на часах ударила слишком громко. Наверное, для Малфоя сейчас было что-то важнее бьющих через край эмоций Гермионы. Она так увлеклась попыткой вернуть его доверие и оправдаться, что забыла: в его жизни были события намного более трагичные и важные, чем их неслучившееся и непонятное. Гермиона села удобнее, свела брови и потянулась к мочке. Сжала ее, помогая себе собраться. Рассказать обо всем так, чтобы это не ударило сильнее, чем ударило уже. Что-то в вопросе Малфоя ее беспокоило, и спустя пару секунд Гермиона поняла что. — Ты исчез до ее смерти. Наверное, и память потерял тогда, — с сомнением в голосе произнесла она. — Как ты узнал, что она умерла? — Я память не потерял, Грейнджер. Мне ее стерли. — Только сейчас она заметила, как нервно Малфой царапает бедро пальцами. — И ты знаешь, кто и когда это сделал? — Да. — Сухо, без эмоций. — В письме Амелинда… Амелия, — поправил он себя, — все рассказала довольно подробно. — Откуда ты узнал о письме? — Гермиона свела брови, пытаясь вспомнить, упоминала она о нем вчера или нет. Может, ей самой память уже изменяла? — Я тебе не говорила… — В ее завещании было указание для меня: открыть письмо, которое лежит в ящике ее комода, второго сентября две тысячи восьмого года. — Он сжал пальцами затылок. — Сопоставить факты и понять, что это день, когда ко мне должна была вернуться память, оказалось несложно. Ровно через десять лет. Я открыл его раньше. Вчера. — Малфой шумно сглотнул. — Так как она умерла, Грейнджер? Глаза давно привыкли к темноте, но и за окном сумерки сменились ночью. Сидеть вдвоем в полной тишине, в полумраке, различая только силуэты и заметные движения друг друга, было странно, пугающе, интимно. Будто все человеческое существо трепетало от ожидания опасности, нападения. Еще немного, и мозг начнет ориентироваться на слух больше, чем на зрение. А потом на осязание. Ведь осязание подводит реже всего. — Твоя мать умерла в Мунго. Через две недели после твоего исчезновения из Мэнора. — Гермиона сглотнула, но во рту было сухо, словно до этого она держала его широко открытым десяток минут. — Меня не было рядом, но, насколько я знаю, она не мучилась. К ней приходила Андромеда. Дважды. И Гарри. Он… чувствовал себя обязанным. По лицу Малфоя невозможно было понять, о чем он сейчас думает. Представлял ли тот день, хотел ли оказаться рядом с матерью или был рад, что не пришлось переживать это лично? — Ты знаешь, какое на ней было проклятье? Гермиона мотнула головой, но потом ответила: — Нет. — В темноте Малфой мог не заметить движений ее головы. Он усмехнулся. — Никто не знал. Даже она. — Малфой переставил ноги и сложил руки на груди. Ей так показалось. — А знаешь, кто в нее бросил проклятье? — Нет. Малфой любил это. Любил чувствовать, как он владеет вниманием. Как люди смотрят на него в ожидании и трепете. Было в нем что-то, что давало эту власть. — Его бросила Беллатриса. — Голос прозвучал пугающе мелодично, будто колдун решил рассказать свою страшную сказку. — Как только поняла, что мать обманула Темного лорда. Как только поняла, что Поттер жив. — Малфой нервно рассмеялся, и ей показалось, что он сходит с ума. По спине побежали мурашки, грудь сковал холод. Но смех остановился. Малфой медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. — Так что… это хорошо, что Поттер приходил к ней. Я думаю, так она понимала, что все это было не бессмысленно. Он опустил голову и замолчал. Осознание того, что только что сказал Малфой, пришло к Гермионе не сразу. Нарциссу Малфой жестоко и изощренно убила сестра. Не убила, а убивала, долго и мучительно, на протяжении нескольких месяцев, даже после своей смерти. Представлять, что в это время чувствовал Малфой, который потерял отца через пару недель после битвы, Гермиона не хотела. Она слышала его дыхание — нарочито медленное, шумное — и боялась пошевелиться, боялась разрушить то, что он сейчас переживал. — Где ее похоронили? — В усыпальнице Мэнора, — ответила Гермиона едва слышно. — Рядом с отцом? — Малфой не поднимал глаз. — Да. Плечи его опустились. Малфой сглотнул и выдохнул: — Это хорошо. Он провел раскрытыми ладонями по бедрам и встал. Повернул голову и посмотрел на диван. Гермиона вспомнила, что оставила там папку с его делом. Малфой потянулся, взял папку и покрутил ее в руках. — Я думал, будет толще. Даже немного обидно. — Не так уж много ты совершил ошибок. Гермионе показалось, что сейчас Малфой смотрел прямо на нее. Не отрываясь. — Когда-то ты так не думала, — она не увидела, но почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке. Малфой шагнул в сторону, но вдруг остановился. Повернул голову и добавил: — Оставайся в комнате Амелинды. Она, — Малфой выделили слово «она», — не была бы против.

***

Гермиона лежала в чужом доме, в чужой кровати и смотрела в окно, за которым росло большое раскидистое дерево. Ветер волновал его ветви, листья взволнованно шелестели, и в какой-то момент Гермионе начало казаться, что это не шелест, а шепот. И шепчут листья что-то именно ей. Раскрывают тайну, заманивают в ловушку. Наверное, это было то самое пограничное состояние между сном и бодрствованием, которое заставляет нас балансировать, проваливаться и выныривать, парить и стремительно падать, резко вздрагивая, пугаясь собственного тела. И все же там, в этом пограничье, сквозь толщу шелеста и собственных мыслей Гермиона вдруг услышала то, что заставило ее вздрогнуть по-настоящему. Сердце забилось в груди, ледяной холод обдал ладони, стопы, грудь и шею. Такой же холодный пот выступил на лбу. Гермиона села, взяла в руки палочку и растерянно на нее посмотрела. Услышала звук снова. Знакомый. Такой же, как десять лет назад. Мужские сдавленные всхлипы, смешанные с рычанием и скулением. Будто огромного пса сбили и выбросили на обочину. Стопы коснулись деревянного пола, прошли по пушистому ковру. Гермиона открыла дверь. Комната Малфоя была в двух шагах — по другую сторону узкого коридора. Она замерла и снова прислушалась. Частое шумное дыхание; словно за ним гнались, а он убегал во сне и никак не мог оторваться. Останавливать себя Гермиона не стала. Она вошла в спальню и застыла. Малфой лежал на боку, подтянув под себя ноги, скрючившись, словно эмбрион или корчащийся от боли человек, и дрожал. Лампа на его тумбочке мерцала: так его спонтанная магия действовала на электричество. Гермиона подошла и выдернула провод из розетки. Так же было с ее отцом. Тогда Гермиона наложила успокаивающее заклинание, и все закончилось через пару минут. Но повторилось снова. И снова. И так каждую ночь на протяжении двух недель. Потом она поняла, что все дело было в попытке облегчить страдание. Мозг никак не мог пережить этот кризис, пройти через боль и двинуться дальше. У Гермионы не было двух недель рядом с Малфоем. У нее было три дня. Она обошла кровать, стараясь не думать о том, что собирается сделать, подняла одеяло и забралась под него. Медленно, стараясь не потревожить и не спугнуть сон, подвинулась ближе и коснулась грудью спины Малфоя. Его била дрожь, зубы стучали, сердце колотилось, и футболка была уже мокрой от пота. Гермиона прижалась сильнее, положила руку поперек его живота и уткнулась носом в затылок. Влажные пряди коснулись лба и закрытых век. Он пах как тогда. Почти. Как что-то близкое и теплое, ранимое и потерянное. Что-то, что невозможно отпустить. Оно наполняло легкие и попадало прямо в сердце — самый быстрый путь. Гермиона вдохнула глубже и попыталась поймать выдох Малфоя, подстроиться под него, дышать в унисон, а потом своим дыханием успокоить его, замедлить. Бедра прижимались к его бедрам, ткань ее футболки пропитывалась его потом, а губы были уже солеными. То ли от соли его кожи, то ли от соли ее слез. Он никогда не простит ее, если узнает, что она видела его боль, его слабость, его страх. Она ему никогда не скажет. Что он видел сейчас? От чего бежал? Или воспоминания возвращались с такой скоростью, что сознание билось в конвульсиях, заражая тело? Гермиона прошла ладонью от живота к груди и почувствовала, как сквозь ребра бешено стучит сердце. Малфой перестал дрожать спустя пять минут. Тело его обмякло и расслабилось. Потяжелело. Гермиона позволила себе лежать вот так, рядом с ним еще немного. Вдыхать его запах, обжигаться о жар его кожи. Наверное, с него стоило снять мокрую футболку. Но все, что могла сделать Гермиона, — укрыть Малфоя одеялом, выбраться из его кровати и тихо прикрыть за собой дверь.