Воскресшие мечты

Все закончилось в один миг. И миг этот не был ярким, не выглядел судьбоносным. Он запомнился Гермионе блеклым цветом жидкого супа в глубокой тарелке на обеденном столе министерской столовой. Она успела съесть две ложки, когда на стол опустился свежий номер «Ежедневного пророка». Одного взгляда на первую полосу хватило, чтобы пальцы обожгло огнем, а воздух наполнил легкие со взволнованным всхлипом. Гермиона замерла внутри и задрожала снаружи, неуверенным движением развернула газету и провалилась в смесь восторга и страха поверить в написанное. Драко Малфой покинул стены Преториума. Обвинения сняты. На слишком ярком и четком колдофото Малфой стоял у высокой кованой двери и отбрасывал со лба челку одним выверенным, чуть небрежным, завораживающим движением. Он смотрел куда-то в сторону, коротко кивал, и уголок его губ дергался. Гермиона не могла оторвать от него взгляд, будто боясь упустить что-то важное, какой-то знак, который он мог дать только ей. Но знака не было. Или Гермиона оказалась недогадливой. Ее била дрожь. Жадная колкая дрожь, пробирающая тело до кончиков пальцев ног. Люди вокруг галдели, звенели приборами, ели свой обед и не догадывались, что мир Гермионы в секунду раскрасился красками, что запахи, вкусы, звуки обострились, что снова захотелось дышать, смеяться и мечтать. Что теплые волны облегчения накрывали Гермиону одна за другой, и только нежелание делиться этой поглощающей радостью не давало ей рассмеяться в голос, захлебнуться эмоциями. Тарелка была забыта, газета осторожно свернута и убрана в сумку. Гермиона торопливо встала из-за стола и двинулась в кабинет, чтобы внимательно прочесть статью и позволить себе хотя бы на пару минут остаться наедине со своими чувствами. Она смотрела то на часы, то на закрытую дверь. Снова разглядывала газету и перечитывала статью, хотя та была откровенно пустой. Размытые фразы, бессмысленные, но красочные эпитеты, никаких фактов, никаких объяснений, почему дело Малфоя даже не дошло до суда. Не то чтобы Гермиону это расстраивало. Позже она расспросит и Гарри, и самого Малфоя. Сердце на секунду сжалось. Назойливая мысль изводила ее своей жестокостью и непоколебимостью, и не замечать ее становилось сложнее с каждой минутой. Малфоя отпустили рано утром. У него было несколько часов, чтобы дать ей знать. Но «Пророк» его опередил. Конечно, можно было попробовать оправдать его, попробовать убедить себя, что Малфой не мог вот так просто прийти в Министерство, не мог отправить ей сову, не мог… Но он мог. Абсолютно все. Если бы хотел. У него все еще был ее номер, он наверняка не разучился пользоваться мобильным телефоном. Да и в Министерство дорогу знал хорошо. Перед глазами замелькали кадры их последней встречи, когда Малфой был сдержан и отстранен. Хотя, наверное, другим он быть и не мог. Сложно представить, что там, в Преториуме, перед испытанием, которое могло стоить ему свободы, Малфой бы думал о том, как заключить Гермиону в объятия и уверить, что ничего не изменилось и слова, которыми они обменялись в Дублине, все еще имеют силу. Она этого не ждала. И все же что-то зацепило ее уже тогда. Что-то незримое, звенящее между ними, на миг разрушенное порывистым переплетением пальцев. И вслед ей Малфой не смотрел. Гермиона очнулась, когда челюсти свело от боли: видимо, не заметила, как сжала их, прокручивая в голове детали и образы. Что вообще дало ей надежду на их встречу? Что убедило, что у них может быть общее будущее? Гермиона вспомнила, как осознала: свобода Малфоя для нее важнее собственных мечтаний. Если бы только она могла это осознание вернуть и поверить в него снова. Так легко давать себе обещания, зарекаться в момент страшной угрозы, и как сложно, миновав ее, эти обещания выполнить. Малфой не сообщил о себе ни к моменту, когда Гермиона запирала дверь кабинета, ни к моменту, когда открывала входную дверь дома. Ужинала она тоже в тишине. А когда пальцы коснулись выключателя лампы и одеяло накрыло плечи, глаза и нос защипало. Но ни одна слеза в ту ночь не скатилась по щеке Гермионы.

***

— Уже долгие годы, мисс Грейнджер, меня мучает один морально-этический вопрос. Магловская этика с этой дилеммой не сталкивается в силу невозможности создания подобного эксперимента, хотя я был бы рад услышать мнение магловских философов. — Геллер перехватил ее взгляд, в котором, видимо, прочел удивление. — Не удивляйтесь, мисс Грейнджер, я человек широких взглядов и читаю разную литературу. Думаю, попытка игнорировать мир, который активно развивается буквально за соседней стеной, — узкомыслие и путь к забвению. Но… — он поставил перед Гермионой чашку горячего чая и пожал плечами, — кто я такой, чтобы менять устои волшебного общества? На самом деле профессор Геллер был именно тем человеком, который мог изменить многое. И менял. — Так вот, вернемся к вопросу. — Он сел за стол и сцепил руки в замок. — Имеем ли мы в целом право лишать человека части его воспоминаний, а значит, части его самого? Его опыта, его решений? Ведь это все и есть жизнь. Это, — он ткнул длинным пальцем в стол, — а не рутинные дела, которые часто не имеют смысла. Нас меняют результаты наших ошибок и память о них. Или примеры ошибок других. — Он прочистил горло. — Это, конечно, путь меньшинства. Но… — он задумчиво поджал губы. — Кто мы без нашего прошлого? Гермиона опустила глаза и уставилась на чашку. Она получила приглашение в отделение Геллера в больнице Святого Мунго два дня назад. Серый филин сел на ветку перед окном ее кухни и громко ухнул — к лапке его лимонной лентой был привязан пергамент. К этому моменту она уже знала, что Геллер не упомянул в отчете ни ее, ни то, что память к Малфою вернулась под действием магии, и вынес свое заключение так, что Малфою это только помогло. Принять предложение при таких обстоятельствах было долгом Гермионы. Хотя, даже если бы Геллер не стал ничего скрывать, она все равно была бы счастлива здесь оказаться по его приглашению. — Перед вами сидит человек, который задавал себе и этот вопрос, и обратный. — Гермиона сдавленно сглотнула и облизнула пересохшие губы. — Насколько мы вправе возвращать память человеку, который находится в неведении о своем прошлом? Особенно если это прошлое трагичное? Даже если желаем ему добра. — Она коротко вздохнула. — И ответов на них у меня до сих пор нет. Чашка обжигала руки, и Гермионе казалось, что это то немногое, что помогает ей не оторваться от реальности и остаться здесь, в этих белых стенах под сводчатыми потолками. Геллер подался вперед и оперся локтями о стол, задумчиво обвел взглядом кабинет и глухо произнес: — Лет двадцать назад я участвовал в проекте. — Он взял со стола перо и тут же положил его обратно. — Мы разрабатывали протокол для Азкабана — предполагали, что одним из видов наказания может стать изменение памяти, после которого подсудимого поместят в условия, где у него будет шанс исправиться. — Геллер прищурился, потирая подбородок. — И вот в какой-то момент у большинства из нас возник вопрос: а есть ли в этом смысл, если человек не осознает своего преступления? Как он может исправить что-то, если не понимает, что сделал не так, не знает, что его к этому решению привело. В тишине молчания каждый остался наедине со своими мыслями. Гермиону толкнуло в воспоминания, погрузило с головой, тело разом прочувствовало все когда-то прожитое. — Раскаяние — первый шаг к искуплению, — чуть хриплым голосом произнесла она. Геллер задержал на Гермионе взгляд и тяжеловесно кивнул. Он опустил руки, собрался — будто переключился на другую волну размышлений. Что-то в воздухе изменилось, смягчилось. — В то же время это и удивительная жестокость — мы ведь лишаем человека и его счастливых воспоминаний. Его радости, его смысла, ценностей, мгновений счастья, любви. Мы стираем его личность и превращаем ее в манекен. Один из тех, что стоят в универмаге при входе в Мунго. Они не доставляют сложностей, но их как будто и не существует. Внутри что-то гадко сжалось. Каждая фраза Геллера била точно в цель. В восемнадцать она не задумывалась, как, отбирая у родителей воспоминания о себе, отрезает части их самих. И как эти раны будут кровоточить, вытягивая жизнь почти незаметно. Еще меньше Гермиона думала о том, что будет, если она погибнет и не сможет вернуть им память. Или просто не сможет. Тот год, проведенный в Австралии, не стал для ее родителей безмятежным. Он был пустым. Так они сами его назвали. — Вы, мисс Грейнджер, уникальны. Вы единственная из всех, кого я знаю, кто был знаком с тремя версиями одного человека: до изменения его памяти, после, и после ее возвращения. И, скажу честно, мне бы невероятно хотелось узнать ваше мнение. Насколько личности этого человека разнились? Можем ли мы считать, что память формирует нас, неизменно вносит коррективы и в личность? Хотела бы она знать ответы на череду вопросов Геллера. Гермиона задумалась. Она попыталась вспомнить того Малфоя, которого знала в Хогвартсе; того, кто встретил ее в Дублине; и третьего, с которым пришлось знакомиться заново. Ответ родился сам собой — Гермиона не стала его долго обдумывать. — Это три разных человека. — Она наконец поднесла чашку к губам и сделала глоток. — Но это всегда Малфой. Не тот, каким он был бы, если бы этого не случилось, но все еще он. Мы ведь не стираем память, а накладываем одно изображение на другое. И вот то первое всегда проступает. Геллер нахмурился. Надул щеки и с шумом выдохнул. — И еще Малфой взрослел рядом с женщиной, взгляды которой очень отличались от того, что в него вкладывали родители. Думаю, это сыграло большую роль. Но… кажется, он никогда не был таким ужасным, как о нем принято было думать. Наверное, Гермиона говорила это больше для себя, чем для Геллера. Ей тоже хотелось понять, с кем она имеет дело и где тот самый, настоящий Малфой, а где шелуха, которая с него слетела или исчезнет позже. — Еще вопрос. — Геллер сжал переносицу. — Мистер Малфой проявлял агрессию сразу после возвращения памяти? Простите, что так резко, но в данный момент это одна из насущных проблем. — Он снял очки и отложил их в сторону. Здесь стоило быть откровенной. — Агрессия Малфоя была мало связана с возвращением памяти. Скорее с тем, кто именно ее вернул. — Они обменялись многозначительными взглядами. — Но эта агрессия подавлялась мистером Малфоем вполне успешно. — Хм, — Геллер снова потер подбородок. — Я предполагаю, что всплеск агрессии в этот момент связан с отсутствием контроля. Когда человек осознает, что им управляли настолько глубоко, что он даже не знал, кто он на самом деле. Это вселяет тревогу и навязчивые мысли. Потерю понимания, где иллюзия, а где уже реальность. — Малфой знал, что я его реальность. И у него было время прийти в себя, пока я спала. — Вы уснули рядом с пациентом? Гермиона улыбнулась недоумению в глазах Геллера. — Я ему доверяла. И он мое доверие не обманул. — Она опустила голову и улыбнулась сама себе. Доверие ее Малфой и правда не обманул. Он обманул ее надежды. — Что ж… — Геллер покрутил в руках дужку очков и перевел взгляд на часы. — Думаю, пришло время задать главный вопрос сегодняшнего вечера, мисс Грейнджер. Я хотел бы предложить вам должность сотрудника нашего отделения. Не отказываетесь сразу, — он выставил вперед ладонь. — Я понимаю — работа в Министерстве, возможно, для вас более престижна. — Геллер развел руками. — Есть что рассказать друзьям, всегда можно похвалиться родственникам. Но соответствует ли она вашим ценностям и стремлениям? Чувствуете ли вы, что на своем месте? Сердце отчего-то радостно забилось в груди. Будто ведомое мерцающим светом неясной мечты. Гермиона неловко раскрыла рот и беззвучно шевельнула губами. Она не знала, что ответить и как убедить саму себя: все в ее жизни давно решено, и проведенные за столом Министерства годы дороже тех, что ждут ее впереди. — Я уже давно не знаю, что чувствую.

***

Оказалось, что вкус еды зависит не только от того, из чего состоит она, но и от того, из чего состоишь ты. Последние две недели Гермиона состояла из тишины и пустоты. Поэтому, когда она пережевывала очередной кусок холодной пиццы, во рту было никак. Зубы измельчали овощи и тесто, слюна размягчала их, язык помогал протолкнуть пережеванное в глотку. Потом рот открывался снова, и все повторялось. Гермиона сидела на том самом диване в гостиной, который помнила с пяти лет, и смотрела мимо горящего экрана телевизора. Изображения мелькали, освещая комнату рваными вспышками, выхватывая из темноты то книжный шкаф, то фотографии на стене и всегда белоснежный ковер. Ни лампу, ни люстру последние несколько дней Гермиона не включала — от их яркого света щипало глаза. Она договорилась с собой, что возьмет в руки свежий номер «Ежедневного пророка», только когда съест два куска пиццы. Номер с самого утра лежал в ее сумке, а теперь перебрался на подлокотник дивана. И он был всем, о чем Гермиона думала, пока давилась очередным куском ветчины. С первой полосы, уже привычно, на читателей смотрел Драко Малфой. Кажется, он посвежел, но не утратил загадочной притягательности. Гермиона не всматривалась, но отчаянно хотела. И ненавидела свое жгучее желание, которое всеми силами отрицала. За последние полторы недели Малфой успел несколько раз побывать в Министерстве, навестить Андромеду Тонкс и даже проспонсировать матч женского чемпионата по квиддичу. Конечно, именно в этом матче участвовала Джинни. Насколько поняла Гермиона, наследство Малфоев к этому моменту он смог вернуть не полностью, но, видимо, вновь приобретенного уже хватало для широких жестов. В номере «Пророка», который лежал в паре футов от коробки пиццы, Малфой дал большое интервью Присцилле Скитер. Он успел все. Кроме короткого визита в ее кабинет. Или звонка, или сообщения на телефон, номер которого он, конечно, знал. Боль сменялась злостью, оправдания — обвинениями. Этот цикл Гермиона проходила несколько раз в день, а потом засыпала — обессиленная, с обещанием на губах, что завтра она не позволит себе даже думать о нем. Малфой сделал свой выбор и начал жизнь в волшебном мире без нее. И имел на это право. Но даже это можно было сделать с достоинством и уважением. Или он боялся, что Гермиона вцепится в его шею и не отпустит? Как жалко и унизительно, если ему так казалось. Последний кусок она запила томатным соком, закрыла коробку, завинтила крышку бутылки и уставилась на газету. Малфой улыбался своей сдержанной улыбкой, которую нормальные люди считали насмешливой ухмылкой. Гермиона потянулась и взяла номер в руки. Пробежала глазами по строчкам, перевернула страницу, дошла до конца. С каждой секундой ком в ее глотке рос, удушающе разбухал, а когда на последних строчках Присцилла пустилась в уже совсем откровенные заигрывания и приторные комплименты, горло сдавило так, что вместо выдоха вырвался только сип. Гермиона закрыла газету, положила ее на диван. Слезы покатились по щекам, рот открылся и беззвучно закрылся, будто ей перерезали связки и лишили голоса. Ей хотелось закричать от злости, устроить истерику, разнести дом, но она сидела и тихо всхлипывала, давясь собственными слезами. Самой себе Гермиона казалась слабой и ничтожной, а такую себя она ненавидела. Стопа нависла над ковром, почти соприкоснулась с белоснежным ворсом, почти ступила, но Гермиона с ужасом ее одернула — она не начнет свою новую жизнь так — жалкой и потерянной. Она не запомнит эту минуту, она вычеркнет ее из головы, сотрет, выжжет. На этом чистом листе первыми будут написаны мгновения счастья. И напишет она их сама.

***

Ей стоило приложить усилия, чтобы выглядеть воодушевленной — или хотя бы неравнодушной. Посмеяться над шуткой, поиграть с детьми, помочь на кухне. Но пока ее хватало только на кивание в ответ на рассказ Анжелины — примерно раз в десять секунд. Гермиона не могла отделаться от мысли, что ее черное платье на тонких бретельках не очень уместно на семейном ужине. Оно подошло бы для вечеринки в поместье, но не для праздника в доме на Гриммо в честь Тедди, который получил письмо из Хогвартса. Когда все твое сознание занято размышлениями более важными и судьбоносными, мелочи ускользают от внимания: она просто надела первое, что входило в категорию «не для работы». Анжелина, видимо, заметила, что рассказ интересует Гермиону едва, и переключилась на Рона. Дышать сразу стало легче. Но продлилась эта легкость недолго. Мозг еще не успел дать сигнал сознанию, а тело уже почувствовало опасность. Гермиона замерла, напряглась, бессмысленно пошарила рукой по лаковому подлокотнику дивана. Ей показалось, что она совсем отчаялась и сошла с ума. Слуховые галлюцинации — часть ее нового безумия. До дрожи знакомый голос звучал как шорох, как едва слышная музыка в чаще леса. Гермиону пробрало до дрожи. Малфой никак не мог быть сейчас здесь — ее бы предупредили. Рон бы точно сказал и возмутился. Уши сдавило, будто под воду резко ушла, открыла рот — не помогло. Рядом сидел Джордж, у него на руках — малышка Розали. Она хлопала ладошкой по колену Гермионы, заигрывая, но сознание не соглашалось принимать реальность окружающего мира, и казалось, что колено не ее и детской ладошки не существует. Но голос принадлежал Малфою. Чуть хрипловатый, с этой наглой ноткой, будто ему немного лень отвечать, но из уважения он все же ответит. Она посмотрела на Анжелину, которая что-то оживленно рассказывала уже Андромеде, проследила взглядом за Тедди, который пооочередно взвешивал в руке палочки всех присутствующих, и уставилась на Рона. Рон хмурился и медленно кивал кому-то. Кажется, обдумывал ответ. И никто из них не слышал Малфоя. Значит, ей совсем плохо. Значит, образ Малфоя начал выбираться из снов и материализовываться в реальности. Гермионе нужно было выпить воды или подышать воздухом. Она неуверенно встала, опираясь на подлокотник, выпрямилась и на негнущихся ногах двинулась на кухню. Кто-то окликнул ее, но Гермиона не обернулась. Она прошла по коридору, свернула за угол и толкнула дверь. В нос ударил запах запеченной индейки. Джинни видно не было, но Гермиона знала, что они с Молли где-то здесь. Она прошла дальше и налила из кувшина воды. Выпила залпом и выдохнула. Над сотейником с соусом парили плошка и перечница, плита уже очищалась заклинанием, испаряя нагар и капли жира. Гермиона сжала виски и поняла, что есть сейчас она точно ничего не станет. Выглядеть будет странно. Все решат, что она больна. Начнут донимать вопросами, а она разозлится. И в эту секунду все повторилось. Первым его голос снова узнало тело, уже ярче — предательски отозвалось мурашками по спине. Гермиона сглотнула. И снова. Малфой говорил тихо — слов не разобрать. Но по интонации можно было понять, что он что-то объясняет. Размеренно точно, без иронии. И ему отвечает… Гарри. От звука шагов Гермиона вздрогнула. — Голодная, наверное, — Джинни вывернула из-за стеллажа со стопкой тарелок в руках. — Еще немного, и будем подавать. Ты что бледная такая? — Она поставила тарелки на стол и убрала волосы от лица. — Я… — Гермиона замешкалась. Голос не отпускал. Он звучал там, в коридоре, он тревожил, он держал, сдавливал дыхание. — Там душно, дети такие шумные. — Шумные дети — это нормально. Страшно, когда они тихие. — Джинни свела брови, прищурилась, наклонила голову, будто прислушиваясь. — Это, наверное, Малфой пришел. Она произнесла это так просто и естественно, как будто слышала голос старого знакомого, с которым договорилась о встрече. Хотя Малфой и был старым знакомым. Джинни перехватила ее взгляд и, видимо, считала замешательство. — Они с Гарри поговорили. Вроде бы… уладили все, — Джинни прочистила горло. Ей все же было неловко. — Гарри рассказал ему, что мы библиотеку не можем открыть, и Малфой сам предложил помочь. Ты же помнишь? Помнишь, у нас не получилось? Конечно, Гермиона помнила. Она почти две недели пыталась вскрыть библиотеку Блэков, но оказалась бессильна — родовую магию мог разрушить только прямой потомок. Прямо сейчас она поняла, что Малфой — единственный, кто им являлся. Портрет Андромеды был выжжен на генеалогическом гобелене задолго до рождения Тедди. — Как… мило с его стороны… — Он вообще странно милый. Мы, конечно, не приглашали его на праздник, но он сказал, что сможет сегодня, — глупо было отказываться. Ты же не против? Гермиона неопределенно мотнула головой. Малфой успевал все. Даже договориться с ее друзьями о встрече, даже помочь им. Тошнотворно идеальный. Наверное, и подарок для Тедди принес. Может, пирог испек? Он наверняка умеет. — Ваш дом — ваши гости. Джинни этот ответ, кажется, не устроил. Наверное, ей хотелось заверений, что все в порядке и вообще Гермиона рада, что библиотеку, наконец, откроют. Но прямо сейчас Гермионе было все равно. Абсолютно эгоистичное и неправильное чувство толкало развернуться и уйти. Отсидеться в комнате Сириуса, дождаться, пока Малфой уйдет. — Я знаю, что ты его недолюбливаешь, но пора оставить обиды позади. Он тоже многое пережил. Потерять память на десять лет. Ты вообще представляешь, как это сложно? Без магии, без друзей, в новом мире. Гарри не рассказал Джинни… Чувство острой благодарности кольнуло в груди, но тут же сменилось другим. Гермиону затрясло. Ее пробрал нервный озноб и одновременно с ним истеричный смех. И пока она пыталась справиться и с тем, и с другим — за спиной послышались шаги. Она не успела обернуться, как ее плечо сжала рука. — Уизли. — Голос, от которого ноги ослабли, прозвучал где-то у самого уха. — Я Поттер. — Как скажешь. — Рука легла плотнее. — Я сейчас похищу Грейнджер. Мы будем в этом доме, но в месте, о котором вы еще не знаете. И ей абсолютно ничего не угрожает. Надеюсь, — усмешка, — твой муж меня не убьет. Вторая рука легла поперек ее живота, спина прижалась к крепкой груди, резкий выдох — их затянуло в воронку трангрессии. Но уже спустя мгновение ноги коснулись пола. Во тьме. Гермиона вцепилась в руку, которая все еще сжимала ее ребра, и попыталась убрать ее, но рука не сопротивлялась — она скользнула вдоль тела, задев бедро, и исчезла. Еще через секунду что-то над их головами зажглось, освещая небольшую, почти крошечную, комнату, заставленную стеллажами по всему периметру, со всех четырех сторон, больше похожую на кладовку. И двери в этой кладовке не было. — Хранилище магических камней, — произнес Малфой за ее спиной. — У него есть какое-то специальное название, но я его, конечно, не помню. Гермиона с трудом восстановила дыхание и вцепилась пальцами правой руки в потертую деревянную полку. Ноги дрожали. Кажется, не от резкой трансгрессии. Камни. Все стеллажи были уставлены ими: разных размеров, разных цветов, гладкие, острые, светящиеся, парящие, прозрачные кристаллы и куски лавы. В любой другой момент жизни Гермиона бросилась бы разглядывать их и читать пергаменты, выставленные рядом с каждым, но сейчас они не волновали ее совсем. Сердце бешено стучало в груди, пальцы дрожали. Она могла бы оправдать себя внезапным перемещением, но правда была слишком очевидна: Малфой стоял на расстоянии вытянутой руки. Впервые с того дня в Преториуме, когда решалась его судьба. Видимо, все же захотел объясниться. Странно, вычурно, но вполне в его стиле. Гермиона развернулась, обхватила себя за плечи и подняла глаза. Лучше бы она этого не делала. Реальность ошеломила ее, сжала внутренности, скрутила их когтистой лапой и с силой потянула, вырывая из тела. Малфой стоял напротив, за его спиной — стеллаж, и не сдвинуться ни на дюйм. Стоял и смотрел на нее своими серыми, почти черными в полумраке глазами. Такой близкий, знакомый, осязаемый, и такой не ее. Она больше не могла протянуть руку и переплести пальцы. Он выбрал другой путь, и ей стоило благородно этот выбор принять. Только животное, злое, ощетинившееся внутри, хотело разорвать его на мелкие клочья и уничтожить. Быть благородным иногда так больно. Ей захотелось быстрее покончить со всем и исчезнуть. Спрятаться в свою раковину под пушистым пледом и не выбираться оттуда, не видеть его, не чувствовать. Она собралась, прочистила горло, сглотнула. — Я не поздравила тебя. Не представился случай. Поздравляю сейчас. Тебе в Азкабане не место. — У Гермионы получилось произнести это ровным, почти безразличным голосом. — А теперь я хочу уйти. — Она потянулась к палочке, но еще до того, как рука захватила пустоту, поняла, что палочки у нее больше нет. — Она у меня. По старой традиции. Гермиона отвела глаза, рвано выдохнула и сложила руки на груди. А дыхание Малфоя волновало ее. Какой же ничтожной и безвольной она себе сейчас казалась. — Я долго выбирал место, откуда ты не сможешь сбежать. Он издевался. Она сидела и ждала его, как собака на привязи, а он искал подходящее для разговора место. Или намекал на ее отъезд из Дублина? Это он считал побегом? — Я никуда не сбегала — мы договорились, что я уеду. — Я о нас. В целом. В повисшей тишине она слышала только стук своего сердца. И дыхание Малфоя. Частое, шумное, какое-то решительное. Взгляд зацепился за увесистый камень за его спиной. Глубоко черный, будто поглощающий весь и так неяркий свет вокруг. Малфой шагнул назад, уперся спиной в стеллаж, присел на выступающую полку и вытянул свои длинные ноги. — Это не я сбегаю от тебя, — Гермиона покачала головой, не отводя взгляд от камня, — ты знаешь мой номер, знаешь, где я работаю, знаешь, где живу. У тебя был миллион шансов поговорить со мной, но ты выбрал этот странный. Любишь замкнутые пространства? Он откинул голову назад, рассматривая ее. Она это чувствовала. И это ее будоражило. — Я скучал. Волна необъяснимой тоски накрыла с головой. Гермиона отступила и замотала головой. — Давай без прелюдии. — Не люблю без прелюдии. — Малфой! — Я понял. — Он коротко вздохнул, потянулся к небольшому светящемуся камню и взял его в руки. Переложил из одной ладони в другую, разглядывая так внимательно, будто только за этим и пришел, а потом закусил губу и заговорил: — Я не мог написать тебе, что вернусь в Лондон раньше. Что в мой план входит возобновление расследования и суд. Что я хочу очистить свое имя и считаю, что это лучший способ. А еще, — он поднял глаза и посмотрел на Гермиону так, что ей захотелось шагнуть к нему и дотронуться, — я не хотел быть трусом. Прежде всего в своих глазах. Он изменился. Тот Малфой, раненый, уязвимый, хрупкий пусть не снаружи, но глубоко внутри, тот, которого она узнала в Дублине, пересобрал себя и выстоял. В его глазах больше не сквозила острая боль утраты, которую он когда-то не успел прожить. Он сам бросил себе вызов, хотя мог этого избежать, и теперь говорил об этом как о чем-то обыденном и абсолютно естественном. Будто других путей у него и не было. — Ты мог предупредить, и мы вместе… — Ты сама в это веришь, Гермиона? — Он усмехнулся, но не язвительно, а как-то легко. — Ставлю половину мэнора на то, что ты отговаривала бы меня, а если бы не согласился — обездвижила и продержала бы в подвале до самого сентября. — Малфой подкинул камень и ловко его поймал. — Я не умею тебя недооценивать. Я знаю, кто ты. Она опустила голову и нервно потерла плечо. Малфой не ошибался. Ни в одной вселенной она не могла бы согласиться с ним и проводить его за руку в Азкабан. И была бы права. Он мог сколько угодно бравировать своей победой, но избежал наказания почти случайно. На секунду Гермиона задумалась, как она чувствовала бы себя, если бы Малфой узнал, что в день его появления в Министерстве она бросилась за помощью к Гарри. Чувствовал бы себя обязанным? Тянул бы с этим разговором дольше, давая Гермионе ложную надежду, не зная, как от нее отделаться? — Хорошо, — она кивнула. — Признаю, что твой план я не одобрила бы ни в каком виде. Это было чистое безрассудство. — Ни капли. — В руках Малфоя светился голубым уже другой камень. — Я все рассчитал, продумал. Я примерно понимал, что мне грозит, и знал, что справлюсь. Даже если в Азкабан все же попаду — это не должно было продлиться долго. Гермиона напрягла губы, сдерживая язвительную улыбку: конечно, он знал, что справится, только этого не знала она. Но ее чувства в его плане не учитывались. Малфой имел право распоряжаться своей жизнью и делал это без оглядки. — Что ж… — Гермиона закусила щеку. — Ты со всем справился. Я искренне тебя поздравляю. И, — она убрала волосы от лица, — поздравляю с успешным началом новой жизни. Тебя хотят просто все: в друзья, в компаньоны, в гости для интервью. Твой Биззаре знал, что делал. — Она потянулась к ярко-изумрудному камню на полке, но не успела пройти и половину пути, как пальцы Малфоя стальной хваткой сжали ее запястье. — Не трогай, — его голос охрип. — Ничего здесь не трогай. Я не предупредил — моя вина. Ее бросило в жар, сердце бешено застучало в груди, кожу под пальцами Малфоя жгло. Он был так близко, что Гермиона чувствовала его запах, его дыхание на своей шее, тепло его груди сквозь тонкую ткань сорочки. Тело отозвалось так стремительно и ярко, что ноги ослабли, голова закружилась. Хотелось думать, что от нехватки воздуха, но и нехватка развилась не из-за тесного помещения, а из-за его губ, разомкнувшихся так чувственно, что захотелось накрыть их своими. Гермиона совладала с собой едва. Отвела глаза и неровным голосом произнесла: — Ты держал в руках. Я подумала… — Меня защищает магия рода. Тебя — пока нет. Смысл последних его слов она не поняла. Малфой перехватил ее руку и вдруг переплел их пальцы. Провел подушечкой большого по тыльной стороне ее ладони и поднес запястье к губам. Гермиона замерла. Она больше не дышала, она вся собралась в одну точку на чувствительной коже. — Ты когда пришла с Геллером, я подумал, что сошел с ума, начал бредить. — Он прикрыл глаза и коснулся губами запястья. — Я так тебе благодарен за те минуты. Глаза защипало, дыхание сбилось. Гермиона всхлипнула как-то жалко и безвольно. — Малфой, зачем ты… — Она потянула руку на себя. — Мне же тоже больно. Я же тоже человек. Я ничего не жду, не нужно меня благодарить. — Она снова всхлипнула. Руку ее он не отпустил. — Ты можешь жить так, как хочешь. Все, чего я хотела, — простого человеческого разговора. Хотя бы через пару дней после освобождения, хотя бы через неделю. Но это демонстративное пренебрежение на протяжении двух недель… Малфой замер. Резко выдохнул, приблизился и вдруг обхватил ее лицо ладонями. — Все эти две недели… Нет, — он свел брови, — с того дня, как ты уехала, я делал все для того, чтобы однажды идти с тобой по Косому переулку и не ловить косые взгляды, как бы по-идиотски это ни звучало. От его взгляда все внутри дрожало и вибрировало. — Я хочу смело входить в Министерство и заходить в твой кабинет, я хочу приходить в дом твоих друзей, и чтобы их не колотило от ужаса, я хочу быть с тобой в любом месте этого мира и знать, что никто не удивится твоему выбору. Там мне было что тебе предложить. Здесь, — его губы изогнулись в кривой улыбке, — ты мирилась бы с моей репутацией беглого Пожирателя. А это не для тебя. И не для меня. — Малфой опустил руки и отступил на шаг. Он наклонил голову и прищурился, изучая ее. Мир перевернулся. Снова. И теперь Гермиона растерянно смотрела в одну точку, с трудом осознавая, что все еще находится в своем теле. — Почему ты мне никогда не веришь? — Его голос изменился, в нем засквозило усталое отчаяние. — Почему всегда сомневаешься во мне? Не доверяешь. — Он разочарованно хмыкнул и запустил пальцы в волосы. — Мне казалось, там, в Дублине все между нами было понятно. Прозрачно. Я… — Он вздохнул и сдавленно сглотнул. Замолчал. — Я знал, что это неправильно, что ты наверняка в бешенстве, но решил, что смогу объясниться, когда придет время. — Он провел зубами по нижней губе. — Потому что намного больше я боялся быть в твоих глазах жалким и слабым, тем, кого ты побежишь спасать. Я готов был выдержать сотни твоих обвинений, стерпеть десяток пощечин, но не оставаться для тебя тем, за кого приходилось оправдываться. Почему она никак не могла поверить, что человек, которого она любит, любит ее в ответ? Что он готов сделать для нее то, что не стали бы другие? Потому что она однажды услышала, что любить — это вложить в руку другого нож и повернуться спиной. Она повернулась, но каждую секунду ждала, что этот нож в нее вонзят, и уже мучилась фантомными болями. Взгляд Гермионы выхватил несколько камней, засветившихся сильнее, чем раньше. Один из них пульсировал в унисон биению сердца. Ее. Или его. Если его сердце сейчас билось так же отчаянно. — Наверное, есть то, что нельзя изменить. — Он опустил голову и безвольно кивнул. И этот кивок поднял в Гермионе что-то давно подавленное. Опаленное, но живое, животное, необузданное. Малфой стоял напротив и выглядел расстроенным, даже раненым, смиренно принимающим несправедливость этого мира. Только вот раненым здесь был не он. Щеки запылали, ладони вспыхнули. Гермионе захотелось вцепиться в него и заставить пережить все, что пережила она за эти недели. Когда прислушивалась к шорохам в надежде, что это Малфой стучит в ее дверь, а не ветка бьет в окно, когда боялась забыть телефон, на случай если он позвонит, когда каждое утро судорожно проверяла почту. Все это время он час за часом выстраивал свою новую репутацию, строго по написанному плану. А она заламывала руки, чтобы не разреветься. — Ты хотя бы раз задумался, что чувствовала все это время я? — Ее сдавленный шепот походил на шипение. — С того дня, как ты появился здесь, с той минуты, как возобновили дело, я винила себя в том, что память вернулась к тебе раньше. Хотя знала, что она вернулась бы и без моей помощи. — Воздух с шумом вышел из ее легких. — Я металась от страха потерять тебя к непониманию, как помочь. И у меня не было месяцев на осознание и подготовку, которые были у тебя, — ты забросил меня в пекло с размаху. — Она облизнула пересохшие губы. — У тебя был план? — Она зло усмехнулась. — Как славно. Жаль, что я об этом не знала и мне оставалось только прокручивать в голове все варианты твоего ужасающего будущего. Гермиона замолчала только потому, что ей перестало хватать воздуха. Она шагнула вперед, с трудом сдерживая желание сдавить его шею. Малфой застыл. Не дышал и не двигался. Она шагнула еще ближе. — Как я была счастлива, когда Гарри устроил ту встречу в Преториуме, как я впитывала каждую ее секунду, старалась запомнить твое лицо, запах, тепло руки. — Она прикрыла глаза ладонью. — Мне просто было так плохо без тебя и страшно за тебя. — Глаза защипало. — А потом тебя отпустили, но лучше не стало. — Гермиона рвано выдохнула, справилась с эмоциями и убрала руку от лица. — Я не могла понять, почему я настолько мало для тебя значила. Не заслужила даже сообщение на телефон, даже записки на клочке пергамента. Ты все успел, — она замотала головой и истерично рассмеялась, — всем угодил, со всеми подружился. Только пока ты начищал свои доспехи, я давилась слезами в темноте и презирала себя за собственную ничтожность. Малфой открыл рот, видимо, чтобы что-то сказать в свое оправдание, но Гермиона прерываться была не готова. Сердце грохотало в ушах, пальцы дрожали. Прямо сейчас она чувствовала себя сильной, способной бороться за себя, требовать уважения. Почему-то только сейчас к ней пришло осознание, что если бы она сама не обрекла себя на недели безмолвного ожидания, то уже давно прижала Малфоя к стенке и заставила отвечать. Если бы только в ней хватило решимости закончить это мучение раньше, а не продолжать его бесконечно, лелея надежду, она нашла бы способ поговорить с Малфоем. — И теперь ты решил, что готов? — Она вздернула подбородок. — Теперь все идеально? Теперь перед тобой открыты все двери, и ты, наконец, готов впустить в свою дверь меня? Почему у тебя есть право хватать меня и тащить в этот чулан, набитый ведьмиными камнями, вываливать свою правду, ждать моего понимания, а у меня нет права не верить тебе? Уголок его губ дрогнул. — Каждый твой шаг напрочь эгоистичен. — Она надавила сильнее. — Ты знаешь, как лучше для нас обоих, и действуешь без оглядки. — А разве ты действовала по-другому? Ей понадобилось не меньше полминуты, чтобы понять, о чем говорит Малфой. Гермиона сглотнула, открыла рот, но ответить не успела — ее порыв перебил Малфой: — Ты ведь могла еще раз изменить мою память и исчезнуть. — Его голос охрип. — Не ставить меня перед выбором, не заставлять переживать все заново, не вручать магию, которой снова пришлось учиться управлять. Но ты тоже сделала выбор за нас обоих. Почему? Потому что не хотела его терять. Ком подкатил к горлу — не вдохнуть. Руки онемели. — Перенеси меня, пожалуйста, обратно. На кухню Поттеров. Мне нечем дышать… — Гермиона схватила ртом воздух и успела почувствовать только, как холодные пальцы Малфоя сжали ее запястье. А в следующую секунду в глазах потемнело. Ноги коснулись плитки, в нос ударил запах еды. Ее кто-то бережно держал за плечи. Малфой. Посреди кухни стояли разъяренный Гарри с красными пятнами на щеках и не менее взвинченная Джинни. И больше никого. Наверное, это было знаком, что об исчезновении Гермионы они никому не сказали. Малфой подошел к Гарри, что-то сбивчиво сказал, тот сдержанно ответил и ткнул ему в грудь палочкой. Малфой палочку отвел одним пальцем. Кивнул Джинни. На Гермиону даже не взглянул. Развернулся и вышел. Все это она наблюдала сквозь пелену собственных мыслей, будто сквозь мутное стекло. Джинни подошла ближе, что-то произнесла, встряхнула Гермиону за плечи. Нужно было что-то ответить. — Все в порядке, все… — Гермиона вдохнула полной грудью и посмотрела на Гарри. — Я сейчас уйду. Мне очень сильно нужно. Мы с ним не договорили. Никак не можем уже столько лет. Я, — она перевела взгляд на Джинни, — я тебе все обязательно расскажу, — порывисто сжала ее предплечье. Гермиона вышла за порог дома на Гриммо и попала в вязкое облако тумана. Влажный воздух лизнул ее щеки и шею, проник под тонкую ткань платья, коснулся ног. Она двинулась вперед, плохо понимая, куда идти дальше — в отличие от Малфоя Гермиона о нем не знала ничего: ни где он остановился, ни как его найти. Она шла по тропинке к дороге и вдруг смутно различила темный силуэт. Он стоял неподвижно, будто окоченел. С опущенной головой, опущенными плечами. В носу защипало. Гермиона прибавила шаг, стуча каблукам по плитке. Он ожил. Выпрямился. Поднял голову. Обернулся. Она настигла его в секунду. Вцепилась двумя руками в лацканы пиджака. — Решил снова сбежать? — рвано выдохнула, пытаясь отдышаться. — Решил дать тебе время. — Его щеки пылали. Малфой совсем не был так спокоен, каким хотел казаться. — О, ты дал мне его больше чем достаточно. Я почти захлебнулась им. — Ей хотелось прижаться, почувствовать грудью, животом, что Малфой здесь, с ней. Что он не призрак и не смутное воспоминание. — Ты спросил меня, почему я не смогла снова стереть тебе память? — Губы ее истерично искривились. — Потому что я не хотела терять тебя, не могла. Мне не нужен чистый лист, Малфой. Я хочу помнить все, что было между нами, хочу помнить, сколько боли и испытаний каждый из нас прошел. И хочу, чтобы это помнил ты. Он рывком прижал ее к себе, обхватил ладонью шею и приблизился к губам. — Я тоже хочу помнить. И как ты держала меня за руку в Преториуме, и как смотрела с ненавистью в мэноре. И как желала мне смерти — тоже хочу. Холодный воздух ворвался в легкие, сковал горло. Гермиона сдавленно произнесла: — Я сидела и смиренно ждала, когда ты придешь ко мне, потому что могу бороться за других и почти никогда за себя. Я не верю, что меня можно любить всю целиком, без условностей, без желания изменить, исправить, переделать. Я так много сомневаюсь… Он прошел по ее лицу жадным взглядом, будто вбирая, впитывая в себя то, что видел. — Ты моя, Грейнджер. — Рот обожгло его дыханием. — Умная, эгоистичная, противоречивая, смелая и невероятно раздражающая. Я хотел быть чистым перед всеми, правильным, исправившимся, но перед тобой я такой как есть. Ты единственная, кто знал меня в трех мирах. И во всех трех мирах я схожу по тебе с ума. Он притянул к ее к себе. Коснулся губами губ, прижал так надолго, что Гермиона перестала дышать. Они не двигались, не гладили друг друга, не ласкали. Они стояли посреди улицы, укутанные туманом, и проживали секунду, в которой сошлись воспоминания и надежды. Их воскресшие мечты.