Моя несбывшаяся тайна

Последние недели Малфой снился ей почти каждую ночь. Измученный, окровавленный, преследуемый или ею, или кем-то намного более зловещим. Он никогда не принимал свой облик, но Гермиона всегда знала, что под личиной пса, ястреба, мантикоры, скрывался именно Малфой. Она просыпалась в холодном поту и еще долго не могла унять бешено колотящееся в груди сердце. Притворяться, что твоя жизнь имеет смысл, становится невыносимо трудно, когда ты хотя бы на секунду по-настоящему этот смысл обрел. Или потерял. Если он у тебя был. Не веря себе, Гермиона осознавала, что возвращение Малфоя выбило из нее и воздух, и беспомощность. Мысли собрались, встряхнулись, взбодрились, двинулись к единственной цели: спасти Малфоя от Азкабана. Спасать у нее всегда получалось лучше всего: не себя — других. У Малфоя, наверное, наоборот. Возможно, его адвокат хорошо знал, как управлять эмоциями и чувствами людей, возможно, волшебное общество истосковалось по резонансным событиям и героям недавнего прошлого, но появление Малфоя на страницах газет было встречено не яростью и злостью, а вожделенным интересом. Его сравнивали с внезапно воскресшим фениксом, романтизируя и исчезновение десятилетней давности, и решительное появление в стенах Министертва. Ему сопереживали, его жалели, а иногда даже восхищались. Не его поступками, а образом раненого, но не сломленного; темного, но не сердцем — тенью, отброшенной его родителем. Гермиона разглядывала колдографии Малфоя в «Ежедневном пророке» и удивлялась, как легкая худоба только подчеркнула острые скулы, а тени под глазами дополнили образ измученного несправедливостью героя. Отросшая челка падала на лоб, он нервно отбрасывал ее длинными пальцами и смотрел прямо в объектив. В эту секунду казалось, что взгляд Малфоя предназначался тому, в чьих руках сейчас газета. Гермиона вздрагивала и терялась в чувствах. Иногда ее пугала мысль: тот человек, который открыл ей дверь в Дублине несколько месяцев назад, исчез бесследно. И теперь на его месте появился кто-то, кто едва заметно улыбался и пронзал острым взглядом. В тот первый день, когда Малфой появился в стенах Министерства, Гермиона едва не провалилась в панику и самоуничижение. Но уже утром следующего дня смогла взять себя в руки. Довольно быстро она поняла, что Малфой выбрал единственный путь снять с себя обвинения, а не остаться под их тяжестью навечно. Он выбрал пройти через следствие и суд, но получил шанс очистить свое имя. К имени, скорее всего, прилагалось имущество Малфоев, но в этом Гермиона уверена не была. Через пару дней ее вызвали на ленивый, почти формальный допрос, который вел даже не Долиш, а Френсис Смит — отец их однокурсника Захарии. Те же вопросы, почти те же ответы, что и десять лет назад. Еще несколько ироничных замечаний о живучести Малфоя, на которые Гермиона ответила скованным смешком. Ее знобило от волнения, от мысли, что собственные показания могут повлиять на судьбу Малфоя больше, чем ей казалось, от осознания, что, измени она ему память снова, оставь ему жизнь Фоули, — Малфой сейчас сидел бы на своем оливковом диване или флиртовал бы с медсестрами. Но если быть честной с собой до конца — Гермиона едва ли жалела о совершенном. Однажды она осознала одну малоприятную истину: в стремлении переписать ошибки прошлого мы можем представлять, как сделали бы другой выбор, сказали нужное или промолчали, если бы нам только дали шанс прожить этот момент заново. Но разница между нами сейчас и тогда только в знании результата. Не зная его, мы бы приняли то же решение. Мы исходили бы из того опыта, из того страха, из тех эмоций, которые жили в нас в ту секунду. В середине сентября в еженедельнике «Волшебное время» о Малфое вышла статья на целый разворот. Автор статьи — Патриция Скитер — племянница Риты Скиттер, провела журналистское расследование и на несколько дней погрузилась в магловское прошлое Малфоя. После этого внимание к нему приобрело странный, почти фанатичный характер. Он стал не просто Пожирателем, а магловским врачом — талантливым и успешным, уважаемым коллегами и случайными знакомыми. Привлекательная внешность, загадочность, немногословность, холодный прямой взгляд и метка, которая новому поколению волшебников казалась скорее будоражащим напоминанием о тьме, чем знаком истинного зла, сложились воедино и создали манящий образ. Все это, очевидно, играло в пользу Малфоя. Так считала сознательная часть Гермионы. Но эмоциональная и отчаянная ее часть не желала делить Малфоя ни с кем. Даже его образ, даже мысли о нем. Тем сложнее было делать вид, что Малфой и все, что с ним связано, волнуют ее мало: любой интерес воспринимался окружающими как жгучее желание Гермионы запрятать Малфоя за стены Азкабана и совершить возмездие. Правду знали только Падма и Гарри.

***

Гарри двигался вперед уверенно: не сбавляя шаг, не хватаясь за поручень, казалось, даже не глядя под ноги. Гермиона успевала за ним едва. Тусклый свет покрытых жемчужной паутиной фонарей только намекал на границы ступеней, и пальцы судорожно искали опору, скользя то по шершавой стене, то по гладким, чуть липким перилам. — Люблю это место, — не оборачиваясь произнес Гарри. — Иногда хочется помолчать в тишине. Здание архива Аврората Гермиона знала плохо. Она была здесь только однажды, когда пришлось искать данные о магическом происшествии, случившемся больше века назад в Уэльсе. Тогда у нее тоже был проводник, и Гермиона десяток раз поблагодарила себя за то, что не отказалась от его помощи. Официально архив перестраивался семь раз, но ходили слухи, что стройка не заканчивалась никогда: за глухими стенами появлялись кабинеты, лестницы меняли направления и иногда упирались в стену, а там, где еще месяц назад слышалось шуршание пергамента, теперь стояли пустые полки. Разобраться в этом лабиринте мог только тот, кто был готов посвятить свою жизнь служению прошлому. И такие люди всегда находились. Гарри к ним, конечно, не относился. Крутая винтовая лестница закончилась высокой, испещренной узорами дверью. Гермиона не сразу поняла, что вырезаны на ней фигурки людей, каждый из которых принимал странную, неестественную позу и всегда держался за голову. После двух взмахов палочкой и несложного заклинания, произнесенного Гарри, фигурки зашевелились и зашептали — Гермиона вздрогнула. — Зал утерянных воспоминаний, — усмехнулся Гарри. — Отлично подходит для нашего разговора. Что-то в его тоне Гермионе не понравилось, но переспрашивать она не стала — у них будет достаточно времени для неловких вопросов и таких же неловких ответов. Гарри пригласил ее явно не для теплой беседы. Замок щелкнул — дверь скрипнула, потянуло холодом. Не успели они переступить порог, как в зале зажегся свет. Под высоким сводчатым потолком парили не меньше десятка полупрозрачных кристаллов, наполненных синим огнем. Огонь мерцал, разливался по залу, и Гермионе начало казаться, что все вокруг скрыто под толщей воды. Даже дышать стало труднее. По обе стороны от двери чернели две отшлифованные до блеска обсидиановые плиты. Заклинания сдерживания Гермиона узнала легко — хаотичные воспоминания тысяч волшебников, возможно давно умерших, не должны были вырваться из клетки. Но главное в этом зале — стеклянные стеллажи, за прозрачными дверцами которых жались друг к другу разноцветные флаконы. В каждом из них хранилось чье-то потерянное воспоминание. По спине пробежал холод. — Если тебе покажется, что здесь есть кто-то еще — не верь, — голос Гарри гулко разнесся по залу. — Только воспоминания. Концентрация в воздухе высокая. — Он кивнул в сторону Омута памяти, стоящего по центру. — Они испаряются и остаются здесь навсегда. Скребущее чувство неясного волнения затянулось в груди, подползло к горлу. Гермиона сглотнула, передернула плечами. — Как можно потерять воспоминания? — Гермиона обхватила себя за плечи. — Это улики? Чьи-то допросы? — Чаще всего свидетельские показания, которые не пригодились. Не выбрасывать же. — Гарри невесело усмехнулся. — Иногда их находят на месте преступлений, иногда подбрасывают анонимно, когда не могут о преступлении заявить, но хотят, чтобы о нем узнали. — Он подошел к стеллажу, открыл дверцу и взял темно-синий флакончик. — Никогда не знаешь, что там. — Покрутил флакончик в руке. — Иногда лучше и не знать. — Его лицо на секунду исказилось, еще более пугающе в полумраке зала. Гарри поставил флакончик на место и закрыл дверцу. Он волновался. Не как мальчишка перед свиданием, а как человек, который готовится к неприятному, но важному событию. От этого осознания ладони покрылись липким потом. Последние две недели Гарри был вовлечен в дело Малфоя явно больше, чем хотел того сам. Он участвовал в допросах, читал протоколы, держал Гермиону в курсе происходящего. По его словам, все шло неплохо, да и сам Малфой активно сотрудничал со следствием, но постоянное напряжение выматывало всех. — Гарри, что происходит? Что-то случилось? С Малфоем? — вырвалось само. Гарри втянул носом воздух, казалось, на весь объем легких и резко выдохнул. — Конечно, Малфой. Тебя же больше сейчас ничего не беспокоит… Ей будто влепили пощечину. Звонко, наотмашь. Кровь хлынула к щекам. Гермиона сжала губы и подавила первое острое желание ударить в ответ больнее. На это у нее ушло не меньше пяти секунд. Она сглотнула, облизнула пересохшие губы и отчеканила: — Может, я не знаю, и кто-то еще из наших друзей рискует попасть в Азкабан? — Малфой нам не друг. Неприятно, но честно. — Мы сейчас будем спорить о степени близости? Гарри хмыкнул, обошел Омут памяти, оперся на него ладонями, поднял голову и посмотрел прямо на Гермиону острым пристальным взглядом. — Именно о близости я с тобой и хотел поговорить. — Нервно поправил очки. — Как долго она длится? Этот вопрос Гермиону не удивил. Она его ждала. Еще тогда — в тот день, когда пришла просить Гарри о помощи. Но, наверное, в первые минуты Гарри не мог допустить мысли, что ее и Малфоя связывает нечто большее, чем жалость и сочувствие тому, кто потерял память и себя на долгие десять лет. Виски сдавило тупой болью. Наверное, виной было не только напряжение, но и постоянный, почти незаметный шепот, ползущий со всех сторон, окутывающий сознание туманом. Гермиона запустила пальцы в волосы на затылке и размяла шею. Она устала от сложных разговоров и объяснений, устала оправдываться. И за то, в чем чувствовала свою вину, и за то, в чем никогда себя виноватой не считала. — Я могу впустить тебя в свою голову… — Избавь, — Гарри протестующе выбросил вперед руку и тут же ее опустил. — Меньше всего я хочу блуждать по твоим воспаленным воспоминаниям: мне и своих вполне хватает. Я просто хочу знать, почему я сейчас рискую, чтобы помочь Малфою. — А разве это впервые, когда ты рискуешь, чтобы ему помочь? — Гермиона сняла сумку с плеча, шагнула вперед и опустила ее на ступеньку рядом с Омутом. — Разница только в том, что в Выручай-комнате я тебя об этом не просила. Гарри снова усмехнулся и опустил голову, и в одну секунду на Гермиону навалилась такая усталость, что плечи поникли, а ноги подкосились. Ей захотелось лечь на каменный пол, раскрашенный синими разводами, прикрыть глаза и представить, что все кончено. Что она лежит на дне океана и ждет, когда маленькие рыбки набьют ее плотью свои брюшки. — Ты хочешь знать? — почти прошептала Гермиона. — Я расскажу. Тот вечер в теплице, когда она впервые разговаривала с Малфоем дольше минуты, Гермиона помнила в деталях. И его слова, и свои ответы. И то, как Малфой пытался предупредить Гарри об Амбридж, и то, каким тоном он это сделал. Она не пыталась оправдать его, обелить, она перечисляла события, опуская свои чувства. Гарри незачем было знать, что Малфой размазывал по лицу слезы после того матча по квиддичу, и тем более ему незачем было знать, что Гермиона еще долго чувствовала вкус этих слез на своих губах. Она не сказала, что ловила его взгляды в Большом зале, но сказала, что Малфой предупредил Добби и помог Отряду Дамблдора не попасть в руки Амбридж в полном составе. Конечно, не рассказала, как едва заметное касание пальцев пускало по телу ток, как она ненавидела Малфоя и одновременно с тем надеялась, что ничего плохого с ним не случится. Одно важное, страшное и болезненное Гермиона упускать не стала: тот поздний вечер в больничном крыле, который она должна была провести в своей кровати, но вместо этого оказалась в объятиях Малфоя. В ее голосе не было лишних эмоций, но, видимо, Гермиону выдало что-то еще. Она повторила слова, сказанные ею Малфою в Малфой мэноре, которые долго считала фатальными, напомнила, что несмотря на это он вызвал Добби и помог им сбежать. Гарри ее монолог выслушивал молча, не задал ни одного вопроса. И только позволив эху ее последних слов рассеяться, поднял голову и посмотрел прямо на Гермиону. — Почему ты об этом не рассказывала? Она нервно усмехнулась. Сглотнула и посмотрела в сторону. — А ты… — протянула на выдохе, — думаешь, вы выслушали бы меня, поверили и доверились? — Она мотнула головой. — Я сама не знала, можно ли мне доверять или нет. Я вообще, как выяснилось, мало что знала. Гарри сжал губы, челюсти, ковырнул ногтем край Омута памяти и медленно выдохнул, откинув голову. Осознание и принятие давались ему явно нелегко, но он держался. — А Рон? — почти выдавил из себя. — Я думал, ты любила его тогда. Ты же плакала. — Гарри странно наклонил голову. — Или не из-за него? — Из-за него. Гермионе казалось, что она вязнет в тягучей жидкости Омута и никак не может выбраться. В ее прошлом все было так запутано, что теперь узлы тех событий утягивали ее на дно. Если бы тогда она не препарировала свои эмоции и чувства, то сейчас с трудом бы ответила на вопрос Гарри — слишком много сегодняшнего было в ее воспоминаниях. — Я плакала из-за Рона, я любила Рона, я страдала из-за него. — Она едва сдержала ностальгическую улыбку. — Странно, что ты не спрашивал его, почему он путался с Лавандой, когда вроде как любил меня. Не хочешь узнать? Вопрос был ребячеством, Гермиону это уже давно не беспокоило — ей всего лишь захотелось заставить Гарри оправдываться. — Малфой — не Лаванда. Спорить с этим было сложно. — Не Лаванда, — кивнула Гермиона. — Тем более что он жив, а она — нет. Несправедливо, да. Но мир вообще несправедлив. — Она отступила на шаг и сложила руки на груди — так продолжать разговор стало проще. Гарри не нападал, но Гермионе отчаянно хотелось защищаться. Она упустила почти все моменты близости с Малфоем, но Гарри все равно понял, что между ними была не только вражда и холодный расчет. Наверное, ее выдал голос или выражение лица. А, может, взгляд, который она старалась скрыть, надеясь не быть пойманной. Тем более сейчас мысли о Малфое занимали так много ее самой, что проникали даже в прошлое, искажая его. И Гермионе начинало казаться, что даже тогда она чувствовала больше, чем сама себе признавалась. — Это была не любовь, — произнесла Гермиона одними губами, глядя в точку за спиной Гарри. Вспышки эмоций слабо блеснули в сознании. Ей захотелось сесть на ступеньку, опустить голову, зажать коленями уши и продолжить говорить куда-то в пол, рассматривая свои туфли. Но, к сожалению, Гермиона стала слишком взрослой, чтобы избегать себя. Она мазнула взглядом по лицу Гарри и усилием заставила себя не отвернуться. Облизнула пересохшие губы и продолжила: — Мы были двумя напуганными потерянными подростками. Тонущими в своем страхе и беспомощности, случайно столкнувшимися и вцепившимися друг в друга. Не от желания быть вместе, а от ужаса остаться снова поодиночке. — У тебя были мы, — почти перебил ее Гарри. Гермиона задрожала от нервного смеха, который пробил ее тело дрожью. — Ты казался мне бесстрашным. Почти безумным, неуязвимым. Я никогда не видела, что тебя колотит от ужаса. А со мной такое было не раз. — Она все же опустила голову и промокнула тыльной стороной ладони испарину, выступившую на лбу. — А Рон играл в беспечность. Будто квиддич — главное, что его беспокоит. — Она мотнула головой. — Я знала, что это не так, но он никогда бы мне не признался. Он даже за годы нашего брака ни разу не заговорил, как тогда боялся потерять. И нас, и свою семью. Я просто это знала. — Усталый выдох вырвался сам. — А Малфой не боялся бояться. Его так же парализовывал ужас, он так же с ним боролся. И мы как будто в этом соревновались. Иногда Малфой оказывался сильнее. Гермиона приложила ледяные ладони к шее, чтобы хоть немного их согреть. Навязчивый шепот прекратился. Наверное, призраки прошлого жадно впитывали в себя свежие воспоминания, чтобы потом излить их в омут. — То есть он помогал нам из какого-то другого чувства? Не из любви к тебе? — Гарри наклонил голову и прищурился. Он залезал ей под кожу и хотел, чтобы она своим же ногтем сковырнула корки на старых ранах. Все же аврорат добавил к упорству Гарри немного раздражающей деликатности. — Тогда и я спрошу, — Гермиона наклонила голову в зеркальном жесте, — а из каких чувств к Малфою ты вытащил его из Адского пламени? А несколькими минутами позже сбил с ног Пожирателя, который его схватил? Из любви? Из страсти? Из желания быть рядом? — Она подалась вперед — края Омута ощутимо впились в бедра. — Почему оправдываться за свою помощь Малфою должна только я? Стал бы ты так же допрашивать Рона? Наверное, этого вопроса он не ожидал. — Кроме любви есть не меньше десятка чувств, способных заставить человека помогать другому. И даже не все из них благородны. — Своей ухмылкой Гермиона сама себе напомнила Малфоя. — Ты пытаешься понять, что руководило мной тогда. Но намного важнее, что руководит мной сейчас. — Она наклонилась, и прядь волос почти коснулась вязкой жидкости. — И вот это любовь. — Глаза защипало. — Та самая, которой не нужны оправдания.

***

— Я смотрю на него, он — на меня. Вижу, — полные губы Эрика Флипа самодовольно искривились, — трясется весь. Видно, помнит, что я участвовал в битве за Хогвартс. Насколько помнила Гермиона, Эрику на момент битвы едва исполнилось двенадцать. В узком лифте Преториума — Центра досудебного содержания Министерства магии — Эрик казался не просто высоким — огромным и возвышался над Гермионой почти на фут. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо, а не на блестящие пуговицы мундира. Профессор колдомедицины Геллер себя такой глупостью не утруждал. Он стоял рядом и не отрывал глаз от потрепанной записной книжки. Ростом едва выше Гермионы, сухопарый и глубоко пожилой, но с острым, живым, цепким взглядом, который не давал считать Геллера стариком. — И это он еще не знал, что я каждый день имею дело с опасными преступниками, а то точно сбежал бы из бара — пыль бы поднялась. — Эрик зычно рассмеялся и ударил себя кулаком в грудь. — Так что… — протянул, глядя Гермионе прямо в глаза, — если вы вдруг окажетесь рядом со мной в темном переулке — бояться нечего. Я вас от любого защитить смогу. — Молодой человек, — почти перебил его Геллер, — пока вы не отправились в темный переулок, выполните, пожалуйста, просьбу пожилого человека. — Он наконец закрыл записную книжку и убрал ее во внутренний карман твидового пиджака. — Принесите в комнату для допроса стакан чистой воды. Стакан тоже, пожалуйста, найдите чистый. Дорогу к комнате мы найдем сами. Лифт остановился, двери раскрылись, и Гермиона с Геллером вышли. От волнения и тревоги ее бил озноб. Ледяные руки приходилось сжимать в кулаки, чтобы они не окоченели окончательно. Гермиона поправила сумку, сползающую с плеча и на непослушных ногах двинулась за Геллером. Она знала, зачем они здесь, знала, насколько важно для следствия заключение профессора, и не могла отделаться от мысли, что в течение часа судьба Малфоя будет решена. А если она допустила ошибку? Если тогда в Дублине не заметила какую-то малозначительную деталь, которая теперь станет фатальной? К горлу подступала тошнота. — Удивительно болтливый молодой человек. — Геллер поправил круглые очки и огляделся. — Нам с вами, мисс Грейнджер, туда, — он кивнул в сторону длинного коридора. О профессоре Геллере Гермиона слышала немного, но достаточно, чтобы трепетать и от возможности разговаривать с ним, и от перспективы быть им пойманной. Этот человек исследовал память почти шестьдесят лет, и за эти годы именно под его руководством выросло целое отделение в больнице Святого Мунго, где самые безнадежные пациенты получали возможность вернуть себя. То самое заклинание, которое использовала Гермиона для родителей, а Амелия Боунс для Малфоя, когда-то усовершенствовал Геллер. И теперь он должен был подтвердить или опровергнуть слова Малфоя, что память его была изменена десять лет назад и вернулась этим летом. К счастью, профессору был нужен ассистент. К счастью, у Гарри была возможность предложить кандидатуру Гермионы. И за это Гермиона была ему благодарна. После их разговора в том мрачном месте, похожем на склеп, Гарри больше не задал ни одного вопроса. Как будто принял для себя решение — и больше ничто не могло его изменить. — Мне сообщили, мисс Грейнджер, что у вас был опыт использования этого заклинания. — Геллер двигался уверенно, но неторопливо, чуть прихрамывая на правую ногу. — Да, — голос сел то ли от волнения, то ли от долгого молчания. — Я была вынуждена изменить память своим родителям перед началом Второй магической войны. Они маглы, а я… — А вы были ближайшей соратницей мистера Поттера, насколько я помню, — он повернул голову и посмотрел на Гермиону поверх очков. Она кивнула. — И ваши родители согласились? Кровь хлынула к лицу. Этого вопроса Гермиона боялась всегда: он заставлял оправдываться. — Я их не спрашивала. — Она смотрела на носки своих туфель и смирялась с мыслью, что этот человек, мнение о себе которого было для Гермионы важно, прямо сейчас разочаровывался в ней. До нужной двери они шли молча еще почти минуту. За это время Гермиона успела забыть о желании понравиться профессору и целиком погрузилась в мысли о Малфое. О той секунде, когда увидит его так близко, о тех словах, которые должна, но, наверное, не сможет сказать. О том, как он посмотрит на нее и что скажет. А если не захочет видеть и попросит уйти? Она ведь даже не знала, изменилось его отношение к ней или нет, имеют ли еще силу слова, сказанные им в Дублине и громко, и шепотом. Гермиона мотнула головой, отгоняя тревожащую мысль, — сейчас все это было неважно. Комната для допросов оказалась небольшой, но светлой. С выбеленными стенами и большим окном. В своих кошмарах Гермиона видела Малфоя в серых холодных камерах, голодного, замерзшего и истерзанного, но это место не было похоже на тюрьму. Пока Гермиона осматривалась, Геллер уже подошел к окну и посмотрел вниз. — Вы ведь знакомы с мистером Малфоем? — Он подался вперед, почти перегнувшись через подоконник. — Кажется, он тоже принимал участие в войне. Принимал участие… Гермиона едва сдержала смешок. — Мы учились на одном курсе в Хогвартсе. — Она неуверенно переступила с ноги на ногу и поняла, что выдает свое волнение каждым движением. — Дружили? — Геллер задвинул шторы. — Нет. Друзьями не были. — Хм, — Геллер почесал густую бровь. — Я… — он кивнул в сторону окна, — лет сорок назад прямо из этой комнаты наблюдал, как во дворе Преториума сажали дерево. Тощенькое такое, кривое. — Он вытянул вверх длинный худой палец и согнул его. — Через три года оно окрепло, а сейчас выросло так, что скрывает от света нижние этажи. Когда прихожу сюда — всегда на него смотрю. Оно напоминает мне о неминуемом течении времени и жизни. — Геллер опустил голову и посмотрел на Гермиону поверх очков. — А вы здесь впервые? Гермиона кивнула. На лбу выступила испарина — верно, от духоты тесного помещения. Гермиона поправила ворот рубашки и промокнула виски тыльной стороной ладони. Она не помнила, когда в последний раз ей было так сложно совладать со своим телом, убедить, что она справится. Что она сильная, умная, а главное — сообразительная и найдет выход даже из самого запутанного дела. Даже если Геллер что-то заподозрит, даже если поймет, что память вернулась к Малфою под воздействием внешней силы, а не из-за естественного течения времени. Геллер подошел к столу, выдвинул стул и поставил на него портфель. Низко опустил голову и начал что-то старательно искать. Гермиона заметила, что движения его стали плавнее и точнее, как бывает с профессионалами, оказавшимися на рабочем месте даже спустя десятки лет. — Я знал его деда. Интересный был человек. — Геллер прочистил горло. — Сложный, но умел договариваться. — Он не поднимал головы, продолжая копаться в портфеле. — Отец этого мальчика, насколько я понимаю, встал на темную сторону и создал своей семье большие трудности. Верно? — Он перекладывал пергаменты из одной стопки в другую. — Драко тогда сколько было? Семнадцать? Гермиона сглотнула и нервно кивнула. Малфой мог войти в эту дверь в любую секунду — волнение захлестывало. Потом поняла, что ее кивка Геллер не заметил, и ответила голосом: — Да, семнадцать. Едва исполнилось. Звучало ли это как оправдание? Возможно. И Гермиона на это даже надеялась. Надеялась, что Геллер впустит в свое сердце немного сочувствия и смягчится. Он поставил портфель на пол, глубоко вздохнул, отодвинул стул и сел спиной к окну. Положил перед собой руки и уставился в стену. На непроницаемом лице не мелькало ни одной эмоции, и Гермиона успела позавидовать Геллеру. Он умел охлаждать и разум, и чувства. А может, эта встреча была для него всего лишь формальностью и не стоила и секунды переживаний. Геллер не двигался долго, казалось, даже не дышал, и Гермиона уже начала переживать, не стала ли она свидетелем его последнего вздоха. — Мне предстоит вынести свое заключение, которое повлияет на судьбу этого мальчика. И это всегда непросто, мисс Грейнджер. — Его губы напряглись в подобии улыбки. — Семнадцать лет — совсем ребенок. Ручка двери щелкнула. Гермиона вздрогнула и обернулась. В комнату вошел Эрик. В руках он держал стакан. — Ваша вода, профессор. Нашел самую чистую. — Эрик бросил взгляд на Гермиону. — Сейчас приведу и этого… В ушах зазвенело. Глухой стук сердца ударил по ушам. Горло сдавило до тошноты. Вот сейчас все должно было решиться. Гермиона помнила это пугающее замедление, когда пространство вокруг становится одновременно тяжелым и разряженным, будто выдавливает тебя наружу. Когда воздух перестает иметь значение и ты паришь над собственной оболочкой. Дверь открылась шире, и из темноты на свет вышел Малфой. Он выглядел обжигающе настоящим. Таким, каким она его и помнила. Волосок к волоску, туфли начищены. Никакой робы, никаких лохмотьев и впалых от голода щек. Малфой мазнул по ней взглядом и кивнул Геллеру, который уже успел встать и протянуть руку для приветствия. К удивлению Гермионы, руки Малфоя скованы не были. — Здравствуйте, мистер Малфой. Садитесь, пожалуйста, — Геллер указал на стул. Первый глубокий вдох стал почти болезненным — Гермиона схватила ртом воздух и отступила, чтобы Малфой прошел мимо, не коснувшись ее. Она коснуться его желала до зуда на кончиках пальцев. Он неспешно обошел стол, отодвинул стул, поправил полы пиджака и сел. Смотрел он прямо на Геллера, будто Гермионы здесь и не было. — К нашей с вами удаче мисс Грейнджер согласилась мне ассистировать. А проходить то, что вам придется пройти, куда приятнее в компании очаровательной девушки, чем в моей. Так что… Малфой повернул голову, поднял глаза — и время замерло. — Спасибо, Грейнджер, — произнес он охрипшим голосом. По спине пробежали мурашки. Ее парализовало. Ни вдохнуть, ни сдвинуться. Солнце, приглушенное шторой, мягко ложилось на лицо Малфоя, подчеркивая изгибы и впадины: острые скулы, высокий лоб, темные брови, линию губ. Гермиона прилипла к нему взглядом и не могла оторваться. Она хотела обнять его, прижать крепко, вдохнуть запах и поверить самой, что все скоро закончится. Ведь Малфой не врал: его и правда лишили памяти, он и правда начал вспоминать обо всем совсем недавно. За одним исключением — память вернулась не самостоятельно. Ей помогли. Помогла. Но Гермиону мучило и другое: она совсем не была уверена, что прямо сейчас Малфой был бы рад ее объятиям. Она не знала, что переменилось в нем, а что осталось прежним. Остались ли те чувства, о которых он говорил в Дублине, или тогда он все еще находился под воздействием чар, а теперь очнулся? Геллер прочистил горло — резкий звук заставил Гермиону вздрогнуть и отмереть. Она отступила на шаг и отвела взгляд. — Мисс Грейнджер создаст для вас страховочную сеть, чтобы мы случайно не повредили то, что в вашей памяти лежит на своих местах, а я, — Геллер взял стакан с водой и накапал в него жидкость изумрудного цвета, — должен найти признаки изменений. — Он выпил воду залпом. — Простите, — указал глазами на стакан, — я уже стар, а сил уйдет много. Слова Геллера доходили до ее сознания с опозданием: Гермиона судорожно пыталась понять, что выражал взгляд Малфоя, направленный на нее. Сомнение? Опасение? Безразличие? Волнение? Возможно, Гермиона вообще здесь была не при чем, и Малфой думал только о том, что должно было произойти с минуты на минуту. — На вашей памяти должны были остаться засечки — рубцы, которые и помогут подтвердить или опровергнуть правдивость ваших слов. — Геллер достал палочку и зачем-то проверил кончик на остроту. — Процедура малоприятная — скрывать не буду. Скорее даже болезненная. Но я постараюсь сделать все быстро. Мисс Грейнджер, подойдите ближе. Руки ее слегка дрожали. Так жалко и бесхитростно. — Вы правша? — спросил Геллер. Она кивнула. — Тем лучше. Вы, мистер Малфой, дышите глубже и постарайтесь не дергаться. Когда Гарри спросил ее, сможет ли она ассистировать Геллеру, Гермиона абсолютно не знала, что от нее потребуется. Когда узнала — поняла, что ни разу этого не делала. Но шанс увидеть Малфоя, возможно, коснуться, дать понять, что она рядом, что для нее ничего не изменилось и она готова помочь во что бы то ни стало, был слишком ценным. Почти неделю Гермиона учила и практиковала заклинание, чтобы сейчас взмахнуть палочкой над головой Малфоя и покрыть его волосы тонкой серебристой сетью. Малфой даже не дрогнул. Его дыхание было ровным и глубоким. Руки лежали на столе, и Гермиона невольно залюбовалась длинными пальцами. Родинкой на безымянном, которую она хорошо знала. — Что ж… Резкий взмах палочкой, и тело Малфоя окаменело. Он будто врос в стул, прилип ногами к полу, вцепился в столешницу до побелевших костяшек. Гермиона дернула головой, впилась взглядом в Геллера — тот был абсолютно спокоен. Он смотрел на сеть, созданную и поддерживаемую ею, и осторожно проходил узелок за узелком. Плавные точные движения, в каждом взмахе — сосредоточенность. Казалось, Геллер даже не заметил, как его действия влияют на Малфоя. А тот почти не дышал, только от виска по щеке стекла капля пота. Гермиону охватила паника. Геллер не прошел и половины, а дыхание Малфоя сбилось. Стало поверхностным, вымученным. Она сама не дышала. Повинуясь безумному импульсу, опустила руку и коснулась запястья Малфоя. А потом, осмелев, накрыла его пальцы своими и крепко сжала. Он сжал ее руку в ответ. Ей казалось, она чувствует, как там, под подушечками пальцев, под тонкой бледной кожей заполошно бьется его сердце. Как ее страх, тревога, паника, не покидающие тело вот уже несколько недель, встретились с его ненормальной уверенностью, что он со всем справится. Почему-то Гермиона думала о Малфое именно так. Сколько это длилось — она не знала, но когда Геллер вышел из памяти Малфоя и разрешил снять сеть, руку убрала не сразу. Просто не могла разъединить их пальцы и снова оставить его одного. Она следила за Малфоем, замечала, как дыхание его выравнивается и замедляется, как к щекам и побелевшим губам возвращается цвет. Волосы на затылке взмокли, напряженная шея расслабилась, плечи опустились. Гермиона едва заметно выдохнула и отступила на шаг. Из нее самой высосали силы и оставили жалкую тряпку вместо тела. Насколько хуже сейчас было Малфою, она могла только догадываться. Геллер долго молчал — записывал что-то в блокнот, а не в одну из официальных бумаг. Сведенные густые брови почти слились в одну, а очки несколько раз сползали с переносицы, и столько же раз Геллер их нервно поправлял. И Гермионе все это не нравилось. Что-то явно шло не так. Если бы он нашел подтверждение словам Малфоя, то сообщил бы об этом тут же? Или только на суде? Геллер поднял голову, посмотрел на Малфоя и прищурился. — Как вы себя чувствуете, молодой человек? — в его голосе читалось беспокойство. Малфой с шумом выдохнул и сдавленно сглотнул. Смахнул со лба испарину тыльной стороной ладони и тихо произнес: — Терпимо. Грудь сдавило. — Я попрошу, чтобы вам принесли воды. — Не стоит, — Малфой остановил его рукой. — Скажите, что вы увидели. Что напишете в отчете? По ладоням побежал ток. Гермиона стояла рядом с Малфоем и не могла сдвинуться ни на дюйм. В эту секунду она вдруг четко поняла, что все ее страдания об их возможных или невозможных отношениях — ничто в сравнении с тем, что она чувствовала сейчас. Ее страх больше не был страхом отвержения — он был ужасом от столкновения с реальностью, в которой Малфой мог оказаться в Азкабане. Пусть он будет с кем угодно, пусть будет далеко от нее, только в безопасности. И пусть будет счастлив. Геллер поправил очки, бросил короткий взгляд на Гермиону и выпрямился, поправив полы пиджака. — Вы не обманываете следствие, молодой человек. На вашем сознании и правда есть шрамы. — Он свел брови. — Два. — Наклонил голову и поджал тонкие губы. — А должен быть один. Ее бросило в жар. По спине побежала капля пота. Второй шрам был нанесен ее рукой. — Но для вас в этом ничего плохого нет. Главное, о чем меня спрашивало следствие, — изменяли ли вам память и как давно. Здесь все совпадает с вашими словами. — Геллер убрал палочку и принялся складывать документы в портфель, даже не внеся ни одной записи. — Я знал вашу бабушку по линии матери. Удивительная красавица была, скажу вам. Редкий цвет глаз — это у вас от нее. — Он закрыл портфель. — Думаю, нам с мисс Грейнджер пора. Можете попрощаться, а я пока приглашу этого болтуна. Гермиона повернула голову и посмотрела на Малфоя. Он не поднял головы.

***

Двери лифта с грохотом закрылись за спиной. Гермиона нажала кнопку и уставилась на табло переключения цифр. Они отщелкивались с раздражающими щелчками, били по ушам и по нитям нервов одновременно. — Помню, как впервые осознал, что магия — как отпечаток пальца. У каждого уникальна. Гермиона вздрогнула и повернула голову. Геллер потирал подушечкой пальца кольцо-печатку и задумчиво смотрел на тот же циферблат, что и Гермиона. — В простых заклинаниях этого не заметишь, но вот в сложных… — Он перевел взгляд на Гермиону и прищурился. — У вашей сети были особенности, в которых можно заметить определенное… неравнодушие. — Геллер усмехнулся и закашлялся. — Знаете, иногда мои ассистенты так неумелы и грубы, что пациент страдает больше от их сетей, чем от моих манипуляций. Но ваша — другое дело. Почти как вуаль. Сердце глухо билось в груди, ей казалось, что воздуха в кабине лифта отчаянно мало. — Я… — выдавила Гермиона, — много тренировалась. Я ответственный человек и не хотела вас подвести. Геллер медленно кивнул и замолчал. А потом вскинул голову и произнес: — Скажите, мисс Грейнджер, вы только однажды возвращали кому-то память? Если считать ваших родителей за один раз. Язык прилип к небу. Ее бросило в пот, ноги подкосились. Ей показалось, что лифт пустился с свободное падение. Отпираться было бесполезно — Геллер видел ее насквозь. Все, что она могла, — едва заметно отрицательно мотнуть головой.